Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Трансформация евангельской легенды в русской литературе ХХ века




Скачать 80.43 Kb.
Дата01.07.2017
Размер80.43 Kb.
Трансформация евангельской легенды в русской литературе ХХ века
Канонический сюжет Евангелия о земной жизни Иисуса с кульминационным эпизодом предательства Иуды и крестных мук в ХХ веке стал идеальной канвой, на которую накладываются новые акценты, трансформирующие исходные коллизии, пересоздающие традиционную сюжетную линию, позволяющие по-новому трактовать классические образы. Подобные тенденции переосмысления Евангелия возможны ввиду строгой сдержанности, благородного минимализма первоначального материала, в том числе малофигурной композиции текста. Ее можно воспринимать как универсальную систему, в которой «отражается век и современный человек».

Для выявления тенденций в трансформации евангельского текста, следует остановиться на нескольких художественных произведениях, написанных с некоторыми временными интервалами, например на повести Леонида Андреева «Иуда Искариот», романе М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита» и рассказе Юрия Нагибина «Любимый ученик».


Во-первых, показательно, как повлияло на модификацию иконного сюжета историческое время, проживаемое авторами этих произведений.

Леонид Андреев закончил своего «Иуду Искариота» в феврале1907 года, отразив, так или иначе, эпоху первой русской революции – время агитаторов, провокаторов и предателей. Соответственно в качестве провокатора перед читателем предстает Иисус, методом психологической манипуляции сподвигающий Искариота на предательство, соответственно «предателем поневоле» становится Иуда, а агитаторами, в той или иной степени, воспринимаются и Иуда, и Иисус, и ученики: речь идет об эффективности методов агитации. Кроме того, в этот же период творчества писателя формируется идея писателя о целесообразном развитии бытия: для того чтобы мир развивался гармонично, необходимы светлая идея, объединяющая человечество (учение Христа), возвышенные умы, «продвигающие» идею в массы (Иуда? Ученики? – здесь просматривается важнейший в годы русских революций вопрос о революции и интеллигенции») и сам народ.

Михаил Булгаков создавал свой «закатный» роман в сталинскую эпоху (1929-40 гг.), - следовательно, эпицентром произведения становится тема власти и порождаемого ею страха, а ключевыми словами можно считать записанное в манускрипте Левия Матвея «… большего порока… трусость».

Юрия Нагибин написал «Любимого ученика» в тот период, когда в российском обществе происходило переосмысление истории советской эпохи. Писателя, очевидно, привлекала проблема соотношения обреченной частной человеческой судьбы и «громадья» советских планов, нечто наподобие высказанного Андреем Платоновым: «Вся трагедия моего поколения в том, что оно дважды становилось строительным материалом, а не целью…».

Во-вторых, исходя из цели отразить характер эпохи, каждый автор по-своему перераспределяет смысловую нагрузку образов и наделяет героев весьма своеобразными портретными характеристиками.

Так, образ Христа в повести Андреева «затенен», почти бестелесен, на авансцену повествования выступает образ Искариота с ярко выраженными портретными характеристиками: «Короткие рыжие волосы не скрывали странной и необыкновенной формы его черепа: точно разрубленный с затылка двойным ударом меча и вновь составленный, он явственно делился на четыре части… двоилось так же и лицо Иуды: одна сторона его… была живая, подвижная… на другой же не было морщин, и была она мертвенно-гладкая, плоская и застывшая». Портрет Иуды воссоздает внутреннюю раздвоенность героя, «шум кровавых и беспощадных битв» в душе героя: он не может найти методов борьбы, пропорциональных высоким целям миростоительства, и с ужасом понимает, что, кроме предательства, нет действенных способов реализовать идею Иисуса. Не случайно андреевские Христос и Иуда соразмерны: они одного роста, они с полуслова понимают друг друга. Эту общность сам Андреев подчеркивал не только в тексте повести: дочь писателя Вера Андреева в книге воспоминаний «Дом на Черной речке» описывает созданную отцом картину, изображающую двух героев повести. Чем дольше вглядывался зритель в лица Иуды и Иисуса, тем более обнаруживал общее в обезображенном, нечеловеческом облике одного и одухотворенном, возвышенном другого.

В булгаковском романе главным фокусом повествования «ершалаимских» глав становится Понтий Пилат – носитель почти неограниченной власти. Он предстает каменной глыбой «в белом плаще с кровавым подбоем», почти неподвижной («опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при которой болит полголовы»). Та же раздвоенность, что и в портрете Искариота Андреева, та же неоднозначность образа героя, приходящего в итоге к мысли о неправомерности целей и методов. Интересно, что при создании образа Пилата Булгаков опирался на средневековые теософские исследования происхождения и «биографии» евангельского героя, не относившегося к римской патрицианской знати, в Риме считавшегося безродным «выскочкой», заслужившего высокую, но непростую должность («Проклятый город!») военными победами. Для Булгакова было важно усложнить трактовку образа, ставшего главным в «ершалаимской истории». Не случайно Мастер говорит о романе, называя его «романом о Понтии Пилате», а не «романом об Иешуа». Еще один важный вопрос: почему писатель лишает Иисуса и канонического имени, используя древнеарамейскую огласовку имени Христа, и традиционных биографических данных, меняя возраст, сведения о родителях? Для Булгакова стояли остро вопросы взаимоотношений человека и власти, а не человека и веры, и поэтому он превратил «сына бога живого» в бродячего философа с такими верными и такими утопичными представлениями о том, что все люди добрые и что «всякая власть является насилием над людьми и настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти». Поэтому-то и образ Иуды, о котором упомянуто лишь, что он молод и красив и «светильники зажег», носит почти случайный характер и необходим исключительно как параллель к образу Алоизия Могарыча из «московских глав».

В «Любимом ученике» Нагибина смысловым центром является Христос. Автор выстраивает его поток сознания в момент омовения ног учеников, то есть давая не внешний портрет главного героя, а внутренний. И это не случайно: Иисус «обделен» телесностью жизни, к которой прикасался словом, а не плотью. Иуда же показан эмоционально утонченной натурой, а его голова похожа на голову большого доброго пса. Иисус Нагибина мудр и добр, но он «выбрал крест, не обманув Небесного отца», а посему принес в жертву праведника Иуду, и это была «первая жестокая потеря».

В-третьих, еще одна черта текстов, основанных на новозаветном сюжете, касается нового подхода к изображению учеников, воспринимаемых на контрасте с одним из главных героев.

В «Иуде Искариоте» все ученики – антиподы Иуды, они ищут места под солнцем, а не стремятся к истине. В основном они показаны единой массой, лишь в отдельных эпизодах прорисованы Петр и Иоанн, причем прорисованы комически. Впрочем, выделяется Фома неверующий. Именно с ним сближается главный герой, привлеченный его пытливым, беспокойным, но любопытством. Но Фома в оценке Иуды глуп, поскольку не способен действовать, ему никогда не хотелось «поднять землю, чтобы, быть может, бросить ее потом».

В «Мастере и Маргарите» выделен один ученик Христа – Левий Матвей, бывший сборщик податей. Это связано с тем, что, будучи достаточно обеспеченным, хоть и неуважаемым членом общества, он оказывается способным бросить деньги на дорогу и пойти за нищим проповедником, становясь таким образом антиподом Пилата, не способного отказаться от «проклятой должности».

В «Любимом ученике», как и в повести Андреева, необходимы были образы всех учеников и ученики противопоставлены Иуде. Но в отличие от андреевской трактовки они выглядят вполне достойно, их будущие подвиги и мучения заслуживают уважения и сострадания. Тем не менее «предать Христа мог любой из апостолов» (конечно, выполняя волю или просьбу Иисуса, а не по велению сердца), «но лишь один Иуда мог после этого повеситься».

Таким образом, в первую очередь новые интерпретации классического сюжета основываются на новых подходах к оценке героев, переструктурировании всей системы образов.
В евангельских текстах главный акцент делался на высказываниях Христа, будь то отдельные сентенции или целые тексты притч. Необходимо заметить, что каждый автор по-своему воспроизводит речь Иисуса.

У Андреева его слова передаются опосредованно, в чужом пересказе. Например, в сцене метания камней Петр воспроизводит фразу Христа: «Он сказал: а кто поможет Искариоту?» Так подчеркивается «бестелесность», непричастность к жизни Иисуса, его неготовность к борьбе («Он не знает людей, борьбы»).

У Булгакова Иешуа Га-Ноцри высказывается вслух, его фразы по уровню информационной насыщенности и образности напоминают евангельские высказывания Христа. Но, несомненно, самым главным является то, что записано на пергаменте Левия Матвея – в этом своеобразном наброске будущего Евангелия.

У Нагибина Иисус немногословен: распространенному внутреннему монологу противопоставлены скупые фразы, обращенные к ученикам.

Общим является то, что у всех трех автором ученики в основном не вполне адекватно, слишком буквально понимают Христа, говорящего на языке иносказаний. Иешуа сокрушается, что простодушный и малообразованный Левий неверно записывает за ним. У Андреева и Нагибина только Иуда способен до конце понять Иисуса: «И снова ему показалось, что лишь один Иуда понял истинный смысл его слов…» («Любимый ученик»).

Кстати, все три автора, выстраивая повествование, в большей или меньшей степени ориентировались на поэтику Нового Завета. Обилие глагольных форм, в том числе причастий и деепричастий, в настоящем времени, использование присоединительных союзов – все это черты евангельских текстов.

В наиболее чистом, стогом варианте новозаветная поэтика ощущается у Леонида Андреева. В то же время писатель насыщает текст диалогической живописью и сложной системой символов, в основе которой – образ камня – воплощение невыносимого бремени, исступленного подвижничества: три камня составляют имение Иуды, он спускается в каменный овраг, карабкается на гору («Ты еще, проклятая!»). Так показан жертвенный путь трагически прекрасной личности, «поднимающей на кресте любовью распятую любовь».

Булгаков, в какой-то мере придерживаясь ее в репликах героев, отступает от нее в авторской речи – возникает эффект «подсвечивания» мироощущения евангельских героев мироощущением человека другой эпохи. Тот же эффект порождается постоянно выстраиваемой параллельностью двух пространств – ершалаимского и московского, в которых действуют одни и те же законы – доноса, страха перед властью, догмы во имя власти. Отсюда пары героев-двойников: Пилат – Берлиоз, Иешуа – Мастер, Левий – Иванушка Бездомный, Иуда – Алоизий. Таким образом возникает ощущение вечности «ершалаимской истории», повторяющейся из века в век, вечных феноменах догматика, свободного философа, прозревающего ученика и благообразного предателя.

И, наконец, Нагибин, беря за основу поэтику исходного текста, усложняет ее приемом потока сознания, нагромождением метафор, активным использованием эмоциональной лексики, а также весьма впечатляющими перемещениями в будущее: «Может, для того и будет завтрашний день: обратить полузверьевую душу, какой до сих пор обходились, в человеческую? Люди станут другими… Возраст нового человечества пойдет от Голгофы».

И самый важный момент сопоставления: обращение трех авторов к новозаветной истории связано с попыткой ее «русифицировать», на ее модели «отыграть», отразить значимые для своей страны и культуры явления. Наиболее скрыто, «подтекстово» это выглядит у Андреева: в тексте нет ни одной детали, которая прямо указывала на «русскую тему». У Булгакова это целая тенденция романа, представленная на уровне композиции: перифразы в пластах романа «ершалаимском» и «московском», герои-двойники, сюжетные ситуации – все это указывает, что евангельский сюжет, описывая свой драматический круг в вечном стремлении к свету (или покою), повторяется, как повторяется традиционный визит к человечеству нежданным профессором и иностранцем Воландом.



В нагибинском тексте параллель между евангельским миром и русской историей проведена напрямую в связи с судьбой апостола Андрея, который станет покровителем страны, «что возникнет на месте навещенных им диких племен»: «И построят они на своих просторах царство тьмы, второй ад… появятся там поддельные пророки, чудотворцы волею Сатаны… порождая глад и мор».
Трансформация евангельского сюжета, распространяющаяся на переосмысление сюжета в духе новой исторической реальности, новую трактовку образов, поиск новых композиционных и стилистических решений, в первую очередь связана с поиском нового героя – «нового Христа». От времен Достоевского русские писатели и поэты пытаются воссоздать его черты то в споре с великим инквизитором, то в «белом венчике из роз» во главе революционного патруля, то Гамлетом, выходящего на сцену истории, то подследственным Зыбиным с «факультета ненужных вещей». И этот образный ряд, несомненно, будет постоянно обновляться…