Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Территория и ландшафт как палимпсест. Макс Волошин, Даур Зантария: геопоэты в




Скачать 382.39 Kb.
Дата15.05.2017
Размер382.39 Kb.

        1. Территория и ландшафт как палимпсест.
          Макс Волошин, Даур Зантария:
          геопоэты в «свёрнутом» путешествии
          1


Аннотация. В докладе вводится, как точный термин, понятие «геопоэт». Раскрываются функции геопоэта как первооткрывателя или переоткрывателя (описателя или переописателя) ландшафта и территории. Противопоставляются основные типы геопоэтов – «кочевой» (путешественник, первооткрыватель, описатель) и «оседлый» («переоткрыватель», переописатель). Рассматриваются два ярких исторических примера геопоэтов на российском, советском, постсоветском пространстве. Обобщается представление о «классических» и «свёрнутых» формах путешествий и их значении в человеческой жизни.

Ключевые слова: базовое пространство путешествия, геопоэт, геопоэтика, маршрут, переоткрыватель, переописатель, пространство, путешественник, путешествие, «свёрнутые» путешествия.

Так телом я ленив и так душа легка!
Куда спешит душа из оболочки грубой?
А если всё – обман, зачем тогда тоска,
И что это за речь невольно шепчут губы?..

Даур Зантария
Вступление
Как и недавний исторический перевал fin de siècle, так и, тем более, всё ещё длящийся ощутимо водораздел двух тысячелетий часто символически привязывают к какому-нибудь характерному катаклизму планетарной значимости – наподобие, скажем, падения Берлинской стены [Битов]2 или авиаатаки на Башни-Близнецы. В нашем же представлении, отсчёт следует вести от событий более существенных, пусть и менее заметных широкой публике: моментов, связанных с качественным цивилизационным сдвигом, новым рубежом в развитии самопознания человечества. Таким эпохальным поворотом глобальной мысли видится состоявшаяся ровно в 2000 году в Санкт-Петербурге теоретико-биологическая школа «Междисциплинарно-культорологический и теоретико-географический аспект путешествий» в рамках семинара по биогерменевтике «Мир путешествий. Мастерство путешествий» под кураторством Сергея Чебанова [Каганский 1]3. На наш взгляд, XXI век начался с этой первой в истории мировой науки, и сразу успешной, попытки заложения Теории путешествий. Почему эта теория, находящаяся сейчас в стадии становления, так важна для человечества, мы попробуем показать ниже.
1. Расширение представлений о пространственности путешествия
Первый, в рамках диалога о путешествии, выход наблюдателя за рамки физического ландшафта, «географического пространства» в пространство человеческой личности был совершён более 40 лет назад. Об этом свидетельствует знаменитая диаграмма «Оптимальная временнáя структура путешествия» из статьи Бориса Родомана «Искусство путешествия» [Родоман] (см. рис. 1).

Рис. 1.


«Высота кривой соответствует силе впечатлений, ощущений, эмоций, вызванных прежде всего окружающей средой. Форма кривой получена методом "качественной математики" не на основе измерений, а из рассуждений о том, в какой момент времени приток впечатлений должен быть сильнее, а когда слабее... Показанная на чертеже структура отдалённо напоминает циклическую сонатную форму в музыке и сонет в стихосложении. Хорошее путешествие исполняется как симфония!», – пишет автор. Итак, вертикальное измерение на диаграмме Родомана добавляет в поле научного исследования путешествия эмоциональную составляющую этого сложного процесса. При этом оказывается, что новая координата – это характеристика состояния не только человека. Она набрасывается автором и на всё окружающее путешественника пространство. «В ландшафтном континууме есть свои разрежённости и сгустки впечатлений, впадины и вершины ощущений, гребни волн, которые надо подчеркнуть, заострить», – утверждает учёный. Свойства и процессы человеческого восприятия не просто проецируются на ландшафт, что вполне представимо в классических научных текстах, – они с ним смешиваются, сращиваются.

Следующий радикальный шаг – даже, без преувеличения, революционный прорыв в осмыслении феномена путешествий как особого вида движения человека – совершён Владимиром Каганским, которому и принадлежат инициатива проведения и ключевые тезисы вышеупомянутой теоретико-биологической школы в Санкт-Петербурге. Фундаментальная идея Каганского, закладывающая самоё возможность теории путешествий, заключается в констатации множественности [частично сопрягающихся между собой] пространств, в рамках которых одновременно проходит путешествие. Помимо географического пространства, Каганский говорит о пространстве познания и пространстве личности: «Путешествие – активное включённое постижение разнообразия ландшафта путем движения в трёх сопряжённых пространствах: ландшафта, личностном и когнитивном, имеющих общие узловые точки.» [Каганский 2]4

Возвращаясь к петербургской Школе 2000 года, отметим, что уже на этой стартовой фазе обсуждения феномена путешествия было заложено максимально широкое (с известными оговорками) представление о многообразии его форм; таковых форм было названо не менее 20. «На Школе был представлен и рассмотрен материал многих разновидностей путешествия (в широком смысле): автостоп, затрагивался также бизнес-туризм, бродяжничество, виртуальные путешествия, жизненные путешествия, кочевничество, литературные путешествия, паломничество, познавательные путешествия, психоделические путешествия, психологические путешествия (по личности), рекреационные путешествия, странничество, терапевтические путешествия, туристические путешествия, учебные путешествия, шествия, экскурсии, экспедиции, в том числе научные, эмиграция.» [Каганский 1]5.

Однако за 15 лет, прошедших со времени Школы, исследование феномена путешествий двигалось в основном в русле физико-географическом, и предметом рассмотрения являлись, как правило, «путешествия в узком смысле». Даже на большой обобщающей конференции «Власть маршрута: путешествие как предмет историко-культурного и философского анализа», проведённой 06.12.2012 в Москве Институтом «Русская антропологическая школа» и Крымским геопоэтическим клубом, подавляющее число докладов было посвящено традиционной форме путешествия и близким к ней формам, а также литературным и киножанрам, отражающим этот ограниченный набор форм6.


2. Возможность «свёрнутых» путешествий
Отметим, что сопрягающиеся пространства «традиционной», наиболее известной формы путешествия («путешествия в узком смысле»), которую исследует, соответственно, наука география, являются условно «параллельными», но не равнозначными: из них географическое пространство является как бы первичным, базовым. Сразу же предположим, что могут существовать формы путешествия, в которых базовым является какое-либо другое пространство, не физико-географическое. В любом случае, нас в данной работе будут интересовать прежде всего наименее исследованные формы путешествия – при которых движение путешественника в физико-географическом пространстве минимизировано.

Некоторые особенности таких путешествий мы рассмотрим на примере жизнедеятельности двух исторических персон – известных литераторов, чьи личностные образы тесно связаны с определёнными географическими территориями и маршрутами, и приобрели черты «genius loci» в отношении территорий, на которых они проживали значительную часть своей жизни и с которыми прочно ассоциируются с тех пор их имена – Максимилиана Волошина в Киммерии, т. е. восточном Крыму, и Даура Зантария в Абхазии. Эти два писателя представляются наиболее значительными из известных нам мифотворцев Нового Времени (во всяком случае, на российском, советском и постсоветском пространстве), чьё творческое наследие включает не только корпус существенных для своей эпохи текстов, но и мощный пласт современного [городского] фольклора и окололитературных легенд, имеющий источником своего происхождения лишь отчасти их писательскую деятельность, но в основном – их устную речь, бытовое и игровое поведение, и теснейшим образом связанный с ландшафтом и территорией, где они обитали.

О возможных формах «свёрнутых» путешествий мы упоминали в работе 2012-2013 гг. «Власть маршрута: путешествие как фундаментальный антропологический феномен»: «Путешествие присутствует, зачастую в латентном или свёрнутом виде, во множестве ... социально-психологических явлений и может рассматриваться как один из наиболее фундаментальных феноменов человеческого бытия» [Сид 2013, 1]7. Под «свёрнутостью» подразумевается ограниченность или неочевидность физического движения путешествующего – движения в физическом пространстве, интуитивно воспринимаемом нами (возможно, ошибочно) как базовое в структуре путешествия. Там же уточняется, что в метафорическом плане путешествием являются многие виды деятельности человека, не связанные с физическим перемещением: «"Маршрут" этих модусов путешествия лежит не в физическом пространстве, базовыми пространствами являются для них пространства фазовые или семантические – пространство личностного роста, пространство эмоций...»
3. Определение геопоэта
В сложном феномене, который представляет собой путешествие, в данной работе мы сконцентрируемся на его субъективных сторонах, и прежде всего – на субъекте путешествия. «Путешествие предполагает путешественника как особый субъект и фигуру, в том числе и культурный персонаж... Путешественник активно интерпретирует среду и реконструирует ее по фрагментам, воспринимаемым разными способами.» [Каганский 2]8 – сформулировал В. Каганский в своём докладе на конференции «Власть Маршрута...» в 2012 году. В докладе «Геопоэтика и геопоэтические проекты сегодня» на II Международной конференции по геопоэтике в 2009 нами предложена элементарная геопоэтическая типология личности с двумя диаметральными типами, включащая тип путешественника: «Их modus vivendi можно определить, как "путешественник" и "домосед", а по функции в человеческом обществе – "первопроходец" и "возделыватель". Первый тип подвержен "охоте к перемене мест", его волнуют новые пространства, и его тянет в путешествия жажда этого переживания. Второй тип – оседлый, его вдохновляет освоение, возделывание уже обретённых (как правило, другими) пространств». Далее, «первый тип проявляется в основном в написании текстов о новых (в той или иной степени) территориях, осваиваемых чаще всего путём классического путешествия, причём желательно – ранее никем не описанных. Это своего рода литературный первооткрыватель. Задача же второго типа – пере-описание, окультуривание уже открытого кем-то пространства, преобразование его сущности или создание новых мифов о нём. Это принципиально иная деятельность. Итак, возможны два полярных человеческих типа, которым условно-приблизительно соответствует разделение между геопоэтикой текста и геопоэтикой проекта». [Сид 2013, 2]9

Эти два типа охватывают собой все возможные формы геопоэтической деятельности – творческого взаимодействия человека с территорией и ландшафтом, их образами и мифами о них. Самих же людей, занимающихся подобным взаимодействием (любого их двух типов), было бы логично называть геопоэтами. Так, в отношении М. Волошина и Д. Зантария определение «геопоэт», несмотря на редкость употребления, звучало неоднократно, в том числе и со стороны автора данного текста: «...имя Максимилиана Александровича стало нарицательным для целого – относительно нового – крайне малочисленного пока класса людей (или, может быть, психотипа) под условным названием "геопоэт"» [Сид 2012]10; «Если перейти на язык современной культурологии, творчество Даура Зантария следует рассматривать, в том числе, через призму геопоэтики; он был подлинным геопоэтом» [Сид 2010]11. В обоих случаях подразумевалась особенная роль этих авторов в построении культурного мифа о связанной с ними территории (Киммерии и Абхазии соответственно), причём не только путём написания текстов об этих территориях: геопоэтическая деятельностьработа с ландшафтно-территориальными (географическими) образами и/или мифами» [Сид 2014]12) может принимать самые разнообразные формы – художественно-изобразительные, научно-исследовательские, путешественные и т. д.

Наиболее раннее известное нам употребление слова «геопоэт» датируется 1964 годом и сделано русским автором, советским геологом академиком В.А. Обручевым в отношении его австрийского коллеги и предтечи, классика геологической науки Эдуарда Зюсса (1831–1914), автора гипотез о существовании суперконтинента Гондваны и океана Тетис. «Эпитет "геопоэт" является почётным. В общении с природой – величайшим поэтом – Зюсс черпал вдохновение, облекая свои научные труды в художественную форму…», – писал Обручев. [Обручев]13 Следует предположить, что в немецкой околонаучной литературе эта лексема применялась в отношении Зюсса при его жизни, т. е. минимум ещё на полстолетия раньше; это тема для отдельных лексических изысканий. С другой стороны, мы предполагаем, что само зарождение слов «геопоэтика», «геопоэзия» и «геопоэт», несмотря на древнегреческое происхождение их корней (Γη «земля» ποιητικός «производящий, творящий, творческий»), стало возможным не ранее начала XX века, как «лингвистическая» реакция культуры на появление модной тогда геополитики. Термин «геополитика», как известно, впервые употребил в 1899 году шведский политолог и государствовед Рудольф Челлен.

Лексема «геопоэт», по нашим наблюдениям, применяется каждый раз как бы заново, как «впервые» создаваемый окказионализм, и, как правило, без каких-либо смысловых определений в отношении него: в публицистических, изредка научно-популярных статьях, но никогда – в научно-исследовательских, и никогда не попадая в словари. Неудивительно, что это слово до сих пор не стало точным термином и употребляется с достаточно широким семантическим наполнением. Так, украинский писатель Юрий Андрухович, первым в своей стране ставший активно употреблять слово «геопоэтика», «крупнейшим геопоэтом нашего времени» называет папу Иоанна Павла ІІ – не поясняя при этом, какую его деятельность или какие его черты имеет в виду [Андрухович]14.

На основных европейских языках слова «геопоэтика» и «геопоэт» в соответствующих переводах мелькают в текстах самого разного рода и в самых разных значениях. Однако, например, в национальных Википедиях – на английском, французском, немецком, итальянском, испанском – употребляется только слово «геопоэтика» (никогда не в качестве предмета собственно для энциклопедической статьи), но не слово «геопоэт». В первом региональном, посвящённом Центральной Европе, сборнике статей по геопоэтике, изданном в Берлине в 2010 году, слово Geopoetik («геопоэтика») встречается 165 раз, geopoetisch («геопоэтический») 44 раза, слово же Geopoet («геопоэт») – ни разу.

В выпущенной нами тремя годами позже первой международной антологии геопоэтических текстов «Введение в геопоэтику» [Введение в геопоэтику]15 слово «геопоэтика» встречается 410 раз, «геопоэтический» 152 раза, «геопоэтичный» 3 раза, слово «геопоэт» – 10 раз. Так, в представленном в сборнике тексте выступления Василия Голованова на круглом столе Крымского геопоэтического клуба «Геопоэтика: между текстом и жизнью» 27.09.2005 автор, главный российский последователь Кеннета Уайта, подытоживая свои многолетние размышления о геопоэтике, употребляет слово «геопоэтика» 14 раз, а слово «геопоэт» дважды, причём в кавычках (намекающих, что эта лексема является искусственным конструктом), без смыслового определения к новому слову и в отрицательном модусе: «Разумеется, Марко Поло или Афанасий Никитин не были "геопоэтами", они были купцами и разведчиками»; «Не были "геопоэтами" ни Паллас (оставивший гигантский свод сочинений), ни Гумбольдт, ни Ламарк». При всём этом, автор делает уверенный вывод: «Но это не мешает нам сегодня рассматривать их книги как глубоко геопоэтические творения» [Голованов]16.

По этой логике, существование геопоэтики не требует обязательного существования геопоэтов; при определённых условиях произведение становится геопоэтическим у автора, не являющегося геопоэтом. То есть геопоэтическое творчество, или «геопоэтическая компонента творчества», в отличие от творчества, например, поэтического (в его узком, классическом смысле), может быть неосознанным.

Заметим, кстати, что и сам изобретатель неологизма «геопоэтика» Кеннет Уайт в статье об одном из упомянутых Головановым авторов «Les pérégrination géopoétique de Humboldt» («Геопоэтические странствия Гумбольдта»), применяя в отношении экспедиций под руководством своего героя термин «геопоэтические», геопоэтом самого его при этом не называет. Более того, по нашим сведениям, этим словом он не пользуется вообще никогда.

Далее, в первых наших собственных публикациях на темы геопоэтики (в 1990-е годы) слово «геопоэт» также не используется. И хотя оно звучало, например, в кулуарах на Первой международной конференции по геопоэтике в 1996, в качестве возможного терминологического дополнения к геопоэтике, однако в текстах докладов и выступлений зафиксировано не было, – если не считать шутливый отзыв на конференцию одного из её организаторов, опубликованный на сайте Крымского клуба под вымышленным именем престарелого петербургского философа, академика С. Лебенсраума (где, кстати, М. Волошин мимоходом назван «величайшим из геопоэтов») [Лебенсраум]17. Однако с началом нового тысячелетия потребность в этой лексеме при публикациях стала нами ощущаться: очевидно, обобщённых, довольно абстрактных понятий «геопоэтика» и «геопоэтический» стало недостаточно для описания и объяснения геопоэтических явлений. Субъект геопоэтики постепенно выходит на первый план, геопоэтика перестаёт быть исключительно «объективной». Современная жизнь требует создания всё новых смыслов (а в чём культурная роль / социальная функция геопоэта, как не в создании, прежде всего, таковых смыслов?), и эта работа становится всё более осознанной.

Научное определение к возможному в будущем точному термину «геопоэт» может отталкиваться от значений слова «поэт», с соответствующими поправками. Что подсказывают нам словари?

ПОЭТ, -а, м. 1. Писатель – автор стихотворных, поэтических произведений. Пушкин – великий русский п. П. родной природы. 2. перен. Человек, к-рый наделен поэтическим отношением к окружающему, к жизни. П. в душе. П. по натуре. П. в своем деле. || ж. поэтесса [тэ], -ы (к 1 знач.). [Словарь русского языка (1949, 22-е издание, 1990; с 1992 – «Толковый словарь русского языка», совместно с Н. Ю. Шведовой).]

Как видим, считать человека субъектом поэтической деятельности могут по двум причинам: наличия созданных им поэтических произведений (результатов соответствующей деятельности), и/или наличия проявлений в его поведении, свидетельствующих о склонности к такой деятельности, либо хотя бы его оценочных высказываний по отношению к окружающему, демонстрирующих соответствующую оптику (мировоззрение). При конструировании определения к термину «геопоэт» вторую часть этой семантической схемы мы опускаем, т. к. «геопоэт» в этом втором, излишне абстрагированном смысле – фактически синоним поэта.

ГЕОПОЭТ, -а, м. Субъект геопоэтической деятельности (см. Геопоэтика18) – человек (как правило, представитель научных, художественных или практических сфер), осознанно работающий с ландшафтно-территориальными образами или мифами: создающий новые мифы и образы или преобразующий старые. Волошин – великий русский г. || ж. геопоэтесса [тэ], -ы. (Определения геопоэтики в словарях также пока нет, здесь в рабочем порядке воспользуемся уже процитированным определением: «работа с ландшафтно-территориальными (географическими) образами и/или мифами». [Сид 2014])

Итак, с применением конкретного исторического имени в качестве наиболее типичного (и «интуитивно понятного» любому отечественному читателю) примера геопоэта, мы приходим к более внимательному рассмотрению того, каким образом сочетаются (пересекаются, накладываются и т. д.) в человеке свойства геопоэта и путешественника – с тем, чтобы в итоге уточнить более молодое из двух понятий и выяснить их смысловые взаимоотношения.


4. Максимилиан Волошин. Частичное «сворачивание» путешествия
Биография поэта, переводчика, художника, критика, культуртрегера Максимилиана Александровича Кириенко-Волошина (1877-1932) общеизвестна. Важнейший как в рамках нашего исследования, так и в контексте жизни этого автора сюжетный поворот происходит в 1907 году, когда Волошин оседает в избранном им для дальнейшего проживания восточно-крымском посёлке Коктебель – в который они с матерью переехали из Москвы ещё в 1893 году, однако жил он в тот период на съёмных квартирах в соседней Феодосии, где обучался в школе. До этого поворота, в первой половине жизни он много путешествует; в своей «Автобиографии» 1925 года он выделяет два таких периода подряд общей длительностью 14 лет: «4-ое семилетье: Годы странствий (1898–1905)» и «5-е семилетье: Блуждания (1905–1912)». Так, помимо [само]образовательных путешествий по Европе (занимается в библиотеках, слушает лекции, берёт уроки рисования и т.п.), ещё раньше он предпринимает странствие по Средней Азии. «Я ходил с караванами по пустыне», – пишет он в своей «Автобиографии» 1925 года [Волошин 1990]19.

Отметим, что хотя факт «хождения с караванами» никем, коме самого поэта, не подтверждён, для нас в контексте данного исследования сама историчность такого факта не представляется принципиальной. Когда мы говорим о геопоэте как человеке, «осознанно работающем с ландшафтно-территориальными образами или мифами, создающем новые мифы и образы или преобразующем старые», мы подразумеваем, что эта мифотворческая деятельность может задевать, и даже втягивать в себя, также и личностный образ/персональный миф самого геопоэта (или, как сейчас принято говорить, его имидж).

Для такого задевания и втягивания может быть несколько причин. Во-первых, это может происходить неосознанно, в силу тотальности и инерционности процесса мифотворчества, материал для которого может черпаться «автоматически» из разных семантических пространств, включая личностные. Во-вторых, осознанное наращивание, как например в описанном случае с Волошиным, «путешественной» составляющей личностного образа придаёт дополнительные возможности – иначе говоря, символический капитал – для дальнейшей геопоэтической (мифотворческой) деятельности, и т. д.

Можно предположить, что к 1907 году мощность персонального мифа М. Волошина достигла величины, достаточной для старта главного его геопоэтического проекта – по сути, дела всей его жизни: построения сложного многоуровневого мифа со встроенными друг в друга архитектурными элементами: «Дом Поэта», «Коктебель», «Киммерия». Волошин навсегда возвращается в места своей юности, после чего его странствия пролегают в основном по замкнутому региону Восточного Крыма, от Карадагского горного массива до восточного окончания Керченского полуострова.

Из этих мини-путешествий, как правило однодневных, он регулярно приносит всё новые пейзажные акварели и стихи. «Загадочное было в этой страсти/ Из года в год писать одно и то же:/ Всё те же коктебельские пейзажи,/ Но в гераклитовом движенье их./ Так можно мучиться, когда бываешь/ Любовью болен к подленькой актрисе/ И хочется их тысячи обличий/ Поймать, как настоящее, одно...», – пишет керченский поэт Георгий Шенгели (1894–1956) в 1936 году в известном стихотворении «Максимилиан Волошин» памяти своего старшего друга.

В каждой из этих, можно сказать, художественно-исследовательских мини-экспедиций ландшафт и территория Киммерии как бы заново переписываются, с частичным обновлением своего содержания, выступая в качестве своеобразного природно-культурного палимпсеста20. Именно эта характерная практика бесконечного переписывания, по сути, элементов географического мифа позволяет нам назвать Волошина типическим, если даже не архетипическим, случаем геопоэта оседлого типа – переописателя (переназывателя) ландшафта и территории. В принципе, кроме Максимилиана Александровича, в XX веке нам не известны другие авторы, давшие новое название и новое содержание достаточно обширной и далеко не безлюдной, хорошо обжитой территории. «Киммерией я называю восточную область Крыма от древнего Сурожа (Судака) до Босфора Киммерийского (Керченского пролива), в отличие от Тавриды, западной его части (южного берега и Херсонеса Таврического)», – писал Волошин [Волошин 1988]21.

Не менее впечатляющим случаем геопоэтического переописания является устойчивое представление о контуре восточного склона Кара-Дага, видимом со стороны Коктебеля, как о «природном памятнике» Максимилиану Александровичу. «И на скале, замкнувшей зыбь залива,/ Судьбой и ветрами изваян профиль мой», – фиксирует Волошин в стихотворении, датируемом 6 июня 1918 года. Однако ещё вплоть до 1910-х годов этот силуэт традиционно приписывался А.С. Пушкину, что было отражено даже в путеводителях по Крымскому полуострову и на дореволюционных открытках. [Боссалини]22

Любопытно, что Марина Цветаева в своём гениальном эссе о Волошине «Живое о живом» многократно подчёркивает связь образа Максимилиана Александровича со стихией и идеей Земли, выражая его многообразный творческий диалог с геологическим субстратом жизни – как бы иносказательно намекая на геопоэтическую сущность своего героя. Позволим себе обширную цитату из этого творения поэта:

«Макс был настоящим чадом, порождением, исчадием земли. Раскрылась земля и породила: такого, совсем готового, огромного гнома, дремучего великана, немножко быка, немножко Бога, на коренастых, точеных как кегли, как сталь упругих, как столбы устойчивых ногах, с аквамаринами вместо глаз, с дремучим лесом вместо волос, со всеми морскими и земными солями в крови ("А ты знаешь, Марина, что наша кровь – это древнее море..."), со всем, что внутри земли кипело и остыло, кипело и не остыло. Нутро Макса, чувствовалось, было именно нутром земли.

Макс был именно земнородным... В Максе жила четвёртая, всеми забываемая стихия – земли. Стихия континента: сушь. В Максе жила масса, можно сказать, что это единоличное явление было именно явлением земной массы, гущи, толщи. О нём, как о горах, можно было сказать: массив. Даже физическая его масса была массивом, чем-то непрорубным и неразрывным. Есть аэролиты небесные. Макс был – земной монолит... По-настоящему сказать о Максе мог бы только геолог...»

В контексте нашего исследования наиболее важным представляется то, что в течение четверти века – всего последнего, коктебельского периода своей жизни – Волошин был постоянным инициатором и центром коллективного мифотворчества, совместно с многочисленными литераторами, художниками, деятелями других искусств – гостями его «Дома Поэта». Мистификации, розыгрыши, сочиняемые экспромтом новые местные легенды и объяснения различных местных реалий – всё это наращивало созданный им мощный «киммерийский» миф. Образ самого Максимилиана Алексанровича стал настолько неразрывно связан с образом этого геопоэтического пространства, что Г. Шенгели уже цитированное выше стихотворение заключает выводом: «Я не поеду больше в Коктебель», имея в виду отсутствие там его покойного друга (известен и другой, более лобовой вариант финала: «Мне без него не нужен Коктебель»). «Сам Коктебель как курортное место – во многом детище Максимилиана Александровича. Все эти дома творчества, хиппи, коттеджи, джипы, палатки с сувенирами на набережной – результат проникновения в массы идеи избранности Коктебеля, сакральности этого места. Как древний заброшенный храм притягивает к своим стенам праздных туристов..., так и волошинский дом – центр этого шумного южного городка, его метафизическое сердце», – пишет культуролог Екатерина Дайс в нашей совместной монографии 2011 года об образе Крыма в русской литературе. [Дайс]23

Совокупность подобных наблюдений позволила нам охарактиризовать М. Волошина как «величайшего геопоэта если не мировой, то, как минимум, нашей отечественной истории»24, а на Второй международной конференции по геопоэтике в 2009 году высказать предположение, что о самой «геопоэтике, как о литературной или жизненной практике (первоначально стихийной, не осознанной, не названной, не декларируемой), можно говорить, начиная с эпохи Максимилиана Волошина» [Сид 2012]25. Мы надеемся, что включение лексемы «геопоэт» в гуманитарно-научный оборот приведёт, в частности, к тому, что энциклопедические статьи, например, о М. Волошине будут расширены с добавлением ещё одного существенного понятия (творческого амплуа): «русский поэт, переводчик, художник-пейзажист, художественный и литературный критик, геопоэт».
5. Даур Зантария. Писатель в «свёрнутом» путешествии
Даур Бадзович Зантария (1953-2001) – второй, на наш взгляд, после М.А. Волошина крупнейший геопоэт на советском и постсоветском пространстве, чьё мифотворчество также приобрело поистине национальные (в рамках своей национальной территории) масштабы, и при этом второй по известности за пределами Абхазии, после Ф.А. Искандера, абхазский писатель. «Даур Зантария был слишком талантлив. Двадцать лет назад он показал мне свою первую крупную вещь «Енджи-ханум, обойденная счастьем», – писал о Зантария Андрей Битов. – Она была не только талантлива, но и гениальна, настолько в ней выражен новый жанр, новый писатель – органичный сплав эпоса и хроники, фольклора и летописи. Казалось, после Фазиля Искандера в абхазо-русской прозе делать нечего. Даур нашел путь, продолжение которого сулило мировую мощь» [Зантария 1, с. 213]26.

Однако между этими двумя абхазскими авторами, при некоторых неизбежных сюжетно-фактурных, «этнографических» элементах сходства в творчестве, существуют кардинальные отличия. Искандер изначально писал свои произведения на русском языке, родном для него. Зантария, уроженец абхазского приморского села Тамыш, долгие годы (с 1970-х до грузино-абхазской войны 1992-93 годов) писал оригинальные произведения исключительно на родном абхазском, которым владел в совершенстве, лишь некоторые из рассказов переводя затем на русский язык для публикаций в русскоязычных изданиях. Лишь после войны, лишившись крова на родине (родительский дом в Тамыше был сожжён пожаром, а квартира его в Сухуме подверглась частичному разрушению) и переехав ради журналистского заработка в Москву, Зантария стал писать прозу и стихи сразу на русском. Поэтому абхазскими читателями литературное творчество Д. Зантария воспринимается преимущественно как более аутентичное, специфически-абхазское, нежели у Искандера: последний, как известно, даже изображая патриархальный кавказский быт, предпочитает рассказывать не столько о проблемах народной жизни, сколько о проблемах общечеловеческих, универсальных – «этническая» фактура служит писателю не столько предметом рассмотрения, сколько материалом и поводом для высказывания.

Проза, поэзия, эссеистика Даура Зантария отражали в себе, с одной стороны, историю Абхазии глубиной в несколько столетий (для написания основных своих повестей писатель проводил много времени в изучении государственных архивов), а с другой – недавнюю и современную жизнь республики: довоенную, военную, послевоенную. В этих текстах оживает его родная топонимика и топография – вплоть до геометрии абхазских пещер, в которых археологи проводили раскопки стоянок первобытного человека [Зантария 2]27.

Однако наиболее важной в контексте данного исследования, и при этом наименее отражённой в публикациях стороной многообразного творчества Даура Зантария – прозаика, поэта, эссеиста, переводчика, киносценариста, публициста, – является его обширная и непрестанная внетекстовая, устная мифопоэтическая деятельность. Огромное количество весьма правдоподобных анекдотов и легенд о писателе, его афористичных высказываний и остроумных выходок приводят, например, многочисленные авторы раздела мемуаров о нём в его посмертном сборнике «Мир за игольным ушком». Типичную историю о Зантария излагает, например, его друг Борис Джонуа: «Я ездил в деревню и записал такой фольклорный материал, от которого наши фольклористы лопнут от зависти! – сообщил он. Вытянув руку вперед, он стал декламировать...» [Зантария 3, с. 265]28 В дальнейшей беседе, благодаря проницательности автора мемуара, выясняется, что это очередная мистификация Даура. Всё же множество его розыгрышей самого разного рода не были распознаны как таковые и разоблачены, поэтому коллективная память о нём представляет собой огромный конгломерат исторически бесспорных фактов и результатов безудержного мифотворчества – зачастую не только со стороны Зантария, но и коллективного, с участием его близких друзей и коллег по литературному цеху. В этот процесс вовлекался самый разнообразный фактологический и фактурный материал – от литературных, художественных и киносюжетов до этнографических особенностей абхазской жизни и сиюминутных обстоятельств городского быта. Но главное, что эта постоянно разрастающаяся новая мифология охватывала практически всё культурное пространство Абхазии, придавая ему дополнительную артистическую окраску и литературный блеск.

Даур Зантария, таким образом, был ярко выраженным геопоэтом второго, оседлого типа – переописателем своего культурного пространства, преобразователем ландшафтно-территориального мифа родной страны. «Оседлость» его, выраженная гораздо сильнее, чем у М. Волошина, имела характер анекдотический. Почти все его друзья и контактёры познакомились с ним не просто на маленькой территории Абхазии, откуда он выезжал крайне редко – более того: в большинстве случаев это произошло на одной и той же исторической площадке, знаменитом летнем ярусе сухумского ресторана «Амра», расположенном на выдвинутом в море пирсе в самом центре города, напротив гостиницы «Абхазия» и начала улицы Фрунзе (ныне Айдгылара).

Автор этих строк тоже впервые увидел Зантария именно в «Амре», в мае 1986 года, и при дальнейших визитах в столицу Абхазии часто пересекался с ним именно там: место встречи изменить нельзя... Фото Зантария с Фазилем Искандером, Андреем Битовым и другими известными писателями зачастую сделаны тоже в «Амре», за чашечкой турецкого кофе или рюмочкой армянского коньяка.

Всё вышесказанное приобретает довольно парадоксальный оттенок на фоне того странного факта, что образ Даура Зантария в глазах его друзей был почему-то достаточно тесно связан с темой путешествий. Отчасти это объясняется, конечно, подчёркнуто ориентальным, «дервишским» мировидением писателя, которое весьма часто и весьма художественно артикулировал «Старик», как называли Даура все друзья: мудрость на Востоке часто тесно связана со странничеством, паломничествами и т.д. «На зайце суфизма я доскачу до твоего слона индуизма и буддизма», – приводит характерное для Зантария высказывание его близкий друг, писательница Марина Москвина в предисловии к составленной ею первой посмертной книге Зантария «Колхидский странник», откуда мы уже процитировали выше высказывание Андрея Битова. Почву для представления о себе как о путешественнике мог давать в своих текстах и сам Даур. Так, пиша о древнем абхазском городе Анакопии, он замечает: «Когда-то я держал в своих мечтах, что последние годы своей жизни проведу в этом благодатном месте. От этой мечты я не отказался и теперь, когда путешествую по белу свету...».

Тем не менее, для текстов Зантария характерны достаточно ироничные, абсурдные или гротескные пассажи в отношении феномена и практики географического путешествия: «папуасы не тронули ни единого гвоздя в оставленной великим путешественником хижине, почитая белого господина, как божество, правда, вскоре после того, как сам он был ими съеден» [Зантария 5, с. 243]29; «Нет смысла здесь рассказывать обо всех злоключениях, которые выпали на долю нашим путешественникам из Обезьяньей Академии по пути в Хуап» [Зантария 5, с. 269]30; «Сам Платон в жизни был и тружеником, и путешественником одновременно! Он ходил и общался с людьми в силу своего пристрастия к конокрадству» [Зантария 5, с. 376]31; «...путешествие к Хвосту Земли закончилось тем, что горсовет прописал цыган в Старом Посёлке» [Зантария 5, с. 476]32; «Ночь выдалась для путешественника тревожная: ему пришлось наблюдать битву в небе кавалерии абхазских и черкесских джинджиков, то есть попросту вампиров» [Зантария 5, с. 588]33; «Выдающегося норвежского путешественника Нансена звали Фритьоф", – так начинал, бывало, наш географ свой рассказ» [Зантария 4, с. 243]34.

Обозначенный парадокс особенно выпукло иллюстрируется тем, что за тринадцать лет с момента выхода этой книги её «путешественное» название – «Колхидский странник» – не вызвало никаких сомнений или претензий со стороны множества авторов мемуарного раздела этого сборника, и даже у широкой читательской публики, значительная часть которой знала «оседлого геопоэта» лично. «Читая произведения Даура Зантария, вошедшие в книгу «Колхидский странник»..., читатель может совершить своеобразное путешествие во времени и пространстве... Путешествие это не только познавательное, но и полное приключений и трагических судеб героев, за каждым из которых чувствуются сопереживания и сострадания самого автора», – пишет друг Даура, культуролог Василий Авидзба в своих воспоминаниях о нём [Зантария 3, с. 276]35.

Когда в ходе работы над данной статьёй автор задавал разным респондентам вопрос: «Не удивительно ли называть "странником" человека, проводившего большую часть своей жизни в относительной неподвижности, за столом – либо письменным, либо кофейным?» – ответы можно было услышать самые разные, но в равной степени убедительные. «Общение с ним не вызывало чувства, что беседуешь с человеком, который мало где бывал. Видимо, прав Лао Цзы, что «можно постичь Дао, путешествуя, а можно – не выходя со двора», – высказывает догадку давний друг Даура, художник Адгур Дзари (Дзидзария).

«Чтобы понять форму движения, применявшуюся Дауром, нужно просто вспомнить дзенскую притчу о том, что можно уйти, хлопнув дверью, а на самом-то деле остаться, – поясняет Марина Москвина, известная как буддистка по миросозерцанию. – А можно остаться, но ты ушёл, просто этого никто не заметил... Одиссей, как известно, возвратился пространством и временем полный – после длительного географического странствия. А Одиссей Даур был наполнен и тем и другим изначально. Поэтому странствовал в своём внутреннем безначальном пространстве и времени – как мифотоворец, и одновременно как мифологический герой».

Огромный, богатейший персональный миф Даура Зантария включает в себя, в том числе, весьма характерную легенду... По утверждению родственников писателя, во время одной из немногих (и самых дальних) его поездок – из Абхазии в Прибалтику, перед войной – его эстонский друг-бизнесмен в пылу дружеских чувств подарил ему свою яхту, стоявшую в тартуском порту. Дауру был приятен этот дар, но он так никогда и не воспользовался им. Судя по всему, у него вообще не было такой потребности.

«Странник», владелец яхты, которому эта яхта для его странствий не нужна? Что же это за странствия, возникает вопрос...

«Может быть, Даур взял пример с [невыездного – И.С.] Пушкина, и предпочёл путешествиям в дальние края путешествия в мир воображения?» – задаётся вопросом в ответ на мой вопрос сын писателя Нар. Это объяснение по-своему развивает один из ближайших друзей Зантария, московский прозаик и критик Леонид Бахнов: «Странствовать можно не только самому, но и со своими героями, и сидя в «Амре», – тем более, в мифы и в глубины истории, которую отчасти сам же и сочиняешь».

Безусловно, писателю в процессе сочинительства дана возможность делегировать активную путешественную функцию некоторым их своих персонажей – вероятно тем, которые являют собою эманации его «я», проекции его личности в текст (пусть и преображённые или даже искажённые до неузнаваемости читателем). «Полноценное» путешествие его героев в базовом для них, но воображаемом с точки зрения писателя географическом пространстве позволяет ему переживать вместе с ними это путешествие, будучи самому при этом в состоянии путешествия «свёрнутого». Это означает, ни больше ни меньше, что даже «оседлая» геопоэтическая деятельность является (во всяком случае, может являться) всё-таки разновидностью деятельности путешественной. Просто физико-географическая компонента «писательского» путешествия, как правило, сокращена до минимума (когда, например, автор сочиняет новый сюжет во время собственной вечерней прогулки), или даже до нуля (писатель за письменным столом).

Здесь следует заметить, что, аналогично истории с караванами у Макса Волошина, ни для геопоэтического наследия Даура Зантария, ни для нас с вами, как его читателей, не является принципиальным вопрос, имел ли на самом деле место в его биографии эпизод с яхтой. Важно то, что этот эпизод убедительно вписывается в геопоэтическую мифологему Даура, он подтверждает её, и наоборот. Здесь мы задеваем зыбкую область виртуальных реальностей, мифопоэтики в её становлении, «сослагательного наклонения Истории». Тех пространств, где важна не фактология сюжета, а его [художественная] убедительность.

Поэтому и определение «странник» в заглавии книги моего друга может происходить не от слова «странствия», а от слова «странный», или от слова «страна». И эта страна, как и в случае с Максом Волошиным, с каждой новой сочинённой писателем историей или с каждой мистификацией заново оказывается палимпсестом.
Заключение. Будущее феномена «свёрнутых» путешествий и перспективы развития амплуа геопоэта
Совершенно очевидно, что ввиду ограниченности планетарного пространства, белые пятна, манившие геопоэтов первого рода (классических путешественников), на глобусе давно исчерпаны. Стремление человека открывать и осваивать новые пространства, в ситуации исчерпанности пространства географического, будет побуждать прирождённых первооткрывателей становиться пере-открывателями – учиться заново, в остранённом свете и под новым ракурсом открывать для себя и для мира физические пространства ранее открытые. Тем самым, типы геопоэтов между собой сближаются, а осваиваемые ими пространства (ландшафты, территории) всё чаще и интенсивнее выступают в качестве палимпсеста, с разной степенью «соскоблённости» предыдущего текста. (То, что уже известно под термином «ребрендинг регионов» – лишь одна из возможных, всё более многочисленных и изощрённых в будущем форм «переписывания» участков географического пространства.36)

Можно ожидать, что в обществе будет всё больше цениться и всё активнее развиваться геопоэтическое мастерство: во-первых, умение вписывать в заново прочитываемые участки пространства новые слои смыслов (достаточно яркие и убедительные, чтобы частично или даже полностью перекрывать, заслонять или «соскабливать» уже существующие там смыслы), и во-вторых, умение неустанно «читать» и «перечитывать» такие обновлённые пространства или их участки, путём каждый раз нового и уникального, в идеале, переживания путешественного маршрута. То и другое будет приобретать черты новых видов искусства или даже новых жизненных сфер. Возможности для геопоэтического творчества, а также его жанровое разнообразие и важность его для здорового функционирования человечества, будут неуклонно расти. Амплуа геопоэта может быть институциализировано как профессия.

Далее, неуёмная жажда новизны даст человеку повод к расширению поиска других пространств для путешествий, параллельных физико-географическому: виртуальных, информационных, пространств воображения, психоделических, сновидческих и так далее, – а также для конструирования новых таких пространств. Ведь неизвестно, кто из людей обитает в большем числе пространств – обычный землянин или, например, Стивен Хокинг, чья активность в физическом пространстве минимизирована?

Невзирая на ограниченность пространства родной планеты и неясность перспектив расселения человечества в Космосе, мы будем стремиться всё больше путешествовать физически по земному шару, – но одновременно и наращивать число обитаемых (или хотя бы посещаемых) нами пространств не-физических. Подобно тому, как из-за дефицита земли в городах стали появляться и расти в высоту многоэтажные дома, а затем небоскрёбы, так пространственность жизни человечества будет становиться всё более «многоэтажной», многослойной.

Совокупность этих явлений и тенденций делает всё более важной предназначенную для их исследования теорию путешествий, в широком её понимании. И есть повод задуматься, как может называться гипотетическая дисциплина, нацеленная на изучение «свёрнутых» путешествий, или путешествий, для которых базовыми являются пространства нефизические. «Общая теория путешествий»? – притом, что путешествиями в географическом пространстве будет заниматься «Специальная теория путешествий»? (Наподобие Общей и Специальной теорий относительности.) Или всё же наоборот?
Библиография:
Андрухович Ю. Вплотную к недосягаемому. «Зеркало недели», 22.04.2005. URL: http://gazeta.zn.ua/CULTURE/vplotnuyu_k_nedosyagaemomu.html

Битов А. «XXI век уже наступил». Интервью для «Литературной газеты», № 51, декабрь 1996.

Боссалини Петр. Путеводитель Боссалини для Феодосии и окрестностей. Феодосия: Петр Боссалини и Ко, 1914.

Введение в геопоэтику. Антология. М.: Арт Хаус медиа; Крымский Клуб, 2013.

Волошин М.А. Константин Богаевский. // Волошин М. Лики творчества. Л.: Наука, 1988.

Волошин М.А. Автобиография. // Воспоминания о Максимилиане Волошине. М.: Советский писатель,1990.

Голованов В. Геопоэтика. Текст выступления на круглом столе Крымского геопоэтического клуба «Геопоэтика: между текстом и жизнью». // Антология. М.: Арт Хаус медиа; Крымский Клуб, 2013. – С. 300.

Дайс Е. Максимилиан Волошин: великая мастерская. Глава монографии. // Екатерина Дайс, Игорь Сид. Переизбыток писем на воде. Крым в истории русской литературы. «Нева», 2011, №3.

Делёз Жиль, Гваттари Феликс. Трактат о номадологии. Пер. Валерия Мерлина. Новый круг, 1992, №2, с.183-187.

Зантария Д. Колхидский странник. – Екатеринбург: У-Фактория, 2002.

Зантария Д. Кремневый скол. Повесть. «Дружба Народов». 1999, №7.

Зантария Д. Мир за игольным ушком (Поэзия. Проза. Публицистика. Дневники). Сухум, 2007.

Зантария Д. Слово о холоде (Амундсен и Нансен). Эссе. «Россия», август 1997.

Зантария Д. Собрание. Стихотворения, рассказы, повести, роман, публицистика, из дневников. Сухум: Абгосиздат, 2013.

Каганский В.Л. Междисциплинарно-культорологический и теоретико-географический аспект путешествий. // Материалы теоретико-биологической Школы «Междисциплинарно-культорологический и теоретико-географический аспект путешествий». URL: http://biospace.nw.ru/biosemiotika/main/seminar/kagansky.htm

Каганский В.Л. Чем именно является путешествие и что путешествием не является? // Материалы международной конференции «Власть Маршрута»: путешествие как фундаментальный антропологический феномен». 06.12.2012. URL: http://kogni.ru/konf/kagansky.rtf

Лебенсраум С. Простор для молодой фантазии // Материалы Первой международной конференции по геопоэтике.URL: http://liter.net/geopoetics/lebensr.html

Обручев В.А. Избранные труды. Т.6. М.: Наука, 1964. С.45.

Родоман Б.Б. Искусство путешествий. // Родоман Б.Б. Поляризованная биосфера: сборник статей. – Смоленск: Ойкумена. – 2002. – С. 190-197.

Сид И. Даур возвращается. Интервью Сергея Арутюнова. Газета "Новый День", 31.05.2010. URL: http://igor-sid.livejournal.com/149762.html

Сид И. О воле к Волошину (Утро грустной годовщины: нейтральные размышления). Русский журнал, 11.08.2012. URL: http://www.russ.ru/layout/set/print/Mirovaya-povestka/O-vole-k-Voloshinu

Сид И. «Власть Маршрута»: путешествие как фундаментальный антропологический феномен. // Институт «Русская антропологическая школа». Труды. – Вып. 13. – М.: РГГУ, 2013. – С. 27-35.

Сид И. Геопоэтика и геопоэтические проекты сегодня. (Гл. 7: Геопоэтическая типология личности) Доклад на II международной конференции по геопоэтике. / И. Сид // Введение в геопоэтику. Антология. М.: Арт Хаус медиа; Крымский Клуб, 2013. – С. 240-252.

Сид И. Крым, Украина, Россия: призрачный шанс. Гэндай сисо, Токио, 2014, выпуск т. 42, №10.



1 Доклад, прочитанный на междисциплинарной конференции «Человек в ландшафте» в г. Усолье (Пермский край) 18 мая 2015 года.

2 Андрей Битов, «XXI век уже наступил». Интервью для «Литературной газеты», № 51, декабрь 1996.

3 Каганский В.Л. Междисциплинарно-культорологический и теоретико-географический аспект путешествий. // Материалы теоретико-биологической Школы «Междисциплинарно-культорологический и теоретико-географический аспект путешествий». URL: http://biospace.nw.ru/biosemiotika/main/seminar/kagansky.htm

Родоман Б.Б. Искусство путешествий. // Родоман Б.Б. Поляризованная биосфера: сборник статей. – Смоленск: Ойкумена. – 2002. – С. 190-197.

4 Владимир Каганский. Чем именно является путешествие и что путешествием не является? Доклад на международной конференции «Власть Маршрута»: путешествие как фундаментальный антропологический феномен» 06.12.2012. См. http://kogni.ru/konf/kagansky.rtf

5 Каганский В.Л. Междисциплинарно-культорологический и теоретико-географический аспект путешествий. // Материалы теоретико-биологической Школы «Междисциплинарно-культорологический и теоретико-географический аспект путешествий». URL: http://biospace.nw.ru/biosemiotika/main/seminar/kagansky.htm

6 См. программу конференции на сайте Института. URL: http://kogni.ru/news/predvaritelnaja_programma_konferencii_vlast_marshruta/2012-11-10-1574

7 Сид И. «Власть Маршрута»: путешествие как фундаментальный антропологический феномен. // Институт «Русская антропологическая школа». Труды. – Вып. 13. – М.: РГГУ, 2013. – С. 27-35.

8 Каганский В.Л. Чем именно является путешествие и что путешествием не является? // Материалы международной конференции «Власть Маршрута»: путешествие как фундаментальный антропологический феномен». 06.12.2012. URL: http://kogni.ru/konf/kagansky.rtf

9 Сид И. Геопоэтика и геопоэтические проекты сегодня. (Гл. 7: Геопоэтическая типология личности) Доклад на II международной конференции по геопоэтике. / И. Сид // Введение в геопоэтику. Антология. М.: Арт Хаус медиа; Крымский Клуб, 2013. – С. 240-252.

10 Сид И. О воле к Волошину (Утро грустной годовщины: нейтральные размышления). Русский журнал, 11.08.2012. URL: http://www.russ.ru/layout/set/print/Mirovaya-povestka/O-vole-k-Voloshinu

11 Сид И. Даур возвращается. Интервью Сергея Арутюнова. Газета "Новый День", 31.05.2010. URL: http://igor-sid.livejournal.com/149762.html

12 Сид И. Крым, Украина, Россия: призрачный шанс. «Гэндай сисо», Токио, 2014, выпуск 42-10.

13 Обручев В.А. Избранные труды. Т.6. М.: Наука, 1964. С.45.

14 Андрухович Ю. Вплотную к недосягаемому. «Зеркало недели», 22.04.2005. URL: http://gazeta.zn.ua/CULTURE/vplotnuyu_k_nedosyagaemomu.html

15 Введение в геопоэтику. Антология. М.: Арт Хаус медиа, 2013.

16 Голованов В. Геопоэтика Текст выступления на круглом столе Крымского геопоэтического клуба «Геопоэтика: между текстом и жизнью». // Введение в геопоэтику. Антология. М.: Арт Хаус медиа; Крымский Клуб, 2013. – С. 300.

17 Лебенсраум С. Простор для молодой фантазии // Материалы Первой международной конференции по геопоэтике.URL: http://liter.net/geopoetics/lebensr.html

18 Сид И. Крым, Украина, Россия: призрачный шанс. «Гэндай сисо», Токио, 2014, выпуск 42-10.

19 Волошин М.А. Автобиография // Воспоминания о Максимилиане Волошине. М.: Советский писатель,1990.

20 Палимпсест (греч. παλίμψηστον, от πάλιν «опять» и ψηστός «соскобленный») – рукопись (изначально на пергаменте, реже папирусе) поверх смытого или соскобленного текста.

21 Волошин М.А. Константин Богаевский. // Волошин М. Лики творчества. Л.: Наука, 1988.

22 Путеводитель Боссалини для Феодосии и окрестностей. Феодосия, 1914.

23 Дайс Е. Максимилиан Волошин: великая мастерская. Глава монографии. // Екатерина Дайс, Игорь Сид. Переизбыток писем на воде. Крым в истории русской литературы. «Нева», 2011, №3.

24 Сид И. О воле к Волошину (Утро грустной годовщины: нейтральные размышления). Русский журнал, 11.08.1912. URL: http://www.russ.ru/layout/set/print/Mirovaya-povestka/O-vole-k-Voloshinu

25 Сид И. Геопоэтика и геопоэтические проекты сегодня. (Гл. 7: Геопоэтическая типология личности) Доклад на II международной конференции по геопоэтике. / И. Сид // Введение в геопоэтику. Антология. М.: Арт Хаус медиа; Крымский Клуб, 2013. – С. 240-252.

26 Зантария Даур. Колхидский странник. – Екатеринбург: У-Фактория, 2002. С. 213.

27 Зантария Даур. Кремневый скол. Повесть. «Дружба Народов». 1999, №7.

28 Зантария Даур. Мир за игольным ушком (Поэзия. Проза. Публицистика. Дневники). Сухум, 2007. С. 265.

29 Зантария Д. Золотое колесо. Роман // Зантария Д. Собрание. Стихотворения, рассказы, повести, роман, публицистика, из дневников. Сухум: Абгосиздат, 2013. С. 243.

30 Там же, с. 269.

31 Там же, с. 376.

32 Там же, с. 476.

33 Там же, с. 588.

34 Зантария Д. Слово о холоде (Амундсен и Нансен). Эссе. «Россия», август 1997.

35 Зантария Даур. Мир за игольным ушком (Поэзия. Проза. Публицистика. Дневники). Сухум, 2007. С. 265.

36 О необходимости масштабной работы в этом направлении в России говорилось, в частности, в докладе «Нам нужна "мифологически насыщенная" Федерация» на всероссийской конференции 2013 года в ГУ-ВШЭ «Какая федерация нам нужна?» (URL: www.Liter.net/=/Sid/article/what_fedaration.html).

  • 1. Расширение представлений о пространственности путешествия
  • 2. Возможность «свёрнутых» путешествий
  • 3. Определение геопоэта
  • 4. Максимилиан Волошин. Частичное «сворачивание» путешествия
  • Заключение. Будущее феномена «свёрнутых» путешествий и перспективы развития амплуа геопоэта