Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Теория драмы в россии от пушкина до чехова




страница7/68
Дата27.06.2017
Размер9.7 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   68

Некоторые критические отзывы были написаны в диалогической форме. Газета «Листок» опубликовала «Разговор в книжной лавке». Некий старик высказывает о «Борисе Годунове» такое мнение: «Ну, что это за сочинение? Инде прозою, инде стихами, инде по-французски, инде по-латыне, да еще и без рифм»1. Далее следовали подобные же нападки. В брошюре: «О «Борисе Годунове», сочинении Александра Пушкина. Разговор помещика, проезжающего из Москвы через уездный городок, и вольнопрактикующего в оном учителя российской словесности» (1831). Осуждается и стиль пьесы и ее жанровая неопределенность. Неизвестный автор критиковал «дурной вкус» Пушкина и не преминул указать на политически предосудительные места.

Ф. Булгарин опубликовал в нескольких номерах журнала «Сын Отечества» (1831) пространную статью «просвещенного любителя литературы» В. Плаксина, который уже с начала определил исходные принципы своей критики. «...Дух поэта, преобладая над природою, побуждает его к преобразованию сей последней, к произведению существ идеальных» (46)2. Применяя эти принципы идеализирующей поэтики классицизма к драме, Плаксин вещал: «...Драма как изящное произведение требует известной идеи и сообразного оной выражения; она нуждается в стройности целого, в доблести чувствований и помыслов и в приятности форм; как словесное произведение ищет связного течения речи и соблюдения правил языка; как поэзия должна выражать в звучной, в согласно текущей речи мир идеальный. Новее сии условия еще не определяют драмы: она есть последнее высшее развитие изящного; представляет деяния нравственно-духовных существ, которые, вследствие изложенных требований, не могут здесь являться с характерами обыкновенными, каковые мы встречаем повсеместно» (47). Таким образом, критик утверждал именно те представления о драме, которые Пушкин решительно
1 А. С. Пушкин. Полн. собр. соч., 1935, т. VII, стр. 437.

2 В Зелинский. Русская критическая литература о произведениях Пушкина. Часть третья. М., 1888, стр. 46. Другие современные критики пит. также по этому изданию, за исключением источников, указанных в примечаниях.
60

отверг, защищал все то, против чего поэт восстал, стремясь создать драму, предельно близкую к жизни.

Однако Плаксин вовсе не хотел показаться старовером, цеплявшимся за все традиционные правила. Он спешил успокоить читателей. Вовсе нет необходимости придерживаться трех единств. Достаточно одного — единства действия. «Драма может столько обнимать времени, сколько, по естественному ходу дел, чувствования и идеи, как силы, движущие героев, могут сохранять свой характер [...] Место действования подчиняется тем же условиям; впрочем перемена оного ограничивается не одною возможностию, но и необходимостию, проистекающею из характера действия и обстоятельств, в которых находятся лица» (48). Читатель должен был заключить, что перед ним не педант, а действительно «просвещенный любитель литературы». И само собой разумеется, что критик придерживается мнения: «действие драмы должно быть назидательно» (48).

В. Плаксин уверял, что он выше борющихся литературных направлений. Он иронически отзывался о тех, кто «крепко держатся старофранцузской чопорной школы» (49), но не соглашался и с теми, кто «хотят произвести какую-то литературную революцию, полагая, что романтизм не должен иметь ни правил, ни законов» (49), а также с теми, кто не видит различия между поэзией и наукой и поэтому «не отличают поэмы от истории, сатиры от проповеди» (49). Просвещенный критик скорбел, что литература сиротствует, потому что ее «нещадно искажают великие таланты, созданные для того, чтобы возлелеять, возрастить и возвеличить ее» (49).

Пример тому — Пушкин и его «Борис Годунов». Критик признает талант Пушкина, хотя сомневается, правы ли те, кто почитают, его как гения: «Прочитав «Бориса Годунова», стараешься припомнить действие, хочешь остановиться на тех случаях, которые бы, удерживая героев в подвигах доблестных, или увлекая к бедствиям и гибели, беспокоили, тревожили, устрашали читателя, но — не находишь сего. Ищешь сильных, возвышенных чувствований, и — кроме двух или трех мест, принужден остаешься довольствоваться милыми, живыми, верными списками с обыкновенной природы!» (50).

Надо отдать должное В. Плаксину, он верно почувствовал, что в «Борисе Годунове» нет привычных трагических героев, а есть люди, «описанные с обыкновенной природы». Но критику это представляется совершенно противоестественным, нарушающим законы истинной трагедии.

Не удовлетворяет его и композиция: «Драма не имеет ни единства, ни полноты; ибо сначала действующая сила содержится в Борисе, а с четвертой сцены все принимает другой вид; действие проистекает из Самозванца, так, что Бориса уже нет, а драма все еще идет» (52). Критик убежден, что поэт неправ, представляя в драме слишком обширный период времени, ибо это
61

ведет к непоследовательности. Действие начинается, когда Годунов был еще любим народом, потом народ отвернулся от него, а под конец и вовсе предал. В. Плаксин находит, что это недостаток. Пушкину следовало бы избрать лишь один определенный момент в отношении народа к царю и его развернуть в драму. Так уже сам замысел Пушкина — изобразить, переменчивость чувств и симпатий народа представился критику художественным недостатком, нарушающим единство действия.

Отдельные персонажи тоже переменчивы в своих стремлениях: «Действующие лица здесь в начале драмы являются с такими побуждениями и желаниями, которых они после бегут, не терпят» (53). Григорий сначала выглядит просто мечтателем, потом неожиданно оказывается смелым авантюристом. «Борис совсем не имеет характера: он действует несравненно менее, нежели в истории [...]. Посему он нисколько не занимает нас, не возбуждает никакого участия» (53). Второстепенные персонажи не имеют собственных желаний, стремлений и потому тоже не действуют. Некоторые эпизоды лишены прямой связи с основными событиями; с другой стороны, важные события происходят без предварительной подготовки и мотивирования. Из-за недостатка связи между сценами образуется некая «драма в отрывках» (54), в которой постоянно происходят излишние перемены места действия.

Плаксин уверяет, что Борис Годунов не стал у Пушкина трагической фигурой, и пьеса о нем не оправдала надежд на появление настоящей русской трагедии. Эту неудачу поэта он объясняет не плохим сюжетом, не отсутствием таланта, а тем, что «наши писатели теперь подобны новопоселенцам, которые, основав местопребывание свое на пустых необозримых равнинах, не заботятся о том, чтобы, выбрав лучший клочок земли, возделать оный с возможным тщанием, но стараются захватить как можно более полей. Так г. Пушкин, назначив для своей драмы несоразмерный, разнохарактерный период, поставил себя в необходимость изображать несвязные сцены, для последовательной связи которых требовалось великое терпение...» (73).

Так принимали «Бориса Годунова» в консервативном лагере. Однако в других литературных журналах звучали иные голоса. Н. Надеждин, который незадолго до того осудил и «Полтаву» и «Графа Нулина», на этот раз более доброжелательно отнесся к Пушкину.

Н. НАДЕЖДИН


Статья Н. И. Надеждина написана о «Борисе Годунове» в форме диалога, происходящего в светском обществе. Главные собеседники Н. Надоумко (псевдоним Надеждина, которым он подписывал статьи в «Телескопе») и его приятель Тленский, который
62

ранее поклонялся Пушкину, но после выхода в свет «Бориса Годунова» перешел на сторону его противников и недоумевает, к какому жанру отнести драму, изданную без надлежащего объяснительного подзаголовка. Выражая традиционный взгляд, Тленский говорит: «Надобно же, однако, чтобы поэтическое произведение имело определенный характер, по которому могло бы относиться к той или другой категории поэтического мира» (260)1. Надоумко возражает: «Бориса Годунова» нельзя приравнивать ни к одному из канонических типов драмы. Он не «драматическая поэма», не Schauspiel (пьеса), не подобие испанских autos historiales, не хроника в шекспировском духе, ибо «диалогистическая форма составляет только раму, в коей Пушкин хотел воскресить для поэтического воспоминания — говоря собственными его словами —


Дела давно минувших дней,

Преданья старины глубокой...


Это — ряд исторических сцен... эпизод истории в лицах....» (261). Тленский уверен, что, каков бы ни был жанр, драма требует единства, она должна иметь органическую целость, а «Борис Годунов» оказывается лишен этих качеств. У Пушкина действие продолжается и после того, как умер Годунов, что в «законной» трагедии было бы финалом. Недоумко отвечает: «Дело все состоит в том, что ты не понимаешь надлежащим образом идеи поэта. Не Борис Годунов, в своей биографической неделимости, составляет предмет ее, а царствование Бориса Годунова — эпоха, им наполняемая, — мир, им созданный и с ним разрушившийся, — одним словом — историческое бытие Бориса Годунова. Но оно оканчивается не его смертию. Тень могущественного Самодержца восседала еще на престоле Московском в краткие дни царствования и жизни Феодора. Борис умер совершенно в своем сыне. Тогда начался для Москвы новый перелом, новая эра; тогда не стало Годунова...» (261 — 262). Эту мысль Надоумко развивает не в хронологическом плане, а социально-исторически. Ведь Борис по сути начал править еще при жизни Федора Иоанновича, — не следовало ли поэтому начать драму с того времени? Однако, хотя при Федоре фактически правителем был Годунов, в ту пору еще не произошло «никакого изменения в физиономии царства Московского... Борис зачал новую жизнь для себя и для Москвы тогда, когда утвердил на себе венец, который прежде держал на главе Феодора. С этого времени начинается его историческое существование...» (82).

Политический анализ Надеждина-Надоумко представляет значительный интерес; он, пожалуй, единственный из критиков драмы Пушкина намекнул на ее злободневное значение. Борис


1 «Н. И. Надеждин. Литературная критика. Эстетика». М. 1972.
63

был первым царем не по наследству, а по избранию, но царствование его не оправдало ожиданий. Он превратился в тирана, хотя и не такого, как Грозный, который казнил открыто, его «тиранство было тем убийственнее, чем скрытнее и лукавее... Ужасен ропот современников, так верно переданный Пушкиным:


Что пользы в том, что явных казней нет,

Что на полу кровавом всенародно

Мы не поем канонов Иисусу,

Что нас не жгут на площади, а царь

Своим жезлом не подгребает углей?

Уверены ль мы в бедной жизни нашей:

Нас каждый день опала ожидает,

Тюрьма, Сибирь, клобук или кандалы,

А там в глуши голодна смерть или петля?» (262).
За этим следует еще несколько строк, в которых говорится о повсеместном шпионстве, которым занимаются «правительством подкупленные воры». Едва ли можно сомневаться в том, с какой целью Надоумко так цитировал Пушкина. Он явно стремился показать, что в драме Пушкина есть места, намекающие на положение в России после разгрома декабристов: казней больше не было, но все чувствовали гнет, жили под вечным страхом.

Вернемся к истории Бориса и ее трактовке Надеждиным. По мнению критика, драматизм ситуации определяется тем, что в Борисе после вступления на престол произошла «ужасная перемена», и поэт должен был бы это объяснить. «История представляет только действия, совершающиеся на авансцене жизни: поэзия может приподнимать кулисы и указывать за ними сокровенные пружины, коими движется зрелище. Я не говорю, чтобы Пушкин угадал истинную тайну души Борисовой и надлежащим образом понял всю чудесную игру страстей ее. Сердце Годунова требует еще глубокого испытания» (263). Надоумко считает, что нужно решить, был ли Годунов вообще порочен и, став царем, обнаружил злодейство, таившееся в нем ранее, либо он стал злодеем потому, что его власть была неограниченна. Пушкин не придерживается ни одной из этих точек зрения. Поэт занял срединную позицию, и это, по мнению критика, не совсем верно. Однако он признает, что Пушкин обрисовал характер царя последовательно в согласии со своим взглядом на Годунова как человека, совесть которого терзают воспоминания о преступлении.

Но переходя к разбору частностей, Надоумко не обнаруживает уже такой широты. Заключительная часть монолога —
И все тошнит, и голова кружится,

И мальчики кровавые в глазах, —


64

но его мнению, «конечно, слишком жестка: я бы посоветовал ее оставить» (264), то есть убрать из драмы. Когда при известии о появлении Самозванца Борис приказывает: Взять меры сей же час... —

Надоумко замечает: «Вслед за сим, я опять не хотел бы встретить насильственного смеха, коим поэт заставляет Бориса удушать свое смятение в собственных глазах и в глазах Шуйского: смех этот слишком искусствен, притом мы слыхали его в «Коварстве и любви» Шиллера» (264). Прощальная беседа Бориса с сыном, но мнению критика, слишком длинна и чрезмерно дидактична. Однако, несмотря на такие недостатки, все же образ Бориса выразителен, хотя и не вполне самостоятелен: «Борис, под Карамзинским углом зрения, никогда еще не являлся в столь верном и ярком очерке» (265). Это суждение было отнюдь не слишком лестным, ибо взгляды Карамзина на русскую историю считались реакционными. Надоумко, как, впрочем, и многие другие современники Пушкина, был загипнотизирован посвящением драмы памяти Карамзина и, не давая себе труда проверить, полагал, что Пушкин следовал во всем за Карамзиным, тогда как в действительности это посвящение было скорее маскировкой для отнюдь не правоверно-монархической драмы.

Хотя Надоумко в общем скорее защищает, чем осуждает Пушкина, но и он не может принять в трагедии ряд мест и именно те, которые впоследствии были признаны вершинными. Сцена в корчме на литовской границе, в которой действуют колоритные образы Варлаама и Мисаила, по мнению Надоумко, «одна из самых худших сцен Бориса! Я не спорю, что бродяги изображены в ней весьма верно, прямо с натуры; и сам на них от души посмеялся. Но — кроме излишества, до которого в некоторых пунктах доведен этот фарс, — его драматическое строение исполнено таких несообразностей, что из рук вон!» (266). Сцена в келье, где Пимен рассуждает о течении истории, сама по себе поэтична, но лишена исторической достоверности; цитируя монолог «Минувшее проходит предо мною», Надоумко говорит: «сии высокие мысли [...] обличают в смиренном чудовском отшельнике наследника идей Гердеровых. Прекрасно, да — не на месте!...» (268).

Но в целом Надоумко опровергал тех, кто видел в «Борисе Годунове» падение таланта Пушкина. «Поэт только переменил голос: а вам чудится, что он спал с голоса...» (270). Критик чутко заметил появление у Пушкина новой художественной манеры.

И. СРЕДНИЙ-КАМАШЕВ


Отзыв Надеждина был одним из наиболее положительных, и все же в нем заметна двойственность некоторых оценок. Статье И. Среднего-Камашева, напечатанной в «Сыне Отечества»
65

(1831, №№ 40 — 41), тоже присуща двойственность, но, пожалуй, иного рода. Отвергая все предшествующие рецензии на «поэму-трагедию» Пушкина, в том числе и статью в «Телескопе», — характеризуя ее как «нелепую, увертливую, шумливую» (93)1, Камашев начинает с определения общего значения Пушкина. Не разделяя восторгов тех, кто видел в Пушкине великого поэта — «Пушкин никогда не был литературным гением, разумея под этим словом лицо, подобное Данту, Шекспиру, Байрону, Гете...», — Камашев признает, что в России он «первый», он «маленький Дант, Шекспир, Байрон, Гете в тесном кругу русской литературы, и ничем не ниже Виктора Гюго» (94). И в «Борисе Годунове» Пушкин ничуть не слабее, чем в прежних произведениях — «это опять тот же прелестный, цветистый, сильный Пушкин в новой раме драматического рассказа — однако не Дант, не Гете, не творец оригинальный, из души своей, единственно из души почерпающий и мысль и поэтические образы» (94).

Камашев уверяет, что Пушкин никогда не был вполне самостоятелен, — «Борис Годунов» также образовался под влиянием чуждых элементов» (94). Со времени Гердера в европейских литературах возникло историческое направление, укрепленное, с одной стороны Шлегелем, с другой — Вальтером Скоттом. «...Это-то историческое направление века, которого ветви проникли во все края Европы, о котором мы слышали и от Шеллинга, и от И. В. Киреевского2, породило, между прочим, и Трилогию Вите, и Кромвеля, и Нельинские вечера, и, наконец, Бориса Годунова» (95).

Камашев находит правильным выбор Пушкиным сюжета. Эпоха Годунова полна драматизма. Одобряет он и форму, избранную Пушкиным: «...Скажут: для чего эта драматическая форма? для чего это смешение и прозы и стихов? для чего эти скачки от царских палат до корчмы на литовской границе? — Все сие доказывает только, что Пушкин постиг мысль, пробудившую поэтический талант его. Яркости цветов, жизни хотел он — и потому старался наблюсти эту цель в самом образе рассказа» (95). Критик вполне одобряет замысел поэта, подчеркивает и то, что он выявляет национальное своеобразие драмы Годунова, и то, что именно эта форма помогает поэту передать специфически русские краски событий и лиц и своеобразный исторический колорит. Борис Годунов предстает «в одежде своего времени — и складки этой одежды сквозят во всех сценах его стихотворения, начиная от пирования бродяг-монахов до пастырского негодования Патриарха» (95). Борис Годунов представлен как «лицо из отечественной истории, окруженное предметами, напоминающими дух того времени, и поэтому в мелочах своих имеющими историческую для нас занимательность» (96).


1 В. Зелинский. Указ. соч., ч. 3, М., 1888

2 См. ниже, стр. 70 — 73
66

Вместе с тем драма Пушкина отнюдь не архаична. «Рельефный стиль его в духе современного направления словесности дышит смелостию и жизнию; его тонкое чувство, по которому он умел слить свою поэтическую, кипучую прозу со стихами, освобожденными от всех оков однообразия, — в полной мере обнаруживает запас талантливости, рисующейся под его широкою кистию» (96).

Переходя к эстетическому разбору «Бориса Годунова», Камашев называет три пункта, по которым собирается судить о драме: «жизнь самого события» (97), то есть раскрытие содержания исторической драмы; «характерность лиц» и «народность, эту историческую краску, столько для нас теперь драгоценную» (97).

Сущность драмы Годунова он видит в следующем: «Хитрый вельможа, решившийся на кровавое средство для получения престола, наконец достигает своей цели; но первое действие его есть уже источник всех последующих бедствий, как для него и его семейства, так и для целого народа: ибо как обладатель царства он сосредоточивает в себе судьбу его, в чем заключается и все основание его значительности. Теперь этому царю, этому убийце невинного младенца, как собственное порождение его, становится поперек дороги великанская тень Самозванца, терзает его, губит, производит всеобщий беспорядок и повергает в бездну бедствия целое государство, которое скипелось в Борисе, и с его гибелью должно было выдержать жестокий припадок самой бешеной горячки (97 — 98).

И. Средний-Камашев был «писателем по историческим вопросам», но существо трагедии Бориса Годунова он понимал не в духе новой для того времени исторической науки, а согласно литературным теориям. Если вдуматься в его определение, то можно обнаружить, что историю Бориса Годунова он сводит к трагической личной вине героя. Камашев стоит на точке зрения, весьма далекой от той, которую занимал Пушкин. Естественно поэтому, что пушкинское решение проблемы его не удовлетворяет: «...событие развивается вяло, неясно, сцены взяты не такие, каких ожидал бы читатель, — по большей части они все весьма незначительны» (98). Критику хотелось бы, чтобы каждая сцена была драматична и непосредственно двигала действие, как полагалось в драмах того времени; не находя этого у Пушкина, он испытывает разочарование. Камашев соглашается с Надеждиным-Надоумко, что изображению личности Бориса в драме не уделено достаточно места. Он тоже считал, что во второй части пьесы Самозванец заслоняет Бориса, но при этом отмечает, что и Димитрий «не имеет почти живой физиономии» (99). Камашев тоже упрекает Пушкина, что характер Бориса, мол, остается загадкой, тогда как драматург обязан фантазией восполнять недостаток исторических данных.

Первый вывод резко отрицателен; «Пушкин и здесь таков же, каков он был в прежних своих сочинениях. Взяв мысль бо-


67

гатую, он не раскрывает ее достойным образом, не вводит нас во глубину святилища поэзии, подобно великому Шекспиру; он и здесь, как и везде, поверхностен...» (100).

Рассматривая отдельные характеры, Камашев подчеркивает необходимость взаимодействия характеров и событий. Он настаивает на том, что события должны быть представлены резко, выпукло, благодаря чему только и может обнаружиться нравственная сторона поведения персонажей, и утверждает, что в «Борисе Годунове» «нет ни одного глубокого характера» (100), ибо нет резких черт, выделяющих отдельные образы, ставящих их в явное противоречие друг с другом. Пушкин, по мнению Камашева, нарочно ограничивал характеры, в том числе и самого Бориса Годунова: «Как хорош он, как естественен в этом маленьком объеме, который определен ему сочинителем!» (101).

Камашев по-своему ощутил своеобразие пушкинского метода в изображении характеров. Он верно заметил, что герои драмы лишены преувеличенных черт, что они ведут себя не как «великие», а как обыкновенные люди. Пушкин, дескать, не назначил Борису «развития высшего» (101), то есть не превратил его в необыкновенную личность. Критик признает, что в пределах «обыкновенности» персонажи ведут себя жизненно достоверно; «Какое тонкое притворство, какая очаровательная гибкость видны в первом обращении его (Бориса) к патриарху и боярам» (101); Пушкин делает из Бориса «в половину раскаивающегося преступника; здесь также нет ничего глубокого: но сия неглубокая мысль выражена опять превосходно...» (101). Рассматривая сцену за сценой, Камашев приходит к выводу, что большинство сцен, где представлен Борис, имеют «истинно художническое достоинство, хотя они и не носят на себе признаков глубокой поэзии» (103). Самозванец «также везде довольно хорош. Он незначителен, как и Борис...» (103). Второстепенные персонажи, естественно, тоже не обладают значительностью. На этом фоне выделяется одна Марина Мнишек — лицо «неестеественное, фантастическое, уродливое» (101), и она такова именно в силу резкости черт, приданных ей. В этом отношении она выпадает из общей тональности произведения, из его ровного тона. Камашев понимает: намерение Пушкина было именно в том, чтобы избежать резких черт, слишком ярких красок, но критик не видит достоинства в таком методе. Поэтому его вывод опять неутешителен: «Пушкин везде почти превосходно выполнил то, что он взял на себя вследствие основной своей мысли; но что он слишком мало предположил к выполнению, это всегда будет его виною» (103). У Камашева хватило критического чутья, чтобы понять хотя бы отчасти замысел Пушкина. Но его литературный вкус не принял пушкинский метод: критик считал, что поэт сделал гораздо меньше, чем должно. Он также находил в драме такие недостатки, как «излишний местами лиризм в разговоре действующих лиц и чрезмерная иногда охота их к рассуждениям» (103).


68

Единственное, в чем Камашев не обнаружил погрешностей, — «исторический колорит Бориса Годунова. В этом отношении Пушкин — совершенство» (104). Он хвалил также язык драмы.

Характеризуя в целом «Бориса Годунова», Камашев сопоставлял его с «Евгением Онегиным». Роман в стихах — картина частной жизни, а историческая драма — «Онегин высшего объема» (105), картина народной жизни. В появлении «Годунова» он видел несомненный прогресс, но это было первое произведение в новом роде, и этим объясняются его недостатки.

А. ДЕЛЬВИГ. П. ШАЛИКОВ. С. ГЛИНКА


Надеждин и Камашев одобряли Пушкина главным образом за обрисовку внешних исторических условий действия. А. А. Дельвиг в «Литературной газете» безоговорочно приветствовал «Бориса Годунова» как новый важный шаг в творческом развитии поэта. Дельвиг считает трагедию зрелым художественным созданием, обозначившим переход «от поэзии воображения и чувств к поэзии высшей, в которой вдохновенное соображение всему повелитель»1. Дельвиг писал, что Пушкин выдержал в своем произведении единство действия; в центре всего — Борис, и вокруг него развиваются события. В противоположность критикам, находившим фигуру Бориса вялой, Дельвиг утверждал, что он «не только выдержан нашим поэтом, но еще как будто помощию увеличительного стекла придвинут к нам. Мы видим самые тайные изгибы сердца его и везде признаем подлинность нами видимого. Пушкин в минуту восторга, кажется, снова пережил всю жизнь этого самовольного Эдипа нашей истории и ни одной строкой, ни одним словом нас не разочаровывает»2.

В кратком отзыве Дельвига существенно не только общее одобрение, но и то, как он выделил главные художественные достоинства «Бориса Годунова». Дельвиг правильно определил значение трагедии как принципиально нового явления в творчестве Пушкина. Он увидел, как тщательно продуманы и общий план, и отдельные части. Вопреки критикам, которые находили в «Борисе Годунове» только набор не связанных друг с другом сцен, он утверждал глубокое внутреннее единство драмы. Годунов, по мнению Дельвига, подлинный трагический герой, сравнимый с Эдипом; это уподобление, должно быть, имело в виду и то, что как у Софокла, так и у Пушкина трагическая вина героя обнаруживается постепенно.


Каталог: files
files -> Урок литературы в 7 классе «Калейдоскоп произведений А. С. Пушкина»
files -> Краткая биография Пушкина
files -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
files -> Обзор электронных образовательных ресурсов
files -> Внеклассное мероприятие Иван Константинович Айвазовский – выдающийся художник – маринист Цель
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   68