Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Трегулова мария Олеговна Ф. И. Тютчев и русская журналистика 1860-х годов




страница2/5
Дата06.07.2018
Размер0.95 Mb.
ТипДипломная работа
1   2   3   4   5
Глава II. Связь Ф.И. Тютчева с русским журналистами М.Н. Катковым и И.С. Аксаковым в 60-х годах XIX века 2.1. Тютчев и характер его посредничества между властью и печатью Федор Иванович Тютчев не только размышлял об истории, но и реально воздействовал на ее ход - особенно в последний период его жизни, когда он был тесно связан с министром иностранных дел князем А.М. Горчаковым. Осенью 1857 года Тютчев получает от Горчакова предложение основать и возглавить новое политическое издание в России, которое имело бы влияние на внешнеполитический курс в стране. 27 октября дочь поэта Дарья сообщала в письме сестре Екатерине, что князь А.М. Горчаков предложил их отцу «быть редактором газеты или что-то в этом роде. Однако папа предвидел множество препятствий на этом пути и в настоящее время составил записку ...в ней он показывает всю трудность этого дела».54 Тютчев отклонил предложение Горчакова, написав в качестве ответа записку «О цензуре в России», в которой он объяснял, на каких условиях может согласиться стать редактором журнала или газеты «...нам было жестоко доказано, что нельзя налагать на умы безусловное и слишком продолжительное стеснение и гнет без существенного вреда для всего общественного организма... Даже сама власть с течением времени не может уклониться от неудобств подобной системы. Вокруг той сферы, где она присутствует, образуется пустыня и громадная умственная пустота, и правительственная мысль, не встречая извне ни контроля, ни указания, ни малейшей точки опоры, кончает тем, что приходит в смущение и изнемогает под собственным бременем еще прежде, чем бы ей суждено пасть под ударами злополучных событий»55- пишет Тютчев. Охарактеризовав положение печати в стране, он определяет цензуру не как «руководство», а как «предел»; необходимо не подавлять печать, а направлять ее. Отношения печати и правительства должны быть коренным образом пересмотрены, чтобы оно не лишилось моральной поддержки общества. Тютчев приводит в пример Германию, где до 1848 года власть смотрела на печать как на «неизбежное зло», которому они при всей своей ненависти к нему, вынуждены были покоряться. Однако теперь «стали искать в ней вспомогательную силу и употреблять ее как орудие, приспособленное к их требованиям».56Тютчев призывал «не стеснять свободу прений, но, напротив, делать их настолько серьезными и открытыми, насколько позволят складывающиеся в стране обстоятельства».57Однако, Тютчев полагал, что при существующих отношениях правительства и печати бессмысленно браться за издание журнала или газеты.58Записка Тютчева получила большое распространение в околопечатных кругах, в 1857 году она ходила в рукописных списках,59 но его ультиматум не был принят и он избирает для себя другой путь - путь «закулисного» деятеля на ниве внешнеполитической деятельности России. В 1858 году Горчаков назначил его председателем Комитета иностранной цензуры, в котором он прослужил пятнадцать лет, до самой смерти. Все эти пятнадцать лет Тютчев стремился, по словам В.В. Кожинова, «воспитывать» и направлять Горчакова. Вообще Тютчев не придавал большого значения своей работе в цензуре, наиболее важной задачей для себя он считал свою связь с Горчаковым, возможность влиять на русскую печать и близость к правительству, ко двору и к императору. «Можно без всякого преувеличения утверждать, что поэт буквально не упускал ни малейшей возможности воздействовать на внешнюю политику России».60 Позднее Тютчеву вполне удалось воплотить в жизнь поставленную им перед собой задачу. 21 апреля 1859 года поэт пишет письмо Горчакову, значительная часть которого посвящена вопросу о взаимоотношениях правительства и печати. В письме он выдвигает в качестве «твердой точки опоры» для царя и его министра «просвещенное национальное мнение» печати, противопоставляя его «антинациональным» стремлениям придворно-бюрократических кругов. В конце письма он предлагает министру свои услуги в качестве посредника между властью и печатью: «Я еду, князь, на три или на четыре дня в Москву. Я увижу кое-кого из этих господ... Что хотите, чтобы я им передал».61 Поэт имел в виду знакомых ему московских редакторов и литераторов.62 Неизвестно, дал ли министр Тютчеву какое-нибудь поручение, но он воспользовался «его добровольным посредничеством»63 несколько лет спустя, в 1863 году во время польского восстания. В 1863 году Тютчев сводит Горчакова с московским редактором Катковым. Тютчев, по мнению Кожинова, был тем человеком, который сыграл главную роль для установления связи между Горчаковым и Катковым. «В конечном счете, именно Тютчев свел Горчакова и Каткова, двух влиятельнейших (с точки зрения внешней политики) людей страны и прилагал все усилия к тому, чтобы об они внушали друг другу не что иное, как тютчевские идеи. Являясь чуть ли не единственным посредником между ними, Тютчев преподносил Каткову свои идеи как горчаковские, а Горчакову — в качестве катковских».64 Михаил Никифорович Катков (1818-1887 гг.) был редактором газеты «Московские ведомости» и журнала «Русский вестник». М.Н. Катков прошел долгий и сложный путь. В сороковые годы он являлся учеником и соратником Белинского, в пятидесятые годы был известен как «либерал». В 1859 году он дружески встречается с Герценом в Лондоне, хотя позднее резко разойдется с ним. С годами Катков все более «правеет».65 В 1863 году он на правах аренды получает от Правления Московского императорского Университета газету «Московские ведомости» и становится ее главным редактором. Крупнейший исследователь деятельности Каткова В.А. Твардовская в работе «Идеология пореформенного самодержавия. Катков и его издания»66 считает, что передача газеты прошла не без участия правительства в этом вопросе. По мнению Твардовской, Катков был выбран правительством для того, чтобы негласно влиять на общественное мнение России через одно из подконтрольных ему изданий и таким образом скорректировать враждебно настроенное мнение по отношению к властям. Его издания, считает Твардовская, были официальными, но не казенными, хотя казенные объявления, которые приносили изданиям Каткова немалый доход, можно рассматривать скрытой формой казенного субсидирования.67 Исследователь О.С. Кругликова в статье «Передача газеты «Московские ведомости» на правах аренды М.Н. Каткову в 1863 г. (политический контекст и финансовые условия контракта)» высказывает точку зрения, отличную от точки зрения В.А. Твардовской. По ее мнению, возможность правительственного вмешательства в передачу газеты Каткову документально не подтверждена, а факт публикования в газете казенных объявлений нельзя трактовать как правительственную субсидию, поскольку суммы от этих объявлений были не так высоки, чтобы рассматривать их как давление на главного редактора. Она делает вывод, что «творчество Каткова начала 1860-х гг. неправомерно рассматривать как творчество ангажированного журналиста. Ибо, по крайней мере, в это время правительственных субсидий газете не выделялось».68 Историк Ю.Б. Соловьев в трактате «Самодержавие и дворянство в конце XIX века» также рассматривает деятельность Каткова как независимого общественного деятеля, выразителя общественного мнения. Он пишет, что «катковская газета означала появление рядом с правительством и отдельно от него довольно значительной политической силы... В самодержавной системе появился со стороны самозваный судья правительства. Принимая Каткова во всей своей неистовости, допуская его постоянные нападки на уполномоченных представителей власти самого высокого ранга, власть как бы признавала... что есть такая сила, как общественное мнение, и что ей подсудны государственные дела... Общество в лице Каткова оказывалось в своем понимании выше самой власти, все время сбивавшейся с истинного пути».69 Первый биограф М.Н. Каткова С.Г. Неведенский также отрицал материальную поддержку издателя правительством, иллюстрируя свое мнение публичными отказами Каткова от предложений министров внутренних дел и народного просвещения.70 Как пишет Е.В. Деревягина в статье «М.Н. Катков в «Московских ведомостях. К истории издания», Катков энергично и смело взялся за дело и стал «разить в редакторских передовицах все, что, по его мнению, не соответствовало идеалам и интересам России».71 Его деятельность как редактора всегда оценивалась неоднозначно. Одни считали его прихвостнем самодержавия, называя его «разбойником и мошенником печати», другие же предлагали поставить ему памятник и посвящали ему стихи: «Чей голос слышу я Не Минин ли воспрял, Спасать Отечество вторично силой слова И с высоты Кремля воззванье произнес Нет, это льется речь разумного Каткова!» (П. Взметнев (76 летний старик).72 Катков являлся, по мнению Деревягиной, выразителем интересов самодержавной власти, который, однако, не слепо поддерживал ее, а старался всеми силами укрепить ее, критикуя и направляя по тому пути, который он считал наиболее благоприятным для самой власти. «Целью Каткова было укрепить абсолютизм, желание истребить оппозицию, и он нередко судил само правительство и существующие законы».73 Катков сам себя называл «сторожевым псом, который чует, если что неладно в доме его хозяина». Издания Каткова занимали особое место среди «охранительной» печати, поскольку они идейно обосновывали политику правительства, что отличало их от других печатных органов такого же направления.74 В.А. Твардовская также рассматривает издания Каткова с точки зрения «охранительной» печати, придавая этому термину критическую коннотацию. На ее оценку деятельности Каткова повлияли характерные черты времени, поскольку, в советский период, когда была написана работа, довлела ленинская оценка деятельности Каткова как «оголтелого шовиниста и черносотенца».75 Издания М. Н. Каткова по словам В.А. Твардовской, «являются отражением времени в зеркале воинственно-реакционного охранительного сознания».76 Твардовская указывает на то, что Катков активно влиял на формирование политики в «верхах». «Находившийся вне правительства публицист Михаил Никифорович Катков ... почти четверть века оказывал серьезное влияние на политику самодержавия, не только выражая, но усиливая, а зачастую и создавая мнения и настроения в «верхах», формируя там определенную точку зрения, идейно подготавливая те или иные правительственные меры».77 Не любивший, но понимавший все значение Каткова для самодержавия К.П. Победоносцев признавал, что «были министерства, в коих ничто важное не предпринималось без участия Каткова».78 Катков являлся выразителем идеи необходимости самодержавия в России. Смысл своей деятельности он видел в том, чтобы «стоять на страже прав верховной власти и государства во всем, что касается его безопасности, единства и целостности».79 По словам Твардовской, все проблемы русской истории и русской жизни Катков рассматривал только с точки зрения интересов самодержавной власти, которая мыслилась как основное условие существования русского народа. Катков исходил из формулы, что «единодержавие повелителя требует единомыслия», подразумевая, что все иные течения, отличные от точки зрения самодержавной власти, не имеют право на существование.80 «Московские ведомости» были постоянным чтением императоров Александра II и Александра III, считавших их «своей» газетой. «Катков был и остался крупнейшей публицистической силой самодержавия».81 Влияние Каткова на политику правительства подчеркивает и О.С. Кругликова: «Влияние М.Н. Каткова было... столь значительным, что в бюрократических кругах не без основания рассматривали редактора «Московских ведомостей» и его сторонников как второе правительство, существовавшее рядом с законным».82 Однако, как пишет Г.В. Жирков, «субъективные моменты в характере М.Н. Каткова приводили его к крайностям, переоценке своих возможностей, своей незаменимости».83 А.В. Никитенко писал в своем дневнике: «Московские ведомости мечтают о разделении власти между собою и правительством... Они считают себя всесильными, способными под эгидою московских оваций бороться даже с властью».84 Но, в целом, как отмечает Жирков, «Московские ведомости» были такой газетой, в которой преобладали охранительные тенденции. Она составляла опору власти... и имела большую популярность у читателей». Таким образом, исследователи сходятся во мнении, что газета «Московские ведомости» имела характер «охранительной» печати. Несмотря на разные оценки деятельности М.Н. Каткова, его вклад в развитие русской журналистики огромен. Как пишет Г.В. Жирков, он внес существенный вклад «в развитие отечественной культуры, особенно в развитие журналистики».85 Тютчев, несмотря на некоторую идейную близость к Каткову, никогда не был его единомышленником. Зачастую он критиковал Каткова и отзывался о нем довольно неприязненно. Так, например, он резко критиковал катковскую идею «классического образования», назвав ее в письме к дочери Анне системой «всеобщего отупления».86 В другом письме к Ивану Аксакову он пишет: «Что это за патриотизм, что это за преданность русскому делу, которые, как в последних статьях «Московских ведомостей» всегда готовы жертвовать им своему личному мнимо-обиженному самолюбию»87 Так почему же Тютчев, несмотря на неприятие многих качеств и идей Каткова все же выбрал его издания для своего влияния на внешнюю политику России Исследователь В.В. Кожинов так отвечает на этот вопрос: «Катков сумел завоевать себе право говорить в своей газете такие вещи, которые были безусловно невозможны в каких-либо других русских изданиях».88 В газете Каткова были соблюдены в большей или меньшей степени те условия, которые Тютчев выдвигал как необходимые для создания своего собственного печатного органа. Именно эта возможность влиять на «верхи» и привлекла Тютчева к катковским изданиям. Прямым исполнителем своих замыслов по влиянию на газету Тютчев избирает мужа сестры своей возлюбленной Елены Денисьевой Александра Ивановича Георгиевского. А.Н. Георгиевский (1830-1911гг.) - историк, с 1854 года преподавал на кафедре Одесского Ришельевского лицея. В 1862-1866 годах заведовал отделом внешней политики в «Московских ведомостях» Каткова.89Он познакомился с Тютчевым в 1862 году, приехав в Петербург к сводной сестре своей жены Елене Александровне. Как оказалось, он высоко ценил политические идеи Тютчева. В это время он получает предложение от П.М. Леонтьева, соредактора Каткова, стать одним из ведущих сотрудников «Московских ведомостей». Тютчев горячо поддержал это предложение и в ноябре 1862 год Георгиевский переезжает в Москву и поселяется в доме Каткова. Георгиевский становится деятельным участником газеты. Три или четыре раза в неделю выходят его передовые статьи, которые, по мнению В.В. Кожинова, являлись наиболее весомой частью газеты. Как отмечает исследователь, «многие статьи Георгиевского в значительной мере были … тютчевскими».90 Георгиевский писал в своих воспоминаниях: «насколько мог, я пользовался в своих статьях его сообщениями и даже особенно удачными его высказываниями».91 Таким образом, Тютчев, критически относясь к главному редактору «Московский ведомостей», стремился через своих посредников Георгиевского и Елену Денисьеву, которая также по-своему подружилась с Катковым, вовлечь газету в свою политическую игру, главным объектом которой был министр иностранных дел Горчаков. Другим печатным органом, который Тютчев избирает для своей деятельности «посредника между властью и печатью», была славянофильская газета «День», которую выпускал И.С. Аксаков с октября 1861 года. Главной задачей газеты было формирование славянофильского взгляда на проблемы общественной жизни России. В Первую очередь, этому служили передовые «Дня», автором которых был сам Аксаков.92 2.2. Тютчев и пресса в первой половине 60-х годов ХIX века Одной из основных тем, широко обсуждавшихся в печати начала 1860-х годов было Польское восстание 1863 года. Свое отношение к этому восстанию Ф.И. Тютчев выразил в стихотворении, напечатанном 10 октября в газете «День» И.С. Аксакова: Ужасный сон отяготел над нами, Ужасный, безобразный сон: В крови до пят, мы бьемся с мертвецами, Воскресшими для новых похорон. Осьмой уж месяц длятся эти битвы, Геройский пыл, предательство и ложь, Притон разбойничий в дому молитвы, В одной руке распятие и нож.93 Под «ужасным сном» Тютчев подразумевает само восстание; «восставшие мертвецы, воскресшие для новых похорон» - здесь Тютчев апеллирует к восстанию 1830 года в Польше, которое было подавлено, а новые похороны — это пророчество того, что и это восстание будет подавлено, как и предыдущее. Однако эти мертвецы - это не сам польский народ, а затеявшие восстание шляхта и духовенство, которые мечтали восстановить независимость Польши и отделить ее от Российской империи. С подавлением польского восстания 1830-1831 годов, так же организованного верхушкой, были уничтожены остатки польской самостоятельности. «Польша должна была погибнуть; - писал Ф.И. Тютчев, не самобытность ее Польской народности, чего Боже сохрани! Но ее ложное образование, та ложная национальность, которая была ей привита».94 Тютчев так же разочарован предательством «братьев-славян», в борьбе поляков он видит «геройский пыл, предательство и ложь». Для Тютчева «крамольно-католическая Польша» - фанатическая последовательница Запада и постоянная изменница «относительно своих братий» - славян.95 Подчеркивая степень влияния поляков на оппозицию самодержавию, Тютчев писал: «перестав ощущать себя русскими, становятся не космополитами, а непременно, неизбежно - поляками».96 Врагами русской государственности он считает не «польскую народность», а «польских ксендзов», «польскую шляхту», «польскую эмиграцию», именно они — враги особенные, опасные, сознательные и целеустремленные. Уже после подавления восстания 1830 года царская империя среди польских «верхов» воспринималась как воплощение зла, а борьба с ней выступала как противостояние света и тьмы и этот образ России польские эмигранты, находившиеся на Западе, пропагандировали очень усиленно, создавая антирусское общественное мнение. «Революционеры всех стран, - писал Тютчев — возлагают свои надежды на «возможность крестового похода против России», где «полем сражения послужила бы Польша».97 Тютчев выступил за решительные меры в подавлении польского восстания. Он поддержал назначение М.Н. Муравьева на пост виленского генерал-губернатора и его жесткие действия по наведению порядка в крае. В письме к Э.Ф. Тютчевой он пишет: «Повесили несколько человек в крепости, и эта неслыханная вольность, по-видимому, очень возмутила общество. Говорят даже, что архиепископу Фелинскому было предписано отправиться в Гатчину вследствие его протеста против повешения одного из его близких. Что же касается Муравьева, то он творит чудеса, и положение вещей уже сравнительно изменилось с тех пор, что он там. Траура больше не видно на улицах Вильны, четырнадцать тайных типографий было накрыто... Все-таки это положение вещей ужасно, а это еще только начало. Припадок ярости и сумасшествия всей этой нации представляет что-то невероятное».98 Тютчев воспевает деятельность Муравьева в стихотворении, обращенного к внуку знаменитого полководца А.В. Суворова князю А.А. Суворову, который назвал Муравьева «людоедом». В своем стихотворении поэт пишет: Гуманный внук воинственного деда, Простите нам, наш симпатичный князь, Что русского честим мы людоеда, Мы, русские, Европы не спросясь!.. Далее поэт, восхищаясь деятельностью Муравьева, перечисляет его заслуги в деле подавления восстания, называя его человеком... Кто отстоял и спас России целость, Всем жертвуя народу своему; Кто всю ответственность, весь труд и бремя Взял на себя в отчаянной борьбе И бедное, замученное племя, Воздвигнув к жизни, вынес на себе...99   В этот период Тютчев тесно общается с редактором газеты «Московские ведомости» М.Н. Катковым, который на страницах своей газеты выдвинул требования диктатуры для усмирения восставшего края. Газета «Московские ведомости» Каткова в 1863 году посвящала польскому восстанию каждый номер газеты. Ежедневно публиковались перепечатки из «Русского инвалида», где рассказывались свежие новости о событиях, происходящих в Польше, большинство передовиц газеты так или иначе были связаны с польским вопросом и смежными с ним делами: «дипломатическим походом» западных стран, их призывом к созданию конгресса для урегулирования польского вопроса и т. д. Основная позиция газеты состояла в призыве к скорейшему подавлению восстания. Так, в передовой статье от 23 марта 1863 года автор пишет: «Чем скорее будет прекращено вооруженное восстание поляков, тем будет лучше и для России и для Польши. Дело это лежит на русских войсках, и всякое распоряжение, имеющее целью облегчить и ускорить его окончание, есть важный шаг к разрешению польского вопроса».100 Жесткая позиция Каткова по наведению порядка в крае сблизила его с Тютчевым, который летом 1863 года едет в Москву, чтобы влиятельная катковская газета «Московские ведомости» и аксаковская газета «День» поддержала министра Горчакова в его дипломатической борьбе с западными державами и способствовала решимости министра дать отпор вмешательству иностранных государств в дела России по польскому вопросу. В письме к дочери Анне он пишет, что широко пользуется полномочиями, которыми наделил его А. М. Горчаков, - убеждать москвичей «в его непоколебимой решимости не делать ни малейшей уступки» требованиям европейских держав.101 В Москве Тютчев пробыл с июня по август 1863 г., ощущая себя «чем-то вроде официозного посредника между прессой и Министерством иностранных дел», «между Катковым и Аксаковым».102 Дело в том, что польское восстание вызвало объединение Англии, Франции и Австрии в коалицию против России. Это объединение получило название «дипломатический поход». Непосредственным поводом к нему послужило оглашение русско-прусской конвенции от 27 января 1863 года, которое очень встревожило Запад. Западные державы встали на сторону поляков и требовали от России введение в Польше конституции 1815 года, которая предоставила бы ей автономию. Они направили России оскорбительные дипломатические ноты, к которым присоединились, под давлением крупных держав, почти все страны Запада — Швеция, Италия, Испания, Дания, Голландия, Турция, Португалия и римский папа. Такое посредничество западных держав было встречено как прямое вмешательство во внутренние дела России. В националистических кругах, по словам Пигарева, «с нетерпением ожидали дипломатического ответа со стороны России».103 Возмущенный поэт писал: «И целый мир, как опьяненный ложью, Все виды зла, все ухищренья зла!.. Нет, никогда так дерзко правду Божью Людская кривда к бою не звала!.. И этот клич сочувствия слепого, Всемирный клич к неистовой борьбе, Разврат умов и искаженье слова - Все поднялось и все грозит тебе. О край родной! Такого ополченья Мир не видал с первоначальных дней... Велико, знать, о Русь, твое значенье! Мужайся, стой, крепись и одолей!»104 Тютчев в это время жил в постоянной тревоге, опасаясь, что эта эскалация приведет к новой войне и что правительство может не достаточно твердо ответить на дипломатические ноты западных стран. 27 июня 1863 года он писал своей жене Эрнестине: «Кризис приближается — и грустные мои предвидения могут осуществиться... Вчера Комитет министров должен был собраться, чтобы ознакомиться с ответами на ноты держав. В будущую субботу, 29-го, они будут отправлены. Не более чем через четыре недели неприятельские эскадры могут появиться перед Кронштадтом. Все это ужасно тревожно. — Здесь, как и по всей России, настроение хорошее, но опасаются слабости и непоследовательности правительства. Нечего обманывать себя. Дело идет о самом существовании России. Я ожидаю всего — всего наихудшего — и, чувствуя, что мои жизненные силы и отпущенное мне время на исходе, уж и не надеюсь увидеть тот день, который воссияет после угрожающей нам катастрофы».105 Газета Каткова «Московские ведомости» призвала Россию в лице правительства твердо ответить на западные ноты: «Колебаться ей нечего и невозможно, в виду твердой решимости своего народа стоять за свои исторические права, за свою народность, наконец, за свою веру..., с другой стороны, в виду невозможных требований, несостоятельность которых так хорошо разумеют сами требователи».106 «Нет, не бывало еще примера, чтобы великая держава дозволяла другим державам предписывать ей законы и налагать на нее опеку по делам, касающимся внутреннего управления какого-либо из составных частей ее».107 «Для России и долг нравственный и польза совпадают действовать прямо и решительно».108 «Мы надеемся сообщить нашим читателям ответы нашего вице-канцлера, которые, без сомнения, удовлетворят русское народное чувство и оградят великие интересы Русского государства».109 Газета Аксакова «День» также подвергла резкой критике «дипломатический поход» Запада: «Депеши иностранных держав... формулируют предложения, которых бесцеремонность почти не имеет... «прецедентов» в истории».110 «Ноты иностранных держав получены и уже переданы Русскому вице-канцлеру. Мы надеемся, что ответ России будет тверд, решителен и чужд всего, что было бы похоже на какую-либо несовместную ее достоинству уступку».111 Наконец, 10 июля в газете «Московские ведомости» были обнародованы депеши Горчакова русским дипломатическим представителям в Париже, Вене и Лондоне.112 Тютчев остался доволен ответом Горчакова, на следующий день он пишет жене из Москвы: «...Вчера здесь прочли ответы Горчакова, встреченные здесь с единодушным одобрением. Они написаны с достоинством и твердостью и не оставляют державам иного выбора, кроме как постыдного отступления... Здесь, благодаря моим близким и постоянным сношениям с Катковым, я почти также у источника новостей, как и в Петербурге... Здесь я часто вижу Аксакова, Погодина и других».113 В этот же день Тютчев отправляет другое письмо, князю Горчакову, в котором поздравляет его и выражает свое восхищение его дипломатической победой, напоминая ему и о газете Каткова: «Вы знаете, дорогой князь, что газета Каткова первая обнародовала ваши депеши в подлиннике и в переводе. Вчера, не знаю почему, «Московские ведомости» вышли довольно поздно, не ранее пяти часов вечера. И вот уже в 7 часов на Тверском бульваре, где я обитаю, толпились люди, с оживлением обсуждавшие ваши депеши... Впечатление, произведенное здесь... есть достояние истории и я ...безмерно счастлив, что оказался ему свидетелем».114 Горчаков, как следует из письма Тютчева жене, остался очень доволен отзывом Тютчева115 и, таким образом, Тютчев приобрел для себя возможность еще больше влиять на внешнюю политику страны. Несмотря на то, что и Катков, и Аксаков, выступили с осуждением «дипломатического похода», единства в польском вопросе у них не было. И.С. Аксаков во взгляде на польский вопрос несколько расходился с Катковым, он, в первую очередь, искал нравственную основу для русского владычества в Польше, считая ее народ славянским братским народом: «...в этом деле нам необходимо стоять на почве полнейшей нравственной законности». Необходимо опираться, писал Аксаков «на нравственные обязанности братства». «Для такого нравственного народа, как Русский, необходимо сознание своей безусловной нравственной правоты».116 Потерю Польшей своей государственности Аксаков считает обусловленной внутренними причинами в самой Польше, поскольку она изменила славянскому единству. Падение Польши «было подготовлено внутренним разложением Польского общества, ложного шляхетства и католицизма, изменою ее Славянским началам, гордыней и нетерпимостью польской национальности, ненавистью, возбужденною ею в прочих братских народах».117 Восстание поляков Аксаков рассматривает как противостояние православного Востока и католического Запада, к которому примкнула Польша. Она духовно принадлежит западному миру, встав на сторону вечных противников России и славян. «Во главе Польского восстания стоят латинские ксендзы. Польское восстание приветствуется Романо-Германским миром, как удар, наносимый Славянству»,118 - пишет Аксаков. Запад рассматривает поляков как «оплот Европеизма от Славянизма, как передовая дружина не славянского Запада, как врагов славян».119 «Европа добивается вовсе не безусловной справедливости, вовсе не истины в этом деле, а ослабление могущества России, и выражает в этом случае свою затаенную, закоренелую вражду к миру Славянскому вообще, и к русскому в особенности».120 Западные страны, используя Польшу, «хотят сломить единственную опору Славян, независимую и могущественную державу Славянскую, не поддавшуюся латинству и оставшуюся верной Славянским преданиям - России».121 Угнетенное положение русских в Западном крае Аксаков рассматривает как стремление усилить влияние латинского запада на русские земли и оторвать часть русского народа от славянского мира: «Итак, вопрос сводится к тому, что поляки хотят часть России лишить русской народности и веры, окатоличить и ополячить».122 Катков же в своей позиции опирается на принцип государственного единства, защищает империю с точки зрения государственных интересов самой империи. «Значение великой европейской державы есть для России вопрос жизни и смерти».123 «Все, чего только может желать русский по отношению к польскому вопросу, состоит только в том, чтоб исконные области России, бывшие случайно и временно в соединении с польским королевством, не были подвергнуты ни малейшему вопросу. И чтобы целостность русского государства, созданного русским народом была сохранена во всей его неприкосновенности».124 «Неужели можно было ожидать, чтобы мы, русские, раболепствуя этим осужденным событиям притязаниям, посягнули на целость Русского государства, и пытались бы колебать то, чего не поколебали наши враги».125Польский народ, по мнению автора статьи, может иметь политическую жизнь только в соединении с русским народом, не имея внутреннего потенциала для создания своей собственной государственности: «...а польского народа мы не знаем: он никогда не проявлялся в истории, никогда не имел в ней ни малейшего значения».126 Тютчев отчетливо видел различие взглядов Аксакова и Каткова, о чем свидетельствует его письмо к дочери Анне от 25 июня 1863 года: «Вчера я провел два часа у нашего друга Аксакова и нашел у него вполне разумный взгляд на дело и более действительное понимание вопроса, чем у кого бы то ни было». Точку зрения Аксакова на польский вопрос Тютчев считает «единственно верной и правильной». И далее о Каткове он пишет: «Виделся я также с Катковым и его присными; и хотя его газета пользуется вполне моими симпатиями и я признаю огромные услуги, оказываемые им в настоящее время стране, — Катков, с которым я всесторонне обсудил данное положение, понимает его не так ясно, как наш друг» (Аксаков).127 Как отмечает Пигарев, «Ни со стороны Тютчева, ни со стороны славянофилов полного единомыслия с издателем «Московских ведомостей « не было,.. во многом они существенным образом расходились. Однако в вопросах внешней политики славянофилы близко соприкасались с Катковым и этого было достаточно, чтобы Тютчев считал необходимым всячески поддерживать последнего».128 Тютчев старался сдерживать агрессивный тон катковских статей, особенно касающихся внешней политики. 25 июля 1863 года Горчаков писал Тютчеву, что он видит в Каткове «влиятельного и красноречивого помощника», но его агрессивный тон в обсуждении проблем внешней политики считает противоречащим интересам российской дипломатии. Он поручает Тютчеву передать Каткову его просьбу: ««Прошу вас незамедлительно посетить Каткова, сообщив ему мое желание, чтобы он рассматривал этот визит как мой собственный».129 Катков не внял просьбе и продолжал политику «наступательной войны», как выразился Горчаков. Особенно это не понравилось министру в связи с ситуацией, сложившейся к концу 1863 года и связанной с Наполеоном III, который, лишившись поддержки Англии и Австрии, в попытке создания коалиции против России, выдвинул идею созвать европейский конгресс для выработки новых международных конвенций взамен устаревших трактатов 1815 года. Эта идея провалилась, поскольку ни одна держава, кроме Франции, не была в ней заинтересована. Однако вокруг этой идеи завязалась острая дипломатическая борьба, и Горчаков, предвидя эту войну, считал необходимым соблюдать более корректный тон при обсуждении этого вопроса. «Московские ведомости» посвятили три передовые статьи предложению Наполеона III,130 где газета оценивала его предложение как провокации, которая может привести к войне: «Нет ни одного важного европейского вопроса, по которому конгресс не увеличил бы существующих затруднений. Поэтому те державы, которым дорог мир,… не могут согласиться на конгресс».131 Эти статьи выходят 27, 28 и 29 октября, а 31 октября Тютчев посещает Горчакова, который знакомит его с проектом ответа на предложение Наполеона III. А 1 ноября Тютчев пишет Каткову письмо, где объясняет принципы уклончивой политики России по отношению к Наполеону III: «Все это так — все это не подлежит ни малейшему сомнению, — но, с другой стороны, крайне было бы бестолково и опрометчиво — противно нашему очевидному интересу, — если бы какими-нибудь слишком резкими заявлениями отняли у него всякую надежду на это сближение, убедили его в совершенной невозможности сближения и вынудили бы его признать своим жизненным условием непримиримую враждебность к нам. Через это мы двояким образом обессилили бы себя, во-первых, сосредоточив все Наполеоновы силы против нас одних, — во-вторых, подчиняя нас, через это самое, большей зависимости от других держав… Вот почему кн. Горчаков желал бы очень, чтобы «Московские ведомости», сохраняя за собою полную свободу суждений и оценки, избегали по возможности все слишком резко враждебное, обличающее решительную непримиримость — или, выражаясь словами князя, чтобы — говоря о Наполеоне с полною свободою, не слишком дразнили его».132 Катков прислушался к мнению Горчакова, переданного Тютчевым и в следующей статье по этому вопросу от 3 ноября 1863 года смягчил тон: «Если так, то скажем и мы со своей стороны: пусть же общеевропейская конференция (хотя и конгресс государей) предложенные Наполеоном III, состоятся».133 Тютчев в письме от 6 ноября благодарит Каткова за эту статью: «...вы так верно и удачно определили наше настоящее положение и намекнули, какой программы мы должны следовать. Князь Горчаков был очень доволен статьею».134 Летом 1864 года в печати развернулась полемика по поводу опубликованной в Брюсселе брошюры «Что будет с Польшей» барона Ф.И. Фиркса, который выступил под псевдонимом Д.К. Шедо-Ферроти. Эта публикация была организована антимуравьевской группировкой в России и пыталась обосновать необходимость более либерального управления в Польше и предоставления ей ограниченной автономии. В это время в правительстве существовали две враждебные партии — сторонников ограниченной автономии Царства Польского во главе с великим князем Константином Николаевичем и ее противников, во главе со статс-секретарем по делам Польши Н.А. Милютиным. Поддержку антипольской партии обеспечивал в «Московских ведомостях» Катков. Тютчев выступал на стороне Милютина и Каткова. А.Н. Никитенко вспоминает, что Тютчев считал «примирительную» политику с Польшей «или тупоумием или изменой».135 Он принял близко к сердцу эту петербургскую «драму по польскому вопросу».136 Газета Каткова вступила в полемику с брошюрой Фиркса, ответив несколькими передовыми статьями.137 Автор публикации обвинил Каткова, что деятельность газеты оказалась наиболее пагубной в деле освещения польского вопроса и что именно Катков формировал общественное мнение, негативно сказавшееся на решении этого вопроса. Катков отвечает Фирксу, что обвинения направлены не против него, а против правительства: «Увы, дело совсем не в нас, - атака направлена против нашего правительства. Тактика этих господ состоит в том, чтобы поставить русское правительство между двух противоположных систем. Цель их - возвратить русские дела в ту фазу, из которой они были выведены прошлогодними событиями.... Как назначение генерала Муравьева было совершенно свободным действием верховной власти, так равно и меры, принятые для прекращения мятежа в Западном крае не подсказывались правительству, а принимались им по собственному усмотрению».138 Истинная цель этого памфлета, по мнению Каткова, убедить русских людей, как низко стоит их народность, как они отстали от прогресса и что наилучшим следствием прогресса будет превращение Российской империи в отдельные государства, «которые должны быть чужды друг для друга, а особенно для русского народа».139 Катков намекает также и некие российские силы, на которые опирается польский сепаратизм, имея в виду правительственные сферы. Эти силы, хоть и не являются польскими по национальности, но служат делу развала Российской государственности: «... есть элементы, вовсе не проникнутые польским чувством и чуждые его делу, - элементы, причисляющие себя даже к русским, но на которых польский патриотизм возлагает свои надежды гораздо более чем на польских патриотов».140 В лице автора, выступающего под псевдонимом Шедо-Ферроти, Катков видит те силы внутри страны, которые, призывая к либеральным реформам в Польше, наносят непоправимый ущерб русской государственности и способствуют развалу страны: «...перед нами безличная личность, в которой нет ничего положительно-польского, но в которой оказывается все отрицательно-русское».141 Эти намеки вызвали Каткова вызвали цензурные преследования и штрафы.142 В феврале 1864 года Совет главного управления по делам печати готовился наложить очередные взыскания на газету, в связи с чем Катков заявил, что закроет газету. Это вызвало непомерное раздражение Тютчева. В письме к Георгиевскому он писал: ««Почему эти жалкие посредственности, самые худшие, самые отсталые из всего класса ученики, эти люди, стоящие настолько ниже даже нашего общего, кстати, очень невысокого уровня, - почему эти выродки находятся и удерживаются во главе страны Почему сила обстоятельств не позволяет нам их свалить… паразитические элементы органически присущи Святой Руси… это нечто такое в организме, что существует за его счет, но при этом живет своей собственной жизнью, логической, последовательной и, так сказать, нормальной в своем пагубно разрушительном действии… И это происходит не вследствие недоразумения, невежества, глупости, неправильного понимания или суждения. Корень этого явления глубже, и пока еще неизвестно, докуда он доходит…»143 Георгиевский обратился за помощью к Тютчеву, надеясь на то, что он добьется благоприятного вмешательства императрицы Марии Александровны, которая была в это время в Ницце. «Я, естественно, спешил воспользоваться тем счастливым созвездием, которое образовалось в Ницце, - вспоминал Георгиевский, - и, прежде всего, обратился к Ф. И. Тютчеву с воплями о помощи свыше, подробно описав ему все те истязания и пытки, которым мы подвергались. А вечером 30 декабря я отправил к нему депешу, извещая, что Катков заготовил уже передовую прощальную статью с публикой, и прося его поспешить помощью».144 Тютчев принял деятельное участие в спасении газеты. 1 января 1865 года он ответил телеграммой: «Продолжайте ваши труды».145 В ответном письме к Георгиевскому он пишет: «... конечно, будет употреблено живое усердное ходатайство. Удастся ли оно, это другой вопрос, но, во всяком случае, оно может удастся только при одном условии, а именно - чтобы сам Михаил Никифорович не уступил противнику поля сражения, пока еще есть возможность держаться на нем - а возможность есть…»146 В этом же письме Тютчев дает яркую и точную характеристику тех внутренних сил в России, которые объединились в одну «антирусскую коалицию» и составляют ядро внутренней русофобии: «Что у нас теперь воочию совершается.. Мы видим теперь в России, как все элементы, или нерусские по происхождению, или антирусские по направлению, чуя какую-то им общую беду, силятся совокупиться в одно целое, в одну разнородную, но кой-как сплоченную массу... В состав этой коалиции вошли, вопреки своей разнородности, и польская шляхта, и остзейские бароны, и петербургские нигилисты, штатные и заштатные». Они объединились, по мнению Тютчева, для противодействия все более созревающему русскому самосознанию, которое окрепло не без деятельного участия газеты «Московские ведомости». «А кто более всех содействовал этому самосознанию русского общества Кто и теперь служит ему лучшим органом, кто, как не «Московские ведомости» Газета выступила против брошюры Шедо-Ферроти, в которой был сформулирован принцип «безнародности верховной русской власти, т. е. медиатизация русской народности». «Московские ведомости» воспротивились этому; они не согласились на такое охолощение русского начала».147 В передовой статье «Московских ведомостей» от 13 января 1865 года, которая была посвящена «политическим партиям и борьбе между ними», Георгиевским были воспроизведены основные мысли, высказанные Тютчевым в письме к нему. Георгиевский пишет: «Что в России существуют враждебные к ней элементы, и притом не только на окраинах, но и в недрах ее, и что эти элементы рассчитывают на успех, это, по несчастью, отрицать невозможно... Несмотря на всю их разнородность, мы не поручимся, чтобы между ними... не могла образоваться довольно серьезная коалиция... Программа подобной коалиции уже составлена; она очень ловко изложена в известном памфлете Шедо-Ферроти: «Que fera-ton de la Pologne» Около этой программы... могут очень удобно сгруппироваться все неприязненные России элементы; к ней легко могут примкнуть все пагубные для Русского народа и для Русской державы стремления, где бы и в каких видах они не проявлялись». Что же составляет сущность этой программы - спрашивает автор. А «сущность ее составляет учение о том, что русская верховная власть не должна быть русскою на всем пространстве Русской державы, что она должна быть польской там, где преобладают Поляки, - немецкою, где царствуют Немцы, шведскою, где первенствуют Шведы, и т. д. Эта безнародность... верховной власти в России не была ли бы, в сущности, и в дальнейшем своем развитии, полным разложением Русского государства на составные его части... Не значило ли бы это медиатизировать русский народ»148 Эта идейная борьба, развернувшаяся на страницах газеты, дала свои плоды. Тютчев в письме к Георгиевскому от 2 июня отмечает эпизод, который свидетельствовал об ужесточении позиции власти по отношению к Польше. Александр II принял поляков, приехавших в Петербург «по случаю кончины наследника» и обратился к ним с речью, в которой дал четко понять, что не допустит автономии Польши. Тютчев по этому поводу пишет: «Вероятно, вам уже известно в Москве, как разыгралась здесь драма по польскому вопросу… Она кончилась совершенною победою Милютина, вследствие высшей инициативы. В том же смысле была и речь, обращенная государем к... польским личностям из Царства... Сказанные им слова были крайне искренни и положительны. На этот раз интрига была расстроена и повела только к полнейшему сознанию и обнаружению державной мысли».149
1   2   3   4   5

  • 2.2. Тютчев и пресса в первой половине 60-х годов ХIX века