Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Толян Леха Ленин Владимир Ильич Полина Анна Корш Персонажи пьесы – остатки людского ресурса бывшего колхоза «Внуки Ильича»




страница1/6
Дата07.07.2017
Размер0.8 Mb.
  1   2   3   4   5   6

Юрий Калинин «Внуки Ильича»

г.Казань (843) 236-26-55, dadura@mail.ru




Юрий Калинин
Внуки Ильича

Действующие лица:


Толян

Леха

Ленин Владимир Ильич

Полина

Анна

Корш

Персонажи пьесы – остатки людского ресурса бывшего колхоза «Внуки Ильича». Двое из них, Толян и Леха, видят названного деда во сне. В первом сне, экспозиционной части, Ильич таков, каким его традиционно представляли в спектаклях и фильмах советского периода. Во втором больной Ленин на минуту вкатывается в бывшее правление колхоза на инвалидной коляске. В третьем он, полон сил, словно только что спустился с альпийских гор с нетерпеливым желанием изменить Россию.

Толян и Леха – обыкновенные выпивохи, и пребывают они, в общем-то, в комедийных обстоятельствах. Однако ближе к финалу им всё обрыдло – но не водка, – а быть комедиографами, их словно потянуло к иному жанру. Но событий, вогнавших их в эклектику, в пьесе принципиально нет. Метаморфоза зависит исключительно от актёрской игры.

Декорация представляет собой бывшее правление колхоза «Внуки Ильича», ставшего жилым помещением для Толяна и его жены Полины. На двери одной из комнат полустёртая табличка «секретарь», на другой прочитывается слово «председатель». Заиндевелое окно. По «глазкам» в окне можно догадаться, что за стеклом кормушка для птиц. Внутри старинная кровать, рукомойник, радиоточка. И стол, покрытый красной материей, вероятно, бывшее место президиума общего колхозного собрания. Действие происходит в самый короткий день в году – 22декабря.

За столом Толян, Леха, Ленин. На столе почти опорожненная бутылка, закуска. Но мы пока этого не видим. А видим и слышим «хор». В стиле «рэп» музыка и слова. Где-то в середине и в самом конце ловко вписываются юные пионерские голоса с одним и тем куплетом: «И вновь продолжается бой…». «Хор» уходит. Толян и Леха за столом подхватывают последние слова: «И Ленин такой молодой…» и повторяют уже одни, отбивая ритм по столу. Ленин слушает в позе, как слушал Герберта Уэллса на фото в кремлёвском кабинете.
Но никто не поможет, сделай это сам,
не Вова, не Ося, даже не Николай,
они для себя копили, тебе плевали в глаза,
мол, закрывайся, молчи, засыпай.

А Ильич мстил за брата, за неоконченный универ,


он, честно говоря, забавный был революционер,
тогда комми являли собой пример горячих браза,
головой из Маркса, кулаками из спецназа.

Но одно дело - молоком писать статьи  в решете


или попирать ногами броневую мощь,
другое - выдавать  пулеметные фуэте
или увозить белокостных в ночь.

К счастью не проедешь, ничего не заплатив,


А красная площадь закрыта на корпоратив.

И вновь продолжается бой,


И сердцу тревожно в гpуди,
И Ленин такой молодой,
И юный Октябрь впереди.

 
Welcome to Soviet paradise, metaphysical hell,


ты что - даже на троне посидеть не успел?
Успел сорвать пару крестов с куполов?
Получить  пулю на пати от эсеровских козлов?

У бога есть пиарщик, у него постоянный тариф,


рук у бога нет, это просто хороший миф,
никто не поможет России, кроме нас самих,
я думаю, это уже программа, хотя, возможно, и дурной стих.

Поскольку наверх стремится и свят, и грязь,


можно жить внизу, ничего не боясь.
И пусть вокруг не хватит даже для глаз красоты -
но ведь Ленин будет жить - ну а ты? 

И вновь продолжается бой,


И сердцу тревожно в груди,
И Ленин такой молодой,
И юный Октябpь впеpеди.
И Ленин такой молодой,
И юный Октябpь впеpеди. (текст для «хора»: Радиф Кашапов)


Леха. Вот так, Владимылич, вмажем, тут уж не без того, чтобы горло не подрать.

Толян. Набор, то есть репертуар, у нас, Владимылич, простой. По случаю и про Вас можем затянуть. Но больше голосим просто так. От души. А уж лясы поточить, это обязательно.

Леха. Хорошо, Владимылич, когда достаточно приняли на грудь, но в бутылке ещё чуть-чуть осталось. Вот как сейчас. Вроде бы ты уже готов, вроде бы у тебя уже нет, а знаешь, – нет, ещё есть, и можешь в любой момент поддать. Но горланим мы или не горланим, а поговорить в такой момент требуется. Мы такие. Мы не из тех, кто дорвался, так уж до капельки. До дна. Нет, Владимылич. Мы не какие-нибудь там…

Толян. А какие мы там?

Леха. А мы не такие. И баста.

Толян. Короче – поём, когда поётся. Как у птичек за окном. Хотят петь – поют. Не хотят – не поют.

Леха. Слышали, Владимылич? У него одно на языке. Всё сводит к одному и тому же. Птички у него, Владимылич, самый любимый народец. Забодал всех своими птичками. Они у него затычка в любом разговоре. Хобби, короче.

Ленин. У меня батюшка, Илья Николаевич…

Леха. Как же! Знаем. Илья Николаевич. В школе проходили.

Ленин. Он в свободное время вытачивал на станочке разные деревянные штучки.

Леха. Во, во. А у этого птички. Он им коммунизм за окном устроил.

Ленин. (смеясь) Коммунизм?

Леха. А то! Всё им по потребностям. А они и радёхоньки. Само собой, за такую житуху они благодарность к нему питают. Концерты устраивают. Чирикают для него. А он и рад. Целый час может на них рот разевать. Дурдом, одним словом. (на окно) Видали? (некоторое время смотрят на оживлённые тени на заиндевелых стёклах).

Ленин. Концерт, значит.

Леха. Для него одного. Он злостный единоличник, Владимылич. Зрителей-то и слушателей больше нет. Да и то сказать. Сколько нас здесь осталось? Раз, два, да обчелся.

Ленин. Что так?

Леха. А делать нечего. Кто куда разбежался. Вот только мы остались. В охранниках.

Толян. Ну, не мы одни. А Оська. Анна. А о Полине забыл?

Леха. Само собой.

Ленин. И что охраняете?

Леха. Две цистерны.

Ленин. С чем?

Леха. Пустые. Уж не помнится, с чем они были. Короче, работёнка – не бей лежачего

Ленин. Это что такое?

Леха. Ну, когда в наличии свободное время.

Ленин. А вот этого, признаться, я никак не пойму. Что такое свободное время? Не знаю. Откуда берётся? Времени не хватает на самое главное. А уж, какое там свободное время!

Леха. О! Есть у нас такой, Владимылич! Оська. Вот о нём Толян только что сказал. Оськой его зовут. Простой такой весь. У него мозги, Владимылич, только в одном направлении могут крутиться. Нет, само собой, масштабы у него не те, чем у Вас. Что там говорить! Но правильно вы сказали – нет у него свободного времени. Потому, если во что врубится, то и зависнет там. Только об одном и будет кумекать. Скажи, Толян?

Толян. Ну.

Ленин. А, согласитесь, должно быть, громадное неудобство доставляют подобные люди?

Леха. Мало сказать так! Мало, Владимылич! У Светки, жены этого Оськи, – хотя какая она ему жена, если давно от него смылась, – так у них сразу возникла напряжёнка. Воспротивилась она.

Ленин. Воспротивилась?

Леха. Не согласилась с его, так сказать, генеральной линией. Категорически! Ты, говорит, есть, но тебя будто и нет. Пришла, говорит, я к тебе ни с чем из Дядино, в Дядино, говорит, от тебя ни с чем и срулю. В отправную, так сказать, точку. Может, говорит, ещё один заход сделаю. Ну, в смысле нового семейного положения. Может, говорит, ещё найдётся какой-нибудь нормальный. Так-то оно так, да где они – нормальные? Никого ж вокруг.

Ленин. Да, трудненько с таким народцем.

Леха. Не то слово!

Ленин. Архитрудно.

Леха. Ещё как архи! Он же не только днём одно и то же в голове держит. Но и ночью. Понимаете?

Ленин. (хохочет) Понимаю.

Леха. Во, он же ненормальный. Ночь, разные ночные занимательные дела, а он, глядь, на кухне формулы рисует. Химические. Натурально, Владимылич. Вот что обидно, Владимылич, котелок у него шибко варит! Да ещё как варит!

Ленин. А согласитесь, товарищи Анатолий и Алексей, в определённых условиях подобная категория людей просто незаменима? И востребована? А?

Леха. А как же! Вот он, Оська-то, когда гнёт свою линию, то для него всё остальное – сплошная бодяга. Его ничто не колышет, знай, чертит свои формулы. Бывает, полмесяца бьётся. И ведь не зря! Вот она! В натуре! (щёлкает по бутылке на столе) Зашибись! Его производство. Лучше магазинной!

Толян. Слушай, кончай про Оську, а?

Леха. А чего? (взглянул на Ленина)

Ленин. Ничего, ничего. Я ведь и сам, каюсь, из такой породы! (хохочут) Нет, батеньки мои, без такого сорта людей, знаете ли, иногда ну никак не возможно. Смех смехом, шутки шутками, а замечательная вещь – упорно идти к своей цели.

Леха. Я и говорю. Этот Оська…

Толян. Отстань ты с Оськой!

Ленин. А знаете, что вам скажу. Только так, а не иначе, мы могли протащить в нашу заскорузлую российскую действительность социализм, только через наше упорство социалистическое строительство стало повседневным, будничным, практическим, а не только теоретическим вопросом.

Леха. Вон у Вас в какую сторону мозги-то работают, а!

Ленин. Но я согласен с вами, товарищ Алексей, трудно…

Леха. Владимылич, чего там, Леха я. А то как-то не то. Сидим, вроде бы в одной компашке.

Ленин. Согласен, Лёха. Трудно, ах, как трудно находиться в общежитии с подобного типа людьми! Хотя бы с вашим химиком. Но и химикам нелегко. По приятельски вам скажу…

Толян и Леха. Ага, Владимылич!

Ленин. С кем, доложу вам, только не приходится иметь дело. Ну, ладно, всякие там оппортунисты с одной стороны, анархо-синдикалисты с другой; одни с медленной эволюцией, другие с сверхреволюционными скачками, – ладно!

Леха. В общем, не соскучишься, Владимылич?

Ленин. Не соскучишься!

Леха. Не дают подремать?

Ленин. Не дают!
Ленин запевает «Нелюдимо наше море» Языкова, Леха с Толяном, не зная слов, орут последние гласные в строчках: «Но туда выносят волны Только сильного душой! Смело, братья, бурей полный Прям и крепок парус мой».
Леха. Владимылич, это ж какую башку надо иметь, чтобы только запомнить в голове всех этих оглоедов!

Ленин. Каких оглоедов, Лёха?

Леха. Ну, этих…со скачками сверхреволюционными. И разными революциями.

Толян. Эволюциями, сказал Владимылич.

Леха. Я и говорю.

Ленин. Верно. Оглоеды. Но это теоретические противники. С ними – понятно. Ладно. Выдюжим. Но в буднях социалистического строительства твои же товарищи – твои товарищи! – часто не ощущают момента драки. Борьбы! А момент заключается в двух словах: кто кого! Да что далеко ходить! Вот вам характерный пример. Вроде бы, незначительный для некоторых товарищей случай. Но типичный. Кажется, в четвёртый год моего председательствования в совнаркоме, да, в двадцать первом году, просмотрел я как-то книжку, выпущенную нашим издательством. «Крестьянское хозяйство». Хорошее название. Полистал, и – возмутился! Сразу написал записку в Госиздат. Поставил вопрос ребром. Вот, мол, просмотрел и вижу – насквозь пакостная буржуазная книжонка! Действительно, черт возьми! Почти четыреста страниц и ничего о советском строе и его политике! Так и написал: либо дурак, либо злостный саботажник мог пропустить эту книгу! Прошу назвать всех – большими буквами – всех! ответственных за редактирование и выпуск этой книги лиц! И что вы думаете? Даже в ЦК нашлись радетели справедливости! Что же вы так-то, Владимир Ильич, вековой вопрос, а нашей власти всего три года и так далее всё в таком всепрощенческом духе. Ну, нет! Только так! Даже в мелочах! Здесь любая капля играет на ту или иную сторону. Капля! (встаёт и ходит вдоль стола) Нет, представьте только – на четырёхстах странницах пишут черт те о чём, но не о главном!

Леха. Ну, ты… ну, Вы даёте, Владимылич.

Ленин. (останавливается рядом с Толяном, долго смотрит на него) А вы не особенно словоохотливы, товарищ Анатолий.

Леха. Толян он, Владимылич. Толян, чего там.

Ленин. Не словоохотливы, товарищ Толян?

Толян. По всякому.

Ленин. «По всякому». Гм…И что скажете?

Толян. О чём?

Леха. «О чём?» Скажи о коммунизме. Правда, Владимылич? Не, он же у нас специалист, Владимылич. Он же для своих птичек коммунизм устроил. Устроил? Устроил. По их потребностям.

Толян. А вот тут у меня неувязочка, Владимылич. До сих пор не знаю, что же это такое – коммунизм?

Ленин. (хохочет) И я не знаю. (хохочут все трое) По сему поэтому, коммунизм предполагает длительную стадию строительства; чтобы созрел, в том числе, и новый человек. С новым сознанием. С новой нравственностью.

Толян. А мы не подходим?

Ленин. Не подходим.

Толян. Не созрели?

Ленин. Увы.

Толян. Все трое?

Ленин. Пожалуй.

Леха. Минуточку, мужики. Я вам обоим объясню.

Толян. (отмахиваясь от Лехи) Выходит, нам остаётся только мечтать? А тогда какая разница, – мечтать о коммунизме или о загробном рае?

Леха. Я объясняю. По деталям. Мой дедушка был председателем колхоза. Дедушка Пахом. Так вот он говорил о признаках коммунизма в труде. (на пальцах) Добровольный, сознательный труд. Удовлетворение от такого труда. Общественная польза. Без всяких денежных интересов.

Толян. Объяснил. Так это всё было! И давно. Ты вот талдычил об Оське. А помнишь, пожар у дяди Степана? (Ленину) Это отец Оськи. Дядя Степан тогда вчистую погорел. Дотла. Так сразу всем скопом организовали помощь. Сами, без всякой идеи и понуждения. За одну неделю сварганили новую избу. Оська и поныне в ней живёт. Мы пацанами были, мелкотой, а на всю жизнь запомнили эту общую работу. Радость от неё. Да если учесть, Владимылич, что там я впервые увидел Полину, будущую жену мою, то представляете – что значила для меня та работа!

Леха. А Полину ты к чему приплёл?

Толян. Не перебивай!

Леха. Не, что ты этим хочешь сказать?

Толян. Отвяжись. Ничего другого не хочу сказать, кроме одного. (Ленину) Так вот: в этой помощи всё в наличии – и добровольный труд, и сплошное удовольствие, и польза, и никаких денег не надо. Да ещё и лемур. При чём здесь коммунизм? Вот у Лехи был дед Пахом, а у меня бабушка Матрёна. Так она рассказывала о стране счастья Беловодье. Есть, мол, такая страна, где живут сообща и мирно, где трудятся в удовольствие, где все сыты, равны и свободны. И что, мол, эта страна спрятана где-то за горами и долами, и её надо искать. Так вот – и Беловодье, и коммунизм просто мечта.

Леха. Зачем ему, понял, коммунизм, когда у него, понял, сплошная любовь.

Толян. При чём здесь это?

Леха. Что – это?

Толян. Что ты сказал!

Леха. Что я сказал?

Толян. Тьфу! Отвяжись, а!

Леха. Любовь, видите ли, у него.

Толян. Заткнись!

Леха. А нечего трепаться!

Толян. Кто треплется?

Леха. Не я же!

Толян. Не ты! Верно! А о чём тебе трепаться? О чём? О любви что ли? Ха! Да откуда тебе о ней знать? Где она эта самая твоя любовь? Что-то не заметил. А туда же!

Леха. Ты у нас много заметил!

Толян. Да поболее твоего!

Леха. Что?

Толян. А вот засвечу тебе промеж глаз! Тогда узнаешь!

Леха. Попробуй!

Толян. Слушай! Ведь схлопочешь!

Леха. Только попробуй!

Толян. И попробую!

Леха. Попробуй!

Толян. И попробую!
Ленин хохочет, валится от смеха на кровать.
Ленин. Наш славный рабочий класс в свободное от работы время. Незабываемое, скажу вам, зрелище!

Толян. А чего он, Владимылич.

Леха. А ты чего?

Ленин. Мечта, говорите? Н-да-ас. У меня есть предложение. Давайте начнём светить промеж глаз по более важному случаю и кому-нибудь другому. А? Скажите, уважаемый рабочий класс, скажите – может ли сила сотни, сотни! превысить силу тысячи? Или двух тысяч? Даже пяти, десяти? Миллионов, черт побери!? Возможно ли такое?

Толян. Не знаю.

Лёха. А может?

Ленин. Ещё как может! Но при одном условии. Когда сотня хорошо организована. С организованной, сжатой в кулак сотней только и можно привести массы к любой мечте! Была бы ха-а-арошая сотня! И будет мировая драчка! (запевает «Выхожу один я на дорогу», «рабочий класс» подпевает).
В это время из-за стола высовывается голый мужик. Это Корш. Нечто вроде языческого божества, покровителя выпивох. В бороде его и других должных местах листья хмеля. В руках пустая бочка в качестве персональной табуретки и мусорного ящика. Корш внимательно, не торопясь, рассматривает содержимое стола, прячет в бочку бутылку, закуску, сметает крошки, тихо высвистывает два незамысловатых коленца, исчезает под столом.

Через некоторое время, сами того не ожидая, свист точно повторяет вся троица.


Ленин. Мечты, счастье, любовь…вещи, конечно, серьёзные…

Леха. Любовь. Любовь, это вон у него. А что мы! Мы, это – так себе. Мы полюбим и козла. Куда уж нам.

Толян. Вот всегда так, Владимылич, – прилипнет к чему-нибудь, словно банный лист, – не отвяжется, пока самому не надоест. Какая там у него любовь! Пургу гонит, Владимылич. Понимаете, у нас на всю округу только две женщины: моя Полина да Анна. Да если б у него появился кто, я бы узнал скорее его самого. И о козле в том числе.

Ленин. Батюшка мой Илья Николаевич на досуге не прочь был побаловать себя безобидным занятием. Фигурки из дерева вытачивал. Были такие токарные станочки, вроде швейной машины. Большое колесо. Малое. Шкив. Надавишь ногой на педаль – всё вертится. Однажды батюшка выточил шахматные фигуры. Сделал ящички с клетками, куда после игры фигурки аккуратно прятались. Матушка, я бы сказал, не особенно обращала на его увлечение внимание.

Леха. Не одобряла?

Ленин. Сдержанно относилась. Да. А вот спустя 22 года после смерти батюшки, в 1908 году, прислала мне эти шахматы в Париж. Разумеется, прежде всего, как память об отце. Но и, я думаю, как память о безмятежных днях в Симбирске. Сдаётся мне, деревянные фигурки стали для матушки единственными свидетелями ушедшего времени, счастливых, как вдруг оказалось, дней в Симбирске. Вот оно как! То шахматные фигурки значили одно, а спустя время – совсем другое. Счастье – категория индивидуума. Вещь капризная. Зыбкая. Кроме того, что одному счастье, другому совсем иное. Вот, товарищу Толяну, видите ли, нехорошие дяденьки не могли объяснить, что такое коммунизм. А давайте, товарищ Леха, спросим его – а ему кто-нибудь внятно объяснил, что такое счастье? Спросите.

Леха. (Толяну) Объяснили что ли?

Ленин. Видите, они-с затрудняются с ответом. Им бабушка предлагала искать страну счастья. Искать. А чего её искать? Надо её строить. Строить. Но без нового человека её не построишь. Надо изменить человека, создав ему равные условия существования и полной социальной справедливости. Вот тогда мы и ответим на многие вопросы. Вот тогда будущее понятие счастья станет достоянием массы людей, а не отдельного человека! Кстати, меня всегда привлекала масса. Притягивала. В ней какая-то, особая энергия. И этой энергией можно овладеть. Вот что завораживает! О! Мне в голову пришла замечательная мысль! Что Вы там говорили про козла?

Леха. Про козла? А! Любовь зла – полюбишь и козла.

Ленин. Гениально! Я всё думал – как мне этак позаковыристее обозначить разницу между отдельной личностью и массой? А вот как! Индивидуум может полюбить козла. Массы никогда козла не полюбят! Ай, да мы! (хохочет, смеются и Толян с Лёхой)
За окном оживление у птичек.

Толян подходит к окну. За ним Ленин с Лехой. Все трое замерли у окна на время, и это время длится столько, сколько минут действуют в комнате единственные женщины в округе – озабоченная чем-то Полина и чем-то довольная Анна.


Анна. (присела за стол, с наслаждением принюхивается) Мужским духом тянет.

Полина. Тут подождёшь? Или со мной пойдёшь?

Анна. Тебе по ночам общие колхозные собрания не снятся? Как никак живёшь в бывшем правлении колхоза?

Полина. Всякое снится. Ну, что? Мне одной за картошкой сходить что ли?

Анна. А деньгами не выйдет?

Полина. Не выйдет.

Анна. (обходит помещение, читает табличку) Сек-ре-тарь. Сонька Беспалова тут восседала. Вздорная бабёнка. Всё зевала. Когда, зевает, колхозы прикроют? Вот и назевала. Теперь не секретарствует. Уборщица в городе. И зевать, поди, некогда. (у стены с темнеющим на ней квадратом) А тут Ленин висел. Ишь, квадрат остался. Не забеливается?

Полина. Ну.

Анна. Вот так. Все мы его повальные внуки. Как говорится, без тебя меня женили. И я внучка, и ты, и твой Толян. Да. Фотография тут висела. Ишь, след остался. История. Ленин был сфотографирован с мальчишкой. С племянником, кажется. На лавке сидели. А подразумевался наш колхоз. «Внуки Ильича». Ты куда фотографию дела?

Полина. Мужик из города приходил. Просил отдать ему. В музей что ли.

Анна. А-а-а. (прибавляет звук в радиоточке, что рядом с незакрашенным квадратом, прослушала несколько сообщений о текущих делах, убирает звук). А всё сводится к одному: возвращается то, что было до Ленина. Я, Полина, недавно правила дорожного движения учила. Так есть такие знаки – предписывающие. Теперь вроде как предписано всё, что до Ленина. И знаешь что? Я агитатор за такую жизнь. Я в ней в почете. За мои отвороты-привороты. Я не хвалюсь, а натурально пользуюсь тем, чему научила бабка Спасибо, родная бабушка, что передала умение. (низко кланяется воображаемой бабке).

Полина. А зачем тебе правила дорожного движения?

Анна. Так кто о нас в старости позаботится, кроме нас самих? Пока ноги бегают. А как откажут? Вот и хотела снегоход купить. К клиенткам ездить.

Полина. Купила?

Анна. Думаю. Это особый разговор. Я, говорю, нравится мне нынешняя жизнь. Я востребована всеми. И на Алтынке в городе, и тебе в бывшем колхозном правлении без меня обойтись ну никак не можно. Верно?

Полина. Ну, тогда и принимайся за дело. Чего тянуть? Обо всём уже срядились. Здесь подождёшь, пока я за картошкой схожу? Или со мной?

Анна. Почему так, Полинушка, получается – для меня мужское сословие ближе, а в клиентах у меня сплошь одни женщины? (принюхивается) Ишь, мужиком тянет.

Полина. У кого что болит. Ты идёшь или не идёшь?

Анна. В баенке ледок, возле баенки ледок, везде холодок. Вот сколько жизнь об женщину не сокрушается, а никак сокрушить не может. Их численность ни на эстолько не убавляется. А мужики убывают. Как полагаешь, мужиков на том свете должно бы скопится на равных? Или и там меньше?
  1   2   3   4   5   6