Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Теория драмы в россии от пушкина до чехова




страница14/68
Дата27.06.2017
Размер9.7 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   68

Гоголевское понимание типичности совпадает с тем, что Пушкин писал о многосторонности шекспировских героев и других драматических персонажей. Гоголь развивал идеи Пушкина в критической публицистике и гениально воплощал их в образах комедий. Он требовал, чтобы действующие лица жили своей внутренней жизнью, не были ни карикатурами, ни односторонними плоскостными иллюстрациями определенных черт характера. Он писал в «Предуведомлении для тех, которые и пожелали бы сыграть, как следует, «Ревизора»: «Больше всего надобно опасаться, чтобы не впасть в карикатуру. Ничего не должно быть преувеличенного или тривиального даже в последних ролях. Напротив, нужно особенно стараться актеру быть скромней, проще и как бы благородней, чем как в самом деле есть то лицо, которое представляется. Чем меньше будет думать актер о том, чтобы смешить и быть смешным, тем более обнаруживается смешное взятой им роли. Смешное обнаружится само собою именно в той сурьезности, с какою занято своим делом каждое из лиц, выводимых в комедии. Все они заняты хлопотливо, суетливо, даже жарко своим делом, как бы важнейшею задачею своей жизни. Зрителю только со стороны виден пустяк их заботы. Но сами они совсем не шутят и уж никак не думают о том, что над ними кто-нибудь смеется. Умный актер, прежде чем схватить мелкие причуды и мелкие особенности внешние доставшегося ему лица, должен стараться поймать общечеловеческое выражение роли... Должен рассмотреть, зачем призвана эта роль, должен рассмотреть главную и преимущественную заботу каждого лица, на которую издерживается жизнь его, которая составляет постоянный предмет мыслей, вечный гвоздь, сидящий в голове» (IV, 112).

Это целая программа реализма в сценическом искусстве, теснейшим образом связанная с принципами реализма в драматургическом творчестве. Ядро этой программы — такая типизация жизненных явлений, которая отнюдь не означает схематизации реальных процессов, а, напротив, предполагает концентрацию, сгущение их пластических конкретных особенностей, но в свете определенной идейной задачи.


127

Художник-реалист, будь то драматург, будь то актер, создает не схемы, а образы живых людей. Без жизненной достоверности немыслимо идейное искусство. Карикатура может показаться и вовсе не реальной или не существенной для жизни схемой, тогда как живой образ вызывает восхищение или ненависть, удивляет или смешит.

Великие реалистические произведения обладают огромной силой идейного воздействия именно потому, что мы ощущаем их жизненность, соотносим их с собой и окружающими людьми. Актеру, говорил Гоголь, «прежде следует схватить именно эту душу роли, а не платье ее» (IV, 113). Но для этого в самом драматическом произведении действующее лицо должно быть наделено «этой душой».

Гоголь создал незабываемые человеческие типы. Его персонажи по-настоящему живут. Их уродства и пороки это не внешние черты, а сущность их природы. Поэтому они так убедительны, так жизненны. И именно поэтому они обладают огромным социально-воспитательным воздействием.

ТЕАТРАЛЬНАЯ УТОПИЯ ГОГОЛЯ
В одном из разделов «Выбранных мест из переписки с друзьями» Гоголь обращается к вопросам управления театрами в императорской России. Хорошо зная, что представляли собой лучшие русские театры, находившиеся в руках николаевской бюрократии, он писал в этом разделе, что много есть охотников «прикомандироваться сбоку во всяком деле. Чуть только явится какое место и при нем какие-нибудь денежные выгоды, как уже вмиг пристегнется сбоку секретарь. Откуда он возмется, бог весть: точно как из воды выйдет; докажет тут же свою необходимость ясно, как дважды два; заведет вначале бумажную кропотню только по экономическим делам, потом станет понемногу впутываться во все, и дело пойдет из рук вон. Секретари эти, точно какая-то незримая моль, подточили все должности, сбили и спутали отношения подчиненных к начальникам и обратно начальников к подчиненным» (VIII, 271). В таких рассуждениях Гоголь-сатирик может показаться необычайно снисходительным к «начальникам», ибо видит все беды в «секретарях». Но тем не менее он остается беспощадно проницательным художником, изображая властолюбие мелкого чинуши, который корчит важного начальника. «Мой Хлестаков был в эту минуту ничто перед ними» (VIII, 271).

Вся эта интерлюдия о чиновниках вообще должна подготовить читателя к рассуждению о чиновниках театральных. «Конечно, в управлениях по части искусств, художеств и тому подобного, правит или комитет, или один непосредственный началь-


128

ник, и не бывает места секретарю-посреднику: там он употреблен только записывать определения других или вести хозяйственную часть...» (VIII, 272).

Комитет так же, как единоличный начальник, внушал уважение автору «Выбранных мест из переписки с друзьями». Но автор «Ревизора» знавал примеры не слишком идиллического управления искусствами.

«...Иногда, случается и там, от лености членов или чего другого, что он (втируша-секретарь. — А. А.) мало-помалу втираясь, становится посредником и даже вершителем в деле искусства. И тогда выходит просто черт знает что: пирожник принимается за сапоги, а к сапожнику поступает печенье пирогов. Выходит инструкция для художника, писанная вовсе не художником; является предписанье, которого даже и понять нельзя, зачем оно предписано» (VIII, 272).

Знакомый голос, знакомые интонации! Жаль только, что гневная сила обличительных слов смягчается переложением вины с комитета и начальника на того же пресловутого секретаришку. «Часто удивляются, как такой-то человек, будучи всегда умным человеком, мог выпустить преглупую бумагу, а в ней он и душой не виноват: бумага вышла из такого угла, откуда и подозревать никто не мог, по пословице: «Писал писачка, а имя ему собачка» (VIII, 272).

Всех этих строк XIV главы «Выбранных мест» в первом издании книги не было. Цензор А. В. Никитенко вычеркнул их, хотя Гоголь, казалось бы, и снимал ответственность за «преглупые бумаги» с больших начальников. Но вывод, следующий за обличениями «секретарей», был неприемлем ни для каких «комитетов» и начальников по ведомству искусств: «Нужно, чтобы в деле какого бы то ни было мастерства полное его производство упиралось на главном мастере того мастерства [а отнюдь не на каком-нибудь пристегнувшемся сбоку чиновнике, который может быть употреблен для одних хозяйственных расчетов, да для письменного дела»]1 (VIII, 272).

Гоголь мечтал об образцовом театре, который будет ставить только подлинно художественные пьесы. В таком театре все должно быть на высочайшем уровне, так, чтобы увлекать публику: «Мольер ей будет в новость, Шекспир станет заманчивее Наисовременнейшего водевиля. Но нужно, чтобы такая постановка произведена была действительно и вполне художественно, чтобы дело это поручено было не кому другому, как первому и лучшему актеру-художнику, какой отыщется в труппе. И не мешать уже сюда никакого приклеиша сбоку, секретаря-чиновника» (VIII, 270).
1Слова в прямых скобках были вычеркнуты цензурой.
129

Гоголю виделось, как «трагедией будет заведовать первый трагический актер, а комедией — первый комический актер, когда одни они будут исключительные хоровожди такого дела» (VIII, 270 — 271). Мысленно он уже прикидывал, как именно под руководством таких мастеров должно проходить разучивание ролей. «Только один истинный актер-художник может слышать жизнь, заключенную в пьесе, и сделать так, что жизнь эта сделается видной и живой для всех актеров; один он может слышать законную меру репетиций — как их производить, когда прекратить и сколько их достаточно для того, дабы возмогла пьеса явиться в полном совершенстве своем перед публикой» (VIII, 273).

Актер-художник, руководя театром, уверял Гоголь, не допустит к постановке пошлых и нехудожественных пьес. Порукой в этом его эстетическое чувство. «Ему невозможно также, если бы он даже и вздумал оказать какие-нибудь притеснительные поступки или прижимки относительно вверенных ему актеров [какие делаются людьми чиновными]» (VIII, 273), — слов о чиновниках цензура не потерпела. Эта глава из «Выбранных мест» противоречит другим страницам той же книги, противоречит уверениям, будто Россия страдает не от пороков социально-политической системы, а от личных недостатков людей. «Кто виноват? Мы или правительство? — спрашивал Гоголь и отвечал: — Но правительство во все время действовало без устали. Свидетелем тому целые томы постановлений, узаконений и учреждений, множество настроенных домов, множество изданных книг, множество заведенных заведений всякого рода: учебных, человеколюбивых, богоугодных и, словом, даже таких, каких нигде в других государствах не заводят правительства» (VIII, 289 — 290). Остается только применить все прекрасные указы, и дело пойдет на лад. Беда, однако, в том, что есть «наши тонкие плуты и взяточники, которые умеют обойти всякий указ, для которых каждый новый указ есть только новая пожива» (VIII, 290). Отсюда вывод: «Словом — везде, куды ни обращусь, вижу, что виноват применитель, стало быть, наш же брат» (VIII, 290).

Рассуждения о театре входят в общую систему гоголевских иллюзий; он верил, будто Россия уже готова к наисовершеннейшему образу жизни и мешает лишь несознательность ее граждан, не умеющих использовать прекрасные законы и установления на благо стране и себе.

Гоголь не остался равнодушным к критике Белинского, гневно осудившего его иллюзии. Свидетельством его новых колебаний стал план V тома сочинений, намеченный в начале 1850-х годов. «Характерно, что, замышляя том, объединяющий его публицистику, Гоголь намеревался нарушить единство циклов и «смешать» «Арабески» с «Выбранными местами», — пишут редакторы академического Полного собрания сочинений Гого-
130

ля. — Полемика, развернувшаяся вокруг «Выбранных мест» убедила Гоголя в невозможности скорого и полного переиздания книги. В соответствии с новыми настроениями, которые овладели им после критики его взглядов, развернувшейся в связи с выходом в свет «Выбранных мест», он сосредоточивает свое внимание главным образом на вопросах искусства и науки, не включая в программу ни статей, трактующих вопросы о взаимоотношении крестьян и помещиков и вызвавшие особенное негодование Белинского («Русский помещик» и «Сельский суд и расправа»), ни запрещенных цензурой статей» (VIII, 809).

История Гоголя трагична. Метания и глубокий духовный кризис одного из величайших гениев русской и мировой литературы лишний раз убеждают в том, как мучительно тягостна была жизнь писателей в николаевской России. Но тем поразительнее и тем драгоценнее все то, что было ими создано.

Гоголь — художник, драматург оказал решающее воздействие на все развитие русского театра, Гоголь-мыслитель существенно повлиял на развитие теории драмы.


СОВРЕМЕННАЯ КРИТИКА О «РЕВИЗОРЕ»

О. СЕНКОВСКИЙ
Мнения о «Ревизоре» резко разделились. Сторонники романтического направления не поняли и не захотели признать принципиальной важности художественного метода, лежавшего в основе комедии Гоголя. Они пытались смягчить и политическое значение «Ревизора», сведя все к частному случаю. Недостаточно понял его и сам Николай I, разрешивший пьесу к постановке и посмеявшийся над ней, как над веселым анекдотом, хотя он все же признал: «Всем досталось, и больше всего мне».

Подлаживаясь к монаршьей точке зрения, написал рецензию О. Сенковский («Библиотека для чтения», 1836, т. 16, № 5). Он похвалил Гоголя за комический дар, отметил несколько смешных сцен, привел обширные выдержки из текста комедии, но больших достоинств не увидел. Пьеса, по его мнению, обнаруживает задатки, содержит обещание того, что из Гоголя может в будущем получиться хороший комедиограф. Пока же этого еще сказать нельзя. Сенковский считал, что Гоголя захваливают, а сам он не желает прислушаться к тем критикам, которые указывают ему на недостатки, все усиливающиеся в его


131

творчестве: «Красоты и пятна растут у него с одинаковою силою до того, что он не производил еще ничего забавнее и ничего грязнее последнего своего творения. Как можно навалить столько copy на столько чистого золота» (I, 153)1. Критик даже не решается процитировать места, оскорбившие его вкус, — настолько «они противны чистому вкусу и формам хорошего общества» (I, 153).

Сенковский порицал Гоголя прежде всего за отсутствие идеи: «Его сочинение даже не имеет в предмете нравов общества, без чего не может быть настоящей комедии: его предмет — анекдот; старый, всем известный, тысячу раз напечатанный, рассказанный и обделанный в разных видах и на разных языках...» (I, 161 — 162).

Тон Сенковского становится негодующим. Анекдот о том, что в мелких городах существуют административные злоупотребления, утверждает он, был выдуман не в России. «Административные злоупотребления в местах, отдаленных и мало посещаемых, существуют в целом мире, и нет никакой достаточной причины приписывать их одной России, перенося анекдот на нашу землю и обставляя его одними только лицами нашего народа» (I, 163). Сенковский охвачен патриотическим пылом: он защищает от посягательств Гоголя российское государство, его правление и весь народ; он возмущен тем, что Гоголь обобщает частный случай, возводит его в степень характеристики всего режима.

Критику «Ревизора» Сенковский стремился подкрепить теоретическими обоснованиями; он требовал различать два типа комедии. Высший тип — это комедия нравов, которая изображает нравы народа, характеризует общество в целом, и поэтому должна иметь положительный нравоучительный смысл. Однако «из злоупотреблений никак нельзя писать комедии, потому что это не нравы народа, не характеристика общества, но преступления нескольких лиц, и они должны возбуждать не смех, а скорее негодование честных граждан» (I, 163).

Сенковский упрекает Гоголя в том, что он вместо комедии нравов сочинил «анекдотическую пьесу». «В подобных пьесах не может быть характеров, потому что автор принужден заставлять свои лица действовать прямо в смысле анекдота, следовать за ним неотступно, клонить все к его уровню, и ему даже некогда и некуда вводить обстоятельства, создаваемые воображением для развития ими разных характеров. Поэтому нет характеров и в «Ревизоре»... (I, 162).

Критик доказывал, что комедия никуда не годится и с точки зрения композиции: «В ней нет ни завязки, ни развязки, по-
1 Отзывы о «Ревизоре» цит. по: В. Зелинский. Русская критическая литература о произведениях Н. В. Гоголя, ч. I, изд. 3-е. М., 1903.
132

тому что это история одного известного случая, а не художественное создание» (I, 162). Действующие лица — плуты и дураки, честных людей вовсе нет, а в жизни так не бывает, ибо в ней обычно содержится смесь дурного и хорошего. И, наконец, в этой пьесе «нет страстей» (I, 162).

Все эти недостатки Сенковский полагал, возможно, отчасти сгладить и уменьшить, если бы автор произвел некоторые изменения, а именно: продлил бы пребывание Хлестакова в городке, устроил ему встречу с уездной барышней, герой приволокнулся бы за ней, и действие могло бы дополнительно «запутаться ревностью Марии Антоновны и доставить комическому дарованию г. Гоголя много забавных черт соперничества двух провинциальных барышень. Это отчасти поправило бы даже и пошлость анекдота» (I, 163 — 164). Таким образом, Сенковский предлагал Гоголю вернуться на испытанную стезю бытовой комедии, что могло бы вытеснить столь не любезный критику сюжет об «административных злоупотреблениях».

Сенковский отражал мнение правящих кругов. Гоголь не мог не обратить на это внимания. До него доходили и различные устные отзывы, но статья в «Библиотеке для чтения» была наиболее значительной из всех отрицательных рецензий. «Театральный разъезд» Гоголя был в значительной мере ответом на эту критику.

Н. ПОЛЕВОЙ
В 1841 году Гоголь сопроводил второе издание «Ревизора» отрывком из письма, написанного им вскоре после первого представления, в котором он высказал предположение, что неблагоприятные оценки отчасти объясняются тем, что актерам не удалось вполне воплотить его замысел.

На это издание откликнулся Н. А. Полевой («Русский вестник», 1842, т. V, № 1). К тому времени он уже перестал быть прежним поборником нового в искусстве и, оставаясь романтиком, видел в Гоголе-реалисте прежде всего противника. Он сожалел, что Гоголь покинул сферу, которая наиболее соответствует его дарованию: «В шутке своего рода, в добродушном рассказе о Малороссии, в хитрой простоте взгляда на мир и людей г. Гоголь превосходен, неподражаем. Какая прелесть его описание ссоры Ивана Ивановича, его «Старосветские помещики», его изображение запорожского казацкого быта в «Тарасе Бульбе» (исключая те места, где запорожцы являются героями и смешат карикатурой на Дон-Кихота), его история о носе, продаже коляски!»1.


1 В. Зелинский. Указ. соч., ч. II, изд. 3-е. М., 1903, стр. 175.
133

Полевому нравился Гоголь — романтик и юморист; но он был убежден, что ошиблись те критики, которые слишком серьезно отнеслись к «Ревизору» и стали судить о комедии согласно правилам классической драмы. Но ошиблись и те, кто неумеренно превозносил Гоголя, «увидел в «Ревизоре» что-то шекспировское» (II, 176). Полевой уверял, что и те и другие преувеличили значение «Ревизора», тогда как это всего лишь «фарс, который нравится именно тем, что в нем нет ни драмы, ни цели, ни завязки, ни развязки, ни определенных характеров. Язык в нем неправильный, лица уродливые гротески, характеры китайские тени, происшествие несбыточное и нелепое, но все вместе уморительно смешно, как русская сказка о тяжбе ерша с лещом, как повесть о Дурне...» (II, 176).

Полевой назвал неуместной претензией письмо Гоголя, приложенное ко второму изданию «Ревизора», и смеялся над тем, что Гоголь говорит о характере своего Хлестакова так, будто это Гамлет. Критиков, хваливших Гоголя, он назвал «надувателями мыльных пузырей» (II, 177). Он не предъявлял Гоголю политического обвинения, как Сенковский, но вместе с ним оказался среди хулителей «Ревизора» и ни в малой степени не понял значения комедии.

П. ВЯЗЕМСКИЙ


Поддержал Гоголя в первую очередь пушкинский «Современник» (1836), напечатавший статью П. А. Вяземского.

Вяземский утверждал, что большинство русских комедий являются заимствованными, искусственными и лишены жизненности. Лишь очень немногие комедии вышли за пределы этого круга, возвысились над общим уровнем: «Бригадир», «Недоросль», «Ябеда», «Горе от ума». К ним он добавил «Ревизора».

Вяземский отказался спорить с другими критиками о художественных особенностях комедии Гоголя: «Чисто литературные споры почти всегда бесполезны, потому что в спорах о изящности художнического произведения трудно, если не решительно невозможно, привести спор к окончательному заключению» (I, 166)1. Он писал, что хочет дать оценку «Ревизору» с трех точек зрения: литературной, нравственной и общественной.

Отвечая на вопрос о жанре «Ревизора», Вяземский отверг мнение, будто Гоголь создал всего лишь фарс, а не комедию. Хотя и в фарсе как в жанре он не видел ничего предосудительного, ибо гениальный фарс лучше пошлой комедии, однако


1 В. Зелинский. Указ. соч., ч. I, изд. 3-е. М.. 1903.
134

в «Ревизоре» он обнаружил только один фарсовый эпизод: падение Бобчинского вместе с дверью. В остальном же пьеса представляет собой комедию.

«В «Ревизоре» есть карикатурная природа: это дело другое. В природе не все изящно; но в подражании природе не изящной может быть изящность в художественном отношении» (I, 167). Эти слова Вяземского в сущности близки тому, что писал Стендаль о романе. Винить за уродство следует не художника, а действительность. По и то, что в жизни безобразно, может стать предметом художественного произведения.

Вяземский доказывал, однако, что «Ревизор» — не высокая комедия, подобная «Тартюфу» и «Мизантропу». Он имел в виду понятие «высокой комедии» как пьесы, изображающей сравнительно высокопоставленную среду. Но Гоголь, избрав местом действия уездную обстановку, тем самым создал новую комедию, которая, не будучи ни фарсом, ни высокой комедией, представляет собой новую разновидность жанра.

Один из главных упреков Гоголю заключался в том, что в его комедии, как писал Сенковский, для честных людей даже места нет. На это Вяземский возразил, что добродетельные персонажи обычно скучны и неинтересны, и сослался на «Недоросля». Если бы Фонвизин изобразил одних лишь добродетельных Стародумов и Милонов, никто бы не обратил внимания на его комедию: «Вывезли его к бессмертию лица, которые также не выражают ни одного благородного чувства, ни одной светлой мысли, ни одного в человеческом отношении отрадного слова» (I, 169) — Скотинин, Простакова, Кутейкин, — «несмотря на нравы их вовсе не изящные и на язык их вовсе не академический» (I, 169).

Вяземский считал, что смысл «Ревизора» нельзя свести к изображению частного случая; ибо в этой комедии обобщены типичные явления, которые не зависимы ни от времени, ни от места. Вяземский опровергал мнение о неправдоподобности завязки. Конечно, Городничий мог просто спросить у Хлестакова подорожную, и не произошло бы ошибки. Но Гоголь следовал не полицейскому порядку, а психологической правде. Городничий действовал по пословице «У страха глаза велики». «Известие о пребывании в гостинице неизвестного человека падает на Городничего и сотоварищей его в критическую минуту панического страха, по прочтении рокового письма» (I, 170). Таким образом, завязка комедии совершенно оправданна. Вяземский убедительно доказал это. Белинский принял именно его объяснение и построил на нем свою концепцию (см. стр. 166).

Рассмотрение литературной стороны комедии Вяземский завершает защитой языка действующих лиц, подчеркивая его соответствие разговорной речи.

Говоря о нравственной сущности «Ревизора», Вяземский в известной мере предвосхитил мысли, высказанные позднее


135

Гоголем: безнравственно только такое произведение, которое «вводит в соблазн и в искушение» (I, 173), то есть разжигает дурные инстинкты, изображает пороки привлекательными. А комедия Гоголя возбуждает отрицательное отношение к безнравственности. «Автору не мудрено вывести вам целый легион честных людей [...]: да что вам будет от них пользы? В театре досыта негодуйте над негодными и смейтесь над глупцами, если они выведены вам на глаза. Добрых и порядочных людей ищите для себя, вышедши из театра: тогда они будут вам нужнее, и еще приятнее после впечатлений, оставленных в вас сценическими лицами. Кто из зрителей «Ревизора» пожелал бы быть Хлестаковым, Земляникою, Шпекиным или даже невинными Петрами Ивановичами Добчинским и Бобчинским? Верно, никто! Следовательно, в действии, производимом комедиею, нет ничего безнравственного» (I, 174).

Сатира всегда производит неприятное впечатление, «но это неприятное действие умерено смехом. Следовательно, условия искусства выдержаны, комик прав» (I, 174).

Именно эту же мысль, которую Вяземский высказал бегло и сформулировал недостаточно полно, то есть мысль об очищающей и возвышающей силе смеха, — Гоголь впоследствии развивал в «Театральном разъезде», и она стала центральным положением его эстетики комического.

Характеризуя общественное значение комедии, Вяземский, вероятно, достаточно хорошо понимал, насколько глубокой была воплощенная в ней критика русского общества. Но сказать об этом открыто значило бы предать Гоголя в руки суровых блюстителей благонамеренного порядка. Поэтому критик постарался даже снизить общественное значение комедии. «Зачем искать оскорбления народному честолюбию в шуточном замысле автора?» (I, 175). Гоголь не имел в виду ни какой-либо конкретный город, ни каких-либо определенных людей, наконец, и персонажи его отнюдь не столь ужасны. «Они более смешны, нежели гнусны: в них более невежества, необразованности, нежели порочности [...] Баснь (то есть фабула) «Ревизора» не утверждена на каком-нибудь гнусном действии: тут нет утеснения невинности в пользу сильного порока, мет продажи правосудия, как, например, в комедии Капниста «Ябеда»...» (I, 175).

Так друзья Гоголя, заботясь о его безопасности, старались смягчить, нейтрализовать смысл «Ревизора» и представить дело так, будто речь идет о пороках вообще, к тому же и не самых страшных, а не о всей системе полицейско-бюрократического государства.


136

В. АНДРОСОВ


Журнал «Московский наблюдатель» (1836, № 1) опубликовал статью В. Андросова, написанную горячо и открыто в поддержку Гоголя. Уже в ее первых абзацах явственно влияние Вяземского, его статьи «О нашей старой комедии», которая появилась на три года раньше (см. выше стр. 88). В. Андросов писал: «Комедия есть дело общественное. Это подвиг, это происшествие. Истинная комедия — это или исповедь, или жалоба общества. И, смотря по тому, сколько она захватывает своим влиянием общественных интересов, она — или подымается на степень истинной комедии, или — делается просто зрелищем, более или менее забавным, с невинною целию занять праздное внимание и несколько праздных минут нашей жизни» (I, 143). Такого определения, пожалуй, не найти ни у кого из русских критиков тех лет.

Андросов, следуя за Вяземским, раскрывал общественно-воспитательную роль смеха, вызываемого комедией. Он различает два вида смешного. «Если плод остроумия один только смех, то этого еще не много: каждый шут заставит нас смеяться. Но если, возбуждая смех, комик в этом смехе готовит или казнь, или угрозу для какого-нибудь постыдного свойства нашей природы, то этот смех имеет святость добродетели, все достоинство нравоучения, всю заслугу добра. Тут чем более смеются, чем искреннее, чем злее смеются, тем более надежды для нравственности, тем эти надежды сбыточнее» (I, 144).


Каталог: files
files -> Урок литературы в 7 классе «Калейдоскоп произведений А. С. Пушкина»
files -> Краткая биография Пушкина
files -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
files -> Обзор электронных образовательных ресурсов
files -> Внеклассное мероприятие Иван Константинович Айвазовский – выдающийся художник – маринист Цель
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   68