Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Теория драмы в россии от пушкина до чехова




страница3/68
Дата27.06.2017
Размер9.7 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   68

А. А. Бестужев в обзоре «Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 годов», напечатанном в альманахе «Полярная звезда» (1825), писал о комедии, с которой он познакомился по рукописи. «Горе от ума» — «феномен, какого не видели мы от времен «Недоросля». Толпа характеров, обрисованных смело и резко; живая картина московских нравов, душа в чувствованиях, ум и остроумие в речах, невиданная доселе беглость и природа разговорного русского языка в стихах [...]. Человек с сердцем не прочтет ее, не смеявшись, не тронувшись до слез»3. Но критик отмечает и суждения отрицательные, нападки литературных староверов: «Люди, привычные даже забавляться по французской систематике или оскорбленные зеркальностью сцен, говорят, что в ней нет завязки, что автор не по правилам нравится» (17).

Он приводит наиболее существенные из первых упреков Грибоедову: 1) нарушение правил композиции и 2) «зеркальность», то есть реализм. Бестужева не смущают подобные отзывы, так как он убежден, что «предрассудки рассеются, и будущее оценит достойно сию комедию и поставит ее в число первых творений народных» (17). В немногих словах сказано много. Именно Бестужев первым признал «Горе от ума» подлинно народным произведением.

В «Вестнике Европы» (1825, № 5) была опубликована статья, подписанная инициалами М. А. Д; за ними скрывался М. А. Дми-
1 Цит. по кн.: Е. Серчевский. А. С. Грибоедов и его сочинения. СПб., 1858, стр. 244.

2 Там же.

3 «А. С. Грибоедов в русской критике» (сост. А. М. Гордин). М., 1958, стр. 17. Далее в тексте в скобках указываются стр. по этому изданию.
22

триев, второстепенный драматург, движимый завистью и враждой ко всему передовому. Отметив предварительно, что он судит не обо всей комедии, а лишь об отрывках, появившихся в печати, Дмитриев зло критикует образ Чацкого. Он стремится скомпрометировать героя Грибоедова. Почувствовав, что действие выявляет конфликт героя с барским обществом, Дмитриев решительно осуждает Чацкого. «Г. Грибоедов хотел представить умного и образованного человека, который не нравится обществу людей не образованных. Если бы комик исполнил сию мысль, то характер Чацкого был бы занимателен, окружающие его лица смешны, и вся картина забавна и поучительна! Но мы видим в Чацком человека, который злословит и говорит все, что ни придет в голову; естественно, что такой человек наскучит во всяком обществе, и чем общество образованнее, тем он наскучит скорее!»1 Дмитриев находит в речах Чацкого только бессмысленную злобу. Он соглашается с мнением о нем Софьи: «не человек — змея!» и заключает: «мудрено ли, что от такого лица разбегутся и примут его за сумасшедшего?..»2. Итак, Чацкий в самом деле безумен, и общество осуждает его справедливо!

М. А. Дмитриев упрекает Грибоедова и за отсутствие оригинальности. Идея комедии, мол, заимствована из романа Виланда «Абдериты», только Грибоедов все перевернул. Герой Виланда Демокрит — умный человек, который про себя смеется над глупцами. «Чацкий же, напротив, есть не что иное, как сумасброд, который находится в обществе людей совсем не глупых, но не образованных и который умничает перед ними, потому что считает себя умнее, следственно все смешное на стороне Чацкого!»3 Дмитриев считает Чацкого списанным еще и с героя мольеровской комедии: «Это Молиеров мизантроп в мелочах и в карикатуре»4. Наконец, критик находит дефекты стиля и погрешности против норм языка.

М. А. Дмитриев откровенно враждебен самой идее комедии Грибоедова. Выступление «Вестника Европы» было ударом в идеологической борьбе преддекабрьского периода. Единомышленники Грибоедова приняли вызов. В его защиту выступил один из наиболее видных критиков прогрессивного лагеря, Орест Сомов. Он напечатал в «Сыне Отечества (1825, ч. 101, № X) «Мои мысли о замечаниях г. Мих. Дмитриева на комедию «Горе от ума» и о характере Чацкого». Сомов сразу же заявляет, что произведение Грибоедова — выдающееся явление русской литературы и принадлежит к «образцовым сочинениям» (19). Грибоедов пошел по новому пути, не следовал французским образцам от Мольера до нынешнего времени, «посему обыкновенная французская мерка не придется по его комедии» (19).


1 Е. Серчевский. Указ. соч., стр. 245.

2 Там же, стр. 246.

3 Там же.

4 Там же.
23

Грибоедов, пишет Сомов, отказался от приема французской комедии, где экспозиция состоит в том, что в первой сцене слуги дают характеристики главных действующих лиц и сообщают зрителю завязку. У Грибоедова «характеры узнаются, и завязка развертывается в самом действии; ничто не подготовлено, но все обдумано и взвешено с удивительным расчетом» (19 — 20).

Нападки Дмитриева были направлены главным образом против Чацкого. Поэтому Сомов подробно останавливается на характере героя. Новизна этого образа, в частности, состоит в том, что он непохож на идеальных молодых людей классической комедии. Чацкий — не идеальный герой, а живой человек. Грибоедов «представил в лице Чацкого умного, пылкого и доброго молодого человека, но не вовсе свободного от слабостей: в нем их две, и обе почти неразлучны с предполагаемым его возрастом и убеждением в преимуществе своем перед другими. Эти слабости — заносчивость и нетерпеливость» (21).

Сомов отрицает утверждение Дмитриева, будто Чацкий болтает вздор: «он нигде не говорит без разбору всего, что ни придет в голову» (23), и доказывает, что Дмитриев совершенно искажает характер общества, окружающего Чацкого. В противовес словам автора статьи в «Вестнике Европы», который считал, что Чацкого окружают люди совсем не глупые, а только недостаточно образованные, Сомов видит в окружении Чацкого людей, «набитых предрассудками и закоснелых в своем невежестве» (22). У Дмитриева общество, которое клеймит Чацкий, вызывает сочувствие; Сомов, наоборот, выражает свою симпатию герою: «...он, видимо, страдает от всего, что видит и слышит. Невольно чувствуешь к нему жалость и оправдываешь его, когда он, как бы в облегчение самому себе, высказывает им обидные свои истины. Вот то лицо, которое г. Дмитриеву угодно называть сумасбродом, по какому-то благосклонному снисхождению к подлинным сумасбродам и чудакам» (22). В глазах Сомова то обстоятельство, что Чацкий «сбросил с себя иго светских приличий» (24), является несомненным достоинством.

Очень остроумен ответ Сомова на упрек Дмитриева, будто Чацкий списан с образа Демокрита у Виланда. Показывая всю несостоятельность этого утверждения, критик дает заодно характеристику той патриотической идеи, которая составляет одну из основ комедии. «Виландов Демокрит, — пишет он, — возвратясь из путешествия, приносит с собою удивление и уважение к чужим краям и совершенное презрение к своей отчизне; напротив того, Чацкий и прежде и после путешествия питает пламенную любовь к родине, уважение к народу и только сердится и негодует на грубую закоснелость, жалкие предрассудки и смешную страсть к подражанию чужеземцам — не всех вообще русских, а людей некоторой касты» (25).

Едва ли не самое замечательное в полемической статье Сомова — ясное указание на оппозицию Чацкого определенной


24

«касте». Эту мысль критик развивает, доказывая, что Дмитриев сам принадлежит к данной «касте», чем и объясняется рвение, с каким он нападает на Чацкого. Как показывает О. Сомов, позиции Грибоедова и Дмитриева совершенно различны, и поэтому автор из «Вестника Европы» не мог одобрить пьесу. Самое большее, на что соглашался Дмитриев — это то, что Грибоедову удались отдельные портреты. Между тем «разборчивые судьи», настоящие знатоки искусства, находят в комедии «не одни портреты, но и целую картину весьма верною, а лица превосходно группированными; нравы общества схваченными с природы, а противоположность между Чацким и окружающими его весьма ощутительною» (26). Можно только поражаться точности и остроте социального анализа комедии, сделанного Орестом Сомовым. В заключение он говорит о языке комедии, особо похвалив автора за то, что тот «соблюл в стихах всю живость языка разговорного» (27), то есть именно за то, что Дмитриеву не понравилось.

Противоположный лагерь не остался в долгу. С ответом на эту статью в «Вестнике Европы» (1825, № 10) выступил драматург А. Писарев, который подписался Пилад Белугин, пародируя имя Ореста Сомова.

Писарев делает вид, будто он стоит выше враждующих партий, но изо всех сил старается подкрепить суждения Дмитриева с помощью мелких придирок и критического крючкотворства. Писарев готов признать, что в частностях комедия Грибоедова неплоха: «Должно отдать справедливость некоторым удачно изображенным характерам, смешным сценам, едкости многих эпиграмм и вообще искусству рисовать миниатюры»1. Однако в главном «Горе от ума», по его мнению, не выдерживает критики. Он пишет, что следует «общепринятым правилам, выведенным из опытности веков и произведений умов великих» — в противоположность О. Сомову, причисленному к тем критикам, которые, «не производя ничего сами, временно появляются на горизонте словесности, подобно кометам, движутся произвольно по путям неопределенным и вдруг скрываются до нового брожения»2. Исходя из «общепринятых правил», А. Писарев утверждал, что в «Горе от ума» нет завязки, плана, логически развертываемого действия.

О. Сомову нравилась безыскусственная завязка комедии, А. Писарев упрекает Сомова в непонимании композиции драмы. «Завязка комедии — поучает Белугин, — есть сумма препятствий к достижению известной цели, действием же называются все поступки лиц, клонящиеся к ослаблению или усилению препятствий...»3 А «Горе от ума»? Писарев-Белугин так излагает композицию: «Софья любит Молчалина, Чацкий любит Софью; но
1 Е. Серчевский. Указ. соч., стр. 267.

2 Там же, стр. 260.

3 Там же, стр. 262.
25

никто из них не делает шагу для увенчания любви своей, и потому положение всех троих ничуть не переменяется в продолжение длинных четырех действий, — то же можно сказать и о прочих лицах. — Фамусов оказывает некоторое предпочтение Скалозубу, но не предпринимает ничего в его пользу. Хлестова, которая могла бы вредить Чацкому своими сплетнями, занята только арабками. Загорецкий, представленный плутом в словах Платона Михайловича, вовсе ничего не делает и он более легковерный глупец, нежели хитрый обманщик. Полномочная Наталья Дмитриевна и покорный муж ее не замедляют, не ускоряют хода пьесы. Наконец, многоречивый Репетилов говорит о вещах совсем посторонним образом. Можно выкинуть каждое из сих лиц, заменить другим, удвоить число их, и ход пиесы останется тот же»1. Если отвлечься от некоторых неточностей изложения, то в целом Писарев-Белугин прав, — но прав он лишь с точки зрения той поэтики драмы, которая представляется ему освященной «опытностью веков». Исходя из этой старозаветной «опытности», он изрекает приговор: «Ни одна сцена не истекает из предыдущей и не связывается с последующей. Перемените порядок явлений, переставьте нумера их, выбросьте любое, вставьте, что хотите, и комедия не переменится. Во всей пьесе нет необходимости, стало, нет завязки, а потому не может быть и действия»2. По правилам поэтики классицизма, упреки Писарева верны. Но пьеса Грибоедова написана на основе совсем уже иных понятий о драме. Отвечая Катенину, Грибоедов убедительно доказал, что в «Горе от ума» есть своя необходимость, — не внешняя, а определенная самим существом конфликта Чацкого с обществом Фамусовых.

Одновременно с Писаревым-Белугиным выступил представитель прогрессивного лагеря — В. Ф. Одоевский («Московский телеграф», 1825, ч. III, № X, приложение «Антикритика»), который подписался псевдонимом У. У.; он полемизировал с Дмитриевым и так же, как О. Сомов, выявлял социальное содержание основного конфликта «Горе от ума». В Чацком, пишет он, представлены «сила характера, презрение предрассудков, благородство, возвышенность мыслей, обширность взгляда», в окружающем его обществе — «слабость духа, совершенная преданность предрассудкам, низость мыслей, тесный круг суждения» (30)3. Одоевский вслед за Сомовым опровергает мнение, будто Чацкий должен быть идеальным характером.

«Вестник Европы» не успокаивался. Писарев-Белугин ответил на антикритику У. У. (1825, №№ 23 и 24) длинными придирчивыми замечаниями, уже почти не касаясь существа спора, а стараясь во что бы то ни стало доказать свою правоту и правоту М. А. Дмитриева. Номер журнала появился в декабре 1825 года.


1 Е. Серчевский. Указ. соч., стр. 262

2 Там же, стр. 262 — 263.

3 «Грибоедов в русской критике». М., 1968.
26

Картечные залпы на Сенатской площади положили конец и этой полемике.

Остались неопубликованными два отзыва о комедии. Один из них отзыв Пушкина, изложенный в личном письме, будет рассмотрен в главе о взглядах великого поэта 1. Другой — отзыв поэта-декабриста В. К. Кюхельбекера записан в дневнике. Правда, запись Кюхельбекера датирована 1833 годом, но можно согласиться с А. М. Гординым, что это мнение Кюхельбекера сформировалось, по-видимому, в период полемики 1825 года.

Перечитывая в заточении старые журналы, Кюхельбекер наткнулся на статьи о «Горе от ума» и дал уничтожающую, но справедливую оценку хулителям комедии: «Нападки М. Дмитриева и его клевретов на «Горе от ума» совершенно показывают степень их просвещения, познаний и понятий. Степень это истинно не завидная» (37). Кюхельбекер оценивал пьесу очень высоко: «...вопреки своим недостаткам, она чуть ли не останется лучшим цветком нашей поэзии от Ломоносова до известного мне времени» (38).

В отличие от Дмитриева и Белугина, Кюхельбекер находил, что в «Горе от ума» «гораздо более действия или движения, чем в большей части тех комедий, которых вся занимательность основана на завязке» (38). Его не смущает отсутствие интриги.

«Дан Чацкий, даны прочие характеры, они сведены вместе и показано, какова непременно должна быть встреча этих антиподов, — и только. Это очень просто, но в сей-то именно простоте — новость, смелость, величие того поэтического соображения, которого не поняли ни противники Грибоедова, ни его неловкие защитники» (38).

Это поистине гениальное определение особенностей композиции «Горе от ума» содержит и совершенно новую формулировку принципов драматизма. В предшествующей записи Кюхельбекер рассказывает о том, как на его глазах рождалась комедия: «Грибоедов писал «Горе от ума» почти при мне, по крайней мере, мне первому читал каждое отдельное явление непосредственно после того, как оно было написано» (37). Можно предположить, что друзья обсуждали прочитанное, и мысль Кюхельбекера сформировалась под влиянием того, что говорил о своей комедии Грибоедов. Во всяком случае, сравнив запись Кюхельбекера с письмом Грибоедова Катенину, нетрудно увидеть сходство мыслей. Это говорится не для того, чтобы заявить о несамостоятельности Кюхельбекера, а в подтверждение того, что его суждение наиболее приближается к пониманию принципа композиции комедии самим Грибоедовым.

Дальнейшая критика относится ко времени после разгрома декабристов и после смерти Грибоедова, погибшего в 1829 году в Тегеране.


1 См. ниже, стр. 54 — 56.
27

В.УВАРОВ
Уже в 1830 году о комедии стали писать как о классическом произведении. «Комедия «Горе от ума»!.. Кто из грамотных россиян не знает ее наизусть, несмотря на то, что она до сих пор не напечатана и на сцене не была выставлена вполне; и кто не сознается в том, что эта известность есть самое убедительное доказательство высокого достоинства сей пьесы и совершенно уничтожает все шипения «Вестника Европы», который во дни оны, общими силами своих клевретов, острил жало на бессмертное творение Грибоедова?» (44). Так писал в «Московском телеграфе» (1830, XI) В. А. Уваров в связи с представлением третьего действия комедии под названием «Московский бал».

Критик делит комедии на три типа: 1) комедии интриги, 2) комедии, основанные «на смешной стороне какого-нибудь порока» и 3) сатирические комедии, имеющие предметом «странности современного нам общества» (46). «Горе от ума» относится к третьему типу.

Хваля Грибоедова за яркое сатирическое изображение нравов, Уваров по-новому оценивает характер Чацкого. Как помнит читатель, враги комедии считали Чацкого недостойным быть героем, сторонники отвечали, что он хотя и не идеален, но в целом лицо положительное и, главное, вполне реальное. Под пером Уварова Чацкий преображается в романтического героя-бунтаря: «Этот пламенный, добрый, умный, благородный Чацкий, этот отважный враг всего того, что противно чести и понятию о истинно хорошем...» (47 — 48) — вот как выглядит теперь герой Грибоедова. Правда, Чацкий — противоречивая натура: «Ознакомившись с Чацким, нельзя его не полюбить, но, узнавши его характер, должно признаться, что нет средства ужиться с таким человеком!» (48). «Чацкий оказывал необыкновенный ум, склонность к насмешке и со всем тем имел душу, которая хотела любить и любить» (48). Жажда любви приходила в столкновение и с другим стремлением Чацкого — интересом к науке. Ради познания оставил он на три года Софью, любимую им, и отправился странствовать с целью познать свет. «Чацкий, по примеру Байрона, хотел осмотреть все страницы великой книги, называемой миром, и хотя в нем еще не заметно той мизантропии и даже того эгоизма, которые оказываются в знаменитом шотландском поэте, но едва ли, после всех странствований, Чацкий не был одинакового мнения с Чайльд-Гарольдом» (48).

Разбирая подробности действия, Уваров находит его совершенно правдоподобным, а поведение персонажей психологически обоснованным. Он тем более восхищен Грибоедовым, что сложное и богатое содержание комедии тот искусно вместил в тесные рамки трех единств.
28

Видя в Чацком типичного представителя своего времени, В. Уваров отмечает его отличие от нового поколения. Чацкий является как судья двух поколений. Указывая на недостатки прошедшего, он и в себе самом не утаивает недостатков, присущих ему и его сверстникам.

«Чацкий может назваться представителем наших мнений о минувшем и наших надежд на будущее, лучшее, совершеннейшее» (54). Такая высокая оценка Чацкого объясняется тем, что Уваров видит в нем воплощение качеств, которых лишены и старики и молодежь. Большинство молодых современников Грибоедова, по мнению Уварова, преследовало корыстные цели — стремилось к богатству, высокому служебному и общественному положению, зато новое поколение проникнуто стремлением к знанию. Чацкий возвышается над теми и другими своими высокими нравственными и общественными идеалами. Более ясно критик и не мог бы сказать в условиях николаевской цензуры. Возвеличивая личность Чацкого, таким образом, он создавал представление о грибоедовском герое как о человеке высокого общественного призвания. Карьеристы 20-х годов и любители науки в 30-е годы были заняты заботами о себе, тогда как в негодовании Чацкого выражено стремление усовершенствовать общество. В. Уваров заключает разбор комедии таким суждением: «Комедия «Горе от ума» принадлежит к числу тех редких явлений, которые составляют важную эпоху в истории словесности и могут назваться знамениями своего века» (55).

Н. НАДЕЖДИН


Но это мнение Уварова многие не разделяли. Были критики, признававшие общественное значение «Горе от ума», которые по-прежнему настаивали на том, что в пьесе Грибоедова есть существенные драматические недостатки. Так, Н. И. Надеждин, выступая в своем «Телескопе» (1831, № 20), решительно заявлял, что «Горе от ума» «не есть комедия, но живая сатирическая картина, вставленная в сценические рамы»1. Подтверждая верность этой картины, ее соответствие реальности, Надеждин, однако, все время оговаривает, что эффект комедии определяется все же не ее драматическими достоинствами. «Надобно видеть «Горе от ума» на сцене, чтобы удостовериться решительно, как мало в этой пьесе драматического. Первый и второй акт, несмотря на остроты, коими засыпаны, слишком ощутительно отзываются пустотою действия. Пестрое разнообразие лиц и бальная сумятица дают еще некоторое движение концу третьего
1 «Н. И. Надеждин. Литературная критика. Эстетика». М., 1972, стр. 284. Далее в тексте в скобках указываются стр. по этому изданию.
29

акта; четвертый держится только затейливою новостью небывалой на нашем театре сцены разъезда. Но вообще совершенное отсутствие действия в пьесе изобличается тем, что содержание и ход ее не приковывают к себе никакого участия, даже не раздражают любопытства. Акты сменяют друг друга, как подвижные картины в диораме, доставляя удовольствие собою, каждый порознь, но не производя никакого цельного эффекта. Взаимная связь и последовательность сцен, их составляющих, отличается совершенной произвольностью и даже иногда резкою неестественностью, нарушающей все приличия драматической истины» (283 — 284). Надеждин подробно перечисляет все несообразности, какие он обнаруживает в деталях действия.

Но в характерах комедии он находит немало интересного. Он хвалит образы Фамусова, Молчалина, находит живые черты в Скалозубе и Репетилове, допуская, что у них могли быть конкретные прообразы в среде московского барства 20-х годов. Надеждин считает эти образы комедии обобщенными и типичными. Фамусов — «олицетворенный тип столбового барина» (286). Молчалин воплощает не менее любопытную «физиономию» «мелких насекомых, выигрывающих себе высокоблагородие в старушечий бостон и пропалзывающих к крестам на четвереньках, играя со шпицами» (287). Однако Софья в комедии «зыбко обрисована» (288), и замысел автора, насколько он угадывается, не был воплощен до конца и с достаточной определенностью. Наконец, герой комедии, по приговору Надеждина, «менее всех имеет положительной истины. Это не столько живой портрет, сколько идеальное создание Грибоедова, выпущенное им на сцену действительной жизни для того, чтобы быть органом его собственного образа мыслей и истолкователем смысла комедии» (287).

П. ВЯЗЕМСКИЙ


Мнение П. А. Вяземского, изложенное в статье «О нашей старой комедии» (1833), было серединным. Заключив обзор русской комедии XVIII века, Вяземский обратился к «Горе от ума», в котором видел единственное произведение, напоминающее «комические соображения и производство Фонвизина». Вяземский признает сатирическую силу комедии, ее живость, но считает ее далекой от художественного совершенства. «Действия в драме, как и в творениях Фонвизина, нет или еще и менее. Здесь почти все лица эпизодические, все явления выдвижные: их можно выдвинуть, вдвинуть, переместить, пополнить, и нигде не заметишь
1 П. А. Вяземский. Полн. собр. соч., т. V. СПб., 1880, стр. 142. Далее в тексте в скобках указываются стр. по этому изданию.
30

ни трещины, ни приделки» (143). Вяземский приводит мнение Пушкина о характере Чацкого и вполне солидаризируется с ним: «Чацкий совсем не умный человек, но Грибоедов очень умен» (143). Зато образы Фамусова и Скалозуба по-настоящему художественны. «...Автор так искусно, так глубоко вошел в характер Фамусова, что никак не различишь насмешливости комика от замоскворецкого патриотизма самого Фамусова» (144). Иначе говоря, комическое в Фамусове дано не через осуждение его кем-либо, скажем, тем же Чацким, а в том, как сам Фамусов обнаруживает спою натуру и ограниченность в речах и поступках. Вяземский считал, что в образе Фамусова проявился дар Грибоедова создавать реальные характеры, возбуждающие смех. Он находил у Грибоедова те же достоинства, что и у Фонвизина: они «прямо, так сказать живьем, перенесли на сцену черты, схваченные ими в мире действительности. Они не перерабатывали своих приобретений в алхимическом горниле общей комедии, из коего все должно выходить в каком-то изготовленном и заранее указанном виде» (144). Вяземский отмечает реализм Грибоедова, ему нравится финал «Горе от ума» именно своей верностью жизни: «Явление разъезда в сенях, сие последнее действие светского дня, издержанного на пустяки, хорошо и смело новизною своею» (144).

Заключая отзыв, Вяземский отмечает оригинальность Грибоедова, его независимость, стремление идти в искусстве непроторенной дорогой. Если, как считает критик, ему и не все удалось, то уже сама попытка заслуживает одобрения. «В подобных покушениях успех не всегда верен или полон, но и самые покушения сии остаются в памяти народной; признаки движения, они прорезываются неизгладимыми чертами на поприще умственной деятельности, тогда как и самые успехи посредственности, протоптанные по указанным следам и затоптанные в свою очередь другими, не отделяются от грунта и друг друга поглощают. Вот почему комедия Грибоедова, в целом не довольно обдуманная, в частях и особенно в слоге часто худо исполненная, остается всегда на виду [...]. Живой живое и думает; живой живое и любит. В творении Грибоедова нет правильности, но есть жизнь; оно дышит, движется» (145).


Каталог: files
files -> Урок литературы в 7 классе «Калейдоскоп произведений А. С. Пушкина»
files -> Краткая биография Пушкина
files -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
files -> Обзор электронных образовательных ресурсов
files -> Внеклассное мероприятие Иван Константинович Айвазовский – выдающийся художник – маринист Цель
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   68