Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Текст этой статьи взят из книги: Arnold Bernstein




Скачать 285.11 Kb.
Дата07.07.2017
Размер285.11 Kb.
Текст этой статьи взят из книги:

Arnold Bernstein

«The Emergence of the Wonder Child and Other Papers»

(NY, 2010) © 2010 by Arnold Bernstein

и является репринтом из:

Psychoanalytic Inquiry 25/3 © by Melvin Bornstein, M.D., Joseph Lictenberg, M.D., and Donald Silver, M.D. Published by The Analytic Press, Inc. Publishers, Hillsdale, NJ 07642/.


Практика мудрости
Вклад в клиническую философию
Все высказывания в квадратных скобках – это вмешательства не очень опытного переводчика в авторский текст господина Бернстайна (за исключением таковых в цитатах из работ Фрейда – там уже господин Бернстайн вмешивается в текст отца-основателя нашего). Хотелось бы надеяться, что это помогает и уточняет, а не запутывает текст. Тем не менее, советую вам попробовать пропускать их. Или вообще читать оригинал.

Чем старше я становлюсь, тем яснее понимаю, что работа, которую я делаю как психоаналитик, больше всего напоминает Сократический диалог — тем более что состоит она в основном из обмена словами и чувствами между двумя людьми (Szasz, 1978). Сократу приписывают широко известную фразу: "Я никого ничему не могу научить, я могу только заставить их [людей] думать". Могу добавить, что "думание" [thinking, мышление как процесс] есть тот результат, которого я надеюсь достичь этой статьёй.


Мало-помалу я пришел к осознанию того, что лечит не психоаналитик, а [психоаналитический] процесс, [психоаналитический] опыт. И что сам процесс есть реальность, сконструированная аналитической ситуацией.
Я также убежден, что основная парадигма, определяющая психотерапевтический процесс, это парадигма сострадательной и бескорыстной заботы одного человеческого существа о благе другого. Однако сами психотерапевтические взаимоотношения есть лишь метафорические отношения, в том смысле, что они лишь моделируют те "реальные" отношения, которые существуют на самом деле в том месте, которое пациенты обычно обозначают словами "реальный мир". Реальный мир – это жизнь за пределами лечения [психотерапии, treatment].
В целях лечения психотерапевтические взаимоотношения ограничены обменом словами (и большая часть этих слов приходится на время визита клиента к психотерапевту) и осуществляются как платная услуга. Они поддерживаются исключительно для того, чтобы достигнуть целей психотерапии. Они не являются (собственно, никто никогда и не собирался делать их таковыми) "реальными" отношениями или заменой "реальной жизни". Что в них действительно реально, так это опыт, который в пределах данного контекста переживают как психотерапевт, так и пациент. Эти два опыта, хотя и могут быть связаны между собой, но не обязательно являются одними и теми же по своему содержанию, и также не обязательно являются опытом, которым психотерапевт и клиент делятся друг с другом [который они разделяют, shared].
Я пришел к заключению, что практическое применение [теоретического] психоаналитического знания в психотерапевтических целях требует практики мудрости. Сократ (считается, что Сократ) сказал: "Мудрость начинается с определения понятий". Под «мудростью» я имею в виду использование знания, поверенного [выверенного/смягчённого/сверенного с/согласованного с, tempered] опытом и здравым смыслом. Мудрость – это sine qua non [непременное условие (лат.)] эффективной психотерапии.
Заблуждение, cчитает Szasz, думать о реальной практике психотерапии как о некоей форме лечения. На самом деле, говорит он, её следует рассматривать как специальную отрасль философии – что-то, подобное тому, что Аристотель называл риторикой («убеждающей речью»).
Практика психотерапии отличается от своих теорий и не выводима непосредственно из них, потому что задачи сиюминутной клинической ситуации требуют иного набора навыков и чуткости к иным вещам, чем те, которые являются содержанием теоретических научных поисков. Фактически, между теорией и практикой существует весьма широкий зазор [a wide gulf, что можно даже перевести как «пропасть»]. Блестящий исследователь, теоретик или писатель совсем не обязательно эффективен как [практикующий] психотерапевт или психоаналитик. Это напоминает то, насколько навыки практикующего хирурга отличаются от тех, которые потребны для изучения анатомии. Хотя никто, конечно же, не захочет быть прооперированным хирургом, не знающим анатомии. Определённо нет.
Психотерапия и психоанализ – это две отдельные, но пересекающиеся сферы. Дисциплина, которую мы называем психоанализом, представляет собой гораздо больше, чем просто технику психотерапии. Это экзотическая смесь из философии, искусства, науки и интуиции. Хотя он [психоанализ] пытается быть научным в своих теоретических построениях, однако в своих практических методах это разновидность исполнительского искусства (Jasnow, 1978).
Даже самый поверхностный просмотр заголовков публикаций Фрейда показывает, насколько широк диапазон его интересов. Фактически Фрейд едва ли был просто психоаналитиком. Помимо психопатологии и психотерапии, Фрейд прилагал психоаналитический метод к анализу сновидений, сексуальности, человеческого развития, повседневной жизни, семьи, биографии, истории, религии, он анализировал характер и индивидуальность, остроумие и юмор, условия человеческого существования и культурную антропологию, цивилизацию, фольклор и бессчётное количество других сфер. На самом деле я бы обозначил его как клинического философа, особенно принимая во внимание его экскурсы в метапсихологию.
Философия, которой придерживаются люди, содержит в себе их ценности, убеждения и представления о мире. Соответственно, философия, которой придерживаются психоаналитики или психотерапевты (в особенности их теоретические ориентации и их понимание человеческой природы и психического нездоровья), формирует тот способ, которым они осуществляют психотерапию. Их культурные, научные, моральные и религиозные убеждения также оказывают своё влияние, причём это влияние редко подвергается анализу. Безусловно и очевидно то влияние – не осознаваемое самим Фрейдом влияние – которое преобладавший в его эпоху Zeitgeist [дух времени (нем.). Это понятие означает: «интеллектуальная мода или доминирующая мыслительная традиция, определяющая и стандартизирующая стиль мышления определенной эпохи.» (Викип.)] оказал на его идеи о войне, человечестве, насилии над детьми, гомосексуализме, женщинах и перверсии. Поговорка "Всё является зерном для мельницы" ["Everything is grist for the mill"; смысл: «Из всего можно извлечь пользу [нужным образом переработав]»; похожая русская поговорка: «Всё перемелется, мука будет» или даже, скорее, «Доброму вору всё впору»], одинаково относится и к аналитику, и к анализанду [т.е. к тому, кого анализируют. Рискну предположить, что автор статьи хочет сказать: любые аспекты психоаналитического знания и любой профессиональный опыт любого психоаналитика столь же законно и полезно делать материалом для аналитического поиска, что и опыт пациентов.].
Обдумайте, однако, вот какую метафору: "Психотерапевт без философии похож на навигатора, который не знает конечного пункта маршрута или не имеет карты". Теоретические ориентации психотерапевтов – это дорожные карты, которые они используют, чтобы следовать по шоссе, ведущему к исцелению. Если они будут использовать не ту, что нужно, неверную или недостаточно подробную и точную карту, им не удастся туда добраться. Кроме того, всякие события в пути могут помешать даже лучшим из водителей, снабжённым самыми современными картами, достичь их пункта назначения.
Bateson (2000) напомнил нам о "самом известном утверждении Коржибского [Korzybski] — что карта не есть территория" (p. 455). [Альфред Коржибский (1879—1950) — основатель общей семантики. (Викип.) Встречаются другие русские транскрипции его имени.] Но парадокс, с которым сталкиваются психоаналитики, состоит в том, что для них как раз сама по себе карта и является территорией! Наша территория – сама метафора. Человеческий разум – страна метафор.
Общим для Шекспира и Фрейда является то, что оба были мастерами в создании и использовании метафор и оба поняли важную роль, которую метафоры играют в понимании природы человека (sic) [comprehending the nature of human being. «Нuman being» можно перевести и как «человек, человеческое существо», и как «человеческое существование, человеческое бытие»]. Осознание Фрейдом того, что сны являются метафорами, привело к открытию психоанализа. Как и сны, метафоры требуют интерпретации для расшифровки своего значения. Метафоры существуют только в умах людей.
Вторым крупным инсайтом Фрейда является осознание того, что его теория и метод, который он изобрел для анализа сновидений, могут быть применены ко всем видам человеческой деятельности. Как и Шекспир, он интуитивно осознал, что "мы из того же материала, из которого сделаны сны". ["We are such stuff as dreams are made on." - цитата из пьесы Шекспира «Буря»: «Из той же мы материи, что сны.» (реплика Просперо, пер. О.Сороки).]
И ведь мы, вы и я, не как тела, но как личности, действительно сделаны из того же самого материала, что и сны! Наше мировосприятие в состоянии бодрствования во многом подобно сновидству. И для тех, кто, говоря метафорически, бредёт по жизни спящим лунатиком, психоаналитический опыт может стать путём к пробуждению.
* * *
Глядя с чисто практической точки зрения, мы могли бы сказать, что врачи лечат тело, а психотерапевты лечат личность. В медицине и биологии объектом исследования являются живые клетки и другие живые организмы, но в психоанализе объектом исследования является человеческий опыт [experience]. Это подразумевает две отличные друг от друга области дискурса [two different universes of discourse, т.е., говоря приблизительно, два разных словаря, два разных способа понимать реальность и излагать свои мысли о ней]: один описывает мозг, другой – ум. Слова, используемые для описания ума, отличаются от тех, что используют для описания мозга. И описываемые этими словами явления представляют собой отличные друг от друга феномены.
В своей монографии 1920 года «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд не провёл достаточно чёткого разграничения между органической жизнью (и смертью) и психологической жизнью (и смертью), между смертью тела и смертью личности. Или, иначе говоря, он не придал достаточного значения тому факту, что жизнь проживается на двух параллельных уровнях: клеточно-биологическом и человеческом. Используя биологические факты в качестве метафор для фактов психологических, он непреднамеренно утерял из виду фундаментальную догму своей собственной философии, а именно, что психоанализ – это чистая психология.
Понятие "жизнь" [living, «проживание», жизнь как процесс] имеет иное смысловое содержание, будучи применено к человеческим существам, по сравнению с его применением к клеткам и другим организмам. Жизнь [living], которую проживает личность [a person], отличается от жизни, которую проживает тело. Когда личность садится обедать за красиво сервированный стол, в окружении хороших друзей и семьи, и ощущает благополучие и счастье, и думает: "Это моя настоящая жизнь!" [Тhis is really living! Во, блин, реально, житуха!], то та жизнь, которую она при этом имеет в виду, есть её переживание жизни [her experience of being alive], а не та жизнь, которая в данный момент имеет место в её тканях.
Активность человеческих существ, которую изучают психоаналитики и которая подразумевает жизнь на человеческом уровне, это осознавание, мышление, запоминание, эмоциональное реагирование и переживание личного опыта. Видимые признаки этих типов активности, это речь, письмо, игра на музыкальном инструменте и все другие формы целенаправленного поведения. Бесполезно искать эти вещи в учебниках биологии в разделе, носящем название "жизненные функции". Вместо них там будет описана активность животных, растений и микроорганизмов, жизненными функциями которых являются обмен веществ, дыхание, пищеварение, рост клеток, воспроизводство и движения органов.
Но хотя та жизнь [living], которую я называю "человеческим бытием" [human being, жизнью человеческого существа], происходит одновременно с жизнью, которая имеет место на клеточном уровне, первое [жизнь человеческого существа] больше второго [жизненных процессов клетки]. Это не одно и то же, и человеческое бытие не сводимо к той жизни, которая имеет место в физических органах и клетках. Хотя клетка живая, сие как бы одноклеточное существо не есть существо человеческое; и та жизнь, которой живёт клетка, не может быть приравнена к той жизни, которая происходит на уровне человеческого существа.
Клетка не может думать, видеть или читать. У неё нет ни мозга, ни глаз, ни каких-либо других органов и способностей, которые делают возможным существование на человеческом уровне. И, если уж на то пошло, то по большому счёту даже человеческую зиготу, хотя она и является живой, нельзя путать с личностью. О ней даже нельзя сказать, что с неё начинается жизнь, поскольку её собственное рождение является результатом слияния двух зародышевых клеток, которые уже являются живыми.
Исследование организма по самой сути своей отличается от исследования личности, поскольку тело открыто, в то время как личность закрыта. Тело можно видеть и трогать, в то время как личность неосязаема и невидима, и её существование является предположением, умозаключением, неким логическим выводом или следствием [his existence must be inferred]. Существуют важные практические, а также философские, умозаключения [implications], которые являются следствиями рассмотрения человеческих существ как личностей, а не как организмов. С личностью обращаются иначе, чем с организмом (Laing, 1959). Личности имеют права, привилегии и обязанности, которых не имеют организмы.
Личности состоят из мыслей, чувств, воспоминаний и верований. И чтобы о них узнали, их надо выразить словами или другими способами коммуникации. Таким образом, личности могут быть познаны, только если они откроют себя. Более того, личности могут быть познаны только другими личностями. Ибо только личность может испытать, чтó значит быть личностью. Только с помощью проекции и последующей идентификации с нашим собственным личным опытом мы можем идентифицировать его в других.
"Человеческое существо" ["human being"] – это процесс, который Laing (1959) называл "личностью". Человеческое существо – это процесс, а не вещь. Не существует такой вещи как мертвое человеческое существо, так же как не существует звука хлопка одной ладонью. Мертвыми могут быть только человеческие тела, а не человеческие существа. Так же, как неподвижной может быть только вода, а не водоворот. Вода – это просто субстанция, в которой "живёт" водоворот, точно так же, как биологический организм – это тот носитель, в котором обитает человеческое существо.
Разум – это феномен, возникающий в человеческом мозгу способом, который сильно напоминает то, как возникает картинка на экране телевизора. Невозможно познать разум, исследуя мозг, или познать мозг, исследуя разум, и точно так же нельзя узнать содержание картинки на телеэкране, изучая то, как устроен экран. Или найти значение слова, изучая те буквы, из которых оно составлено. Целое больше, чем сумма его частей, и значение слова или метафоры больше, чем составляющие их буквы. Значение может быть найдено только в человеческом разуме.
Как вы можете заметить, мое намерение состоит в том, чтобы подтолкнуть вас к некоторым новым мыслям, беря кое-какие старые идеи и помещая их в новый контекст. Во всяком случае, я надеюсь, что, несмотря на то, что слова и идеи уже известны, они приобретут новые смыслы, будучи поставлены в иной, более широкий контекст.
Возьмём, например, слово «душа» [soul]. Под душой я просто подразумеваю личность — например, когда говорю: "Он – добрая душа". Но, высказываясь так, я подчёркиваю тот смысл, что он сам является [he is] доброй душой (в противоположность высказыванию, что у него имеется [he has] добрая душа). Он в этом случае рассматривается как личность, которой он является, а не как тело, которое он имеет — отсюда выражение "душа и тело".
К несчастью, переводчики Фрейда имели столь сильное сопротивление к использованию слова «душа», что, вместо того, чтобы перевести использованное им немецкое слово «Seele» эквивалентным ему английским словом «soul», они перевели его словом «psyche», душа по-гречески. В действительности же Фрейд называл психоанализ «психологией души» [soul psychology]. Он писал: " На самом деле слово Seelesorge может служить общей формулой для описания той функции, которую должен выполнять аналитик". Немецкое слово Sorgen означает "заботиться о ком-то". Таким образом Фрейд сравнил психоаналитика с Seelesorger, с тем, кто заботится о душе. К сожалению, Strachey перевёл это на английский язык как "светский советчик-консультант" [secular pastoral counselor].
Фрейд считал себя ученым и атеистом. Поэтому он не говорил о душе в религиозном смысле. И мы сейчас тоже не говорим о душе в мистическом смысле. Мы говорим о душе как о квинтэссенции всего человеческого, как о человеческом существе — то есть о личности в противоположность организму.
Под личностью мы понимаем ту часть индивида, которая переживает опыт. Ту часть, которая засыпает ночью и которая исчезает со смертью. Мысль о том, что я являюсь личностью, "Cogito ergo sum" [Мыслю, следовательно, существую (лат.)], относится и к опыту самоосознавания, и к опыту других личностей, которые, как мы предполагаем, в своём внутреннем опыте воспринимают нас.
* * *
Давайте рассмотрим другое знакомое понятие, а именно «сопротивление» — сначала концепцию сопротивления в общем, а затем тот особый вид сопротивления, который демонстрируют психотерапевты, и который, будучи весьма распространённым, тем не менее, почти никогда не осознаётся.
То общее [базовое, всеобщее, general] сопротивление, которое я хочу рассмотреть, возникает почти всегда, когда вводится любая новая или отличная от уже имеющихся идея, либо когда предлагается внести изменения в общепринятые способы думать о вещах [accepted ways of thinking about things]. Это сопротивление тому, чтобы думать по-другому, поменять образ мысли. Макс Планк, великий физик, писал (1949), что его опыт дал ему "возможность научиться одному факту, довольно-таки примечательному: <...> новая научная истина одерживает победу, не убеждая своих оппонентов и не обращая их в свою веру, а скорее потому, что оппоненты постепенно умирают, и вырастает новое поколение, знакомое с ней [т.е. с новой истиной] изначально." (стр.33-34). Так что, похоже, нам никогда и ни в чём не удастся убедить наших современников. Мы их просто переживём.
Именно с этим видом сопротивления столкнулся Фрейд, когда впервые познакомил мир с психоанализом, и именно это сопротивление с неизбежностью вспыхивает почти каждый раз, когда в психоаналитической теории или практике предлагается какая-либо новая идея.
Но на самом деле это не так уж и удивительно, поскольку сопротивление переменам есть феномен универсальный. Это очевидно не только в мире идей, но также и в мире материальном. Сопротивление – это любая защита status quo [существующего положения вещей (лат.)]. Любое противодействие переменам. И оно может быть как пассивным, так и агрессивным.
Под инерцией в физике понимают сопротивление, которое [любое материальное] тело оказывает изменению своего положения в пространстве — или противодействие, которое тело оказывает прохождению сквозь него. Инерция является базовым свойством всех материальных объектов. Таким образом, сопротивление лежит в глубинной природе бытия. Нéчто в материальном мире признаётся "существующим" только тогда, когда оно "сопротивляется"! Если что-то не сопротивляется, его нет.
В биологии сопротивление – это способность живых существ защищать себя от болезни — или же способность тканей противостоять повреждающему воздействию окружающей среды. То, что мы называем словом «иммунитет».
У слов «инерция», «сила» и «сопротивление» есть и психологические значения тоже [а не только физические]. В психоанализе работа сил описывается через идеи и потребности, импульсы и влечения. Мы говорим о сексуальной энергии [или влечении, drive], мощи [или силе, force] идей и власти [или энергии, или мощности, power] слов.
[Переводить психоаналитические метафоры – это же убиться веником! Но, честное слово, я сделал всё, что мог, пусть тот, кто может, сделает больше. – п.п.]
В психоаналитическом лечении понятие «сопротивление» относится к поведению, эмоциям или мыслям, которые препятствуют успешной коммуникации или изменению. Запрещая продуцировать те или иные слова, мысли, чувства и идеи, сопротивления препятствуют прогрессу и [психотерапевтического] лечения, и науки как таковой.
Сопротивление изменению проявляет себя как повторение [repetition]. Фрейд (1920) понимал то, что он называл инстинктом смерти, или "принуждением к повторению" ["compulsion to repeat"], как главное действующее сопротивление в человеческой жизни [overarching resistance at work in human life]. Он называет это "проявлением инерции, свойственной органической жизни" — иными словами, это стремление живых систем умереть, возвратиться в неорганическое состояние.
То, что находится в движении, стремится оставаться в движении (живым), а то, что находится в покое, стремится оставаться в покое (мертвым). Жизнь сопротивляется смерти. И смерть сопротивляется жизни. Это дает начало парадоксу, состоящему в том, что повторение (сопротивление) может быть как конструктивным, так и деструктивным, разрушительным. Повторение описывает и сохранение жизни, и неизбежность смерти. Таким образом, иногда повторение может быть рассмотрено как сопротивление, служащее самосохранению, то есть как способ оставаться прежним, оставаться живым. А иногда повторение – то, что Королева из «Алисы в Стране чудес» [из «Алисы в Зазеркалье», вообще-то. – п.п.] описывает словами "бежать со всех ног, ради того чтобы остаться на том же месте" – может быть рассмотрено как стремление живых организмов возвратиться в их прежнее неорганическое состояние — иными словами, в смерть, которая есть акт сопротивления самый последний и самый решительный, после которого изменить нельзя уже ничего.
Воспроизводство биологических видов и социальных систем, таких, например, как семья, представляет из себя акты повторения. И обратите внимание на то, что воспоминания – это тоже акты повторения.
* * *
Теперь давайте обратимся к тому наименее заметному и, вероятно, наиболее распространенному сопротивлению, которое демонстрируют психотерапевты. Мы могли бы назвать его сопротивлением субъективного контрпереноса [subjective countertransference resistance]. Это чрезмерная приверженность психотерапевта одной конкретной теории или методу лечения, или одной системе взглядов и убеждений (назовём это их философией?).
Неумеренная, чрезмерная приверженность какой-либо одной теоретической точке зрения превращается в сопротивление со стороны психотерапевта тому, чтобы принимать во внимание любую другую точку зрения, хоть от коллег, хоть от пациентов. Тогда их интервенции определяет теория, а не мудрость. Тогда психотерапевты игнорируют свои чувства — а иногда даже и здравый смысл — движимые своей потребностью соответствовать требованиям теоретической системы, а не существующей клинической ситуации.
Относительно контрпереноса Фрейд (1913) отмечал: "Всякий, кто знаком с природой невроза, не удивится, узнав, что даже тот, кто способен блестяще анализировать других, может вести себя так же, как любой другой смертный, и демонстрировать сильные сопротивления, едва сам станет объектом аналитического исследования" (p. 346).
Сложившаяся структура характера и защита своей идентичности – это тоже, конечно, мощные источники сопротивлений. Равно как эмоциональные воспоминания и другие формы переноса.
Можно вспомнить, что Фрейд сравнивал психоанализ с археологией. Археологи стараются восстановить прошлое по артефактам, которые они раскапывают в настоящем времени [in the present], и это очень похоже на то, как психоаналитики ищут в настоящем времени воспоминания и ассоциации, по которым можно восстановить прошлое пациента. Артефакты, которые находят археологи, это материальные объекты, в то время как артефактами психоаналитиков являются воспоминания. Очевидно, поиски не ведут в прошлом. Все эти артефакты, хоть и происходят из прошлого, в данный момент являются частью настоящего и существовали в настоящем буквально всё время, с тех самых пор, как возникли! Фактически само настоящее могло бы быть описано как "остатки [останки/пережитки/мощи/реликвии, remains] прошлого".
«Present» означает просто "здесь, сейчас". «Present» означает "присутствовать в этой точке пространства, в этом месте" [автор статьи говорит о том значении слова «present» в английском языке, которое переводится на русский словом «настоящее (время)», а не о том, которое переводится как «подарок».]. Таким образом, память существует в настоящем, пусть даже в некоем бессознательном состоянии. Мы выводим [infer] "прошлое" пациента из воспоминаний и поведенческих актов, которые существуют в настоящем, то есть из повторений переноса в аналитическом сеттинге [ситуации].
Вспоминание [remembering, воспоминание как процесс] как таковое не есть событие прошлого. Оно есть процесс, прямо сейчас происходящий в мозгу или теле. Воспоминания [memories] это повторения. Вспоминание включает в себя мысли (мысленное воспроизведение фактов, мнений или рассуждений), эмоции, и также привычные действия [привычки, habits] и отыгрывание-вовне [acting-out].
Когда кто-то вспоминает в мыслях, то эта мысль относится к чему-то в прошлом, которое не присутствует в настоящем, но когда кто-то вспоминает некую эмоцию из прошлого, то он/она фактически повторно испытывает ту же самую эмоцию в настоящем. Это и есть так называемые эмоциональные воспоминания. В контексте психоаналитического взаимодействия они определены как переносы.
Психоаналитическое взаимодействие – это взаимоотношения двух личностей, одна из которых (пациент) свободна говорить всё что угодно, а другая, аналитик – нет. Высказывания и поступки аналитика являются только «эвристиками» [намеками, «наводками», стимуляторами и т.п.], а не обязательными к исполнению рекомендациями [not suggestions for action], и используются исключительно для того, чтобы продвинуть вперёд процесс лечения. Аналитик кажется "настоящей" личностью, но фактически является только психотерапевтом, весьма напоминая этим актера, который только притворяется тем персонажем, портрет которого создаёт.
Для безопасности участников и по другим техническим причинам действия во время сессии обычно ограничиваются обменом словами и чувствами.
Таким образом, взаимоотношения между психоаналитиком и анализандом [объектом анализа, клиентом] – это только виртуальные отношения. На самом деле они чисто метафорические и существуют лишь в пределах [аналитического] контекста и в интересах лечения. Рамки психоаналитического контракта и сеттинга необходимы, чтобы отделить [огородить, изолировать, insulate] аналитическое взаимодействие от внешних влияний и затем с уверенностью утверждать, что эмоциональные воспоминания являются либо переносами, либо контрпереносами, и более – ничем! Это одна из причин, по которой психоаналитики пытаются действовать в пределах такого контекста, который не загрязнен внешними влияниями, включая их собственное, почти так же, как стерильная окружающая среда сохраняется во время хирургической операции, чтобы защитить оперируемый участок от заражения. Собственные контрпереносы психотерапевта могут быть проработаны только в той мере, в какой терапевты свободны от их влияния или способны его [влияние] объективировать.
При условии соблюдения аналитического контракта всё, что выясняется в пределах контекста психоаналитического взаимодействия, можно рассматривать как метафору и как "зерно для мельницы". Например (вопреки тому, что лежать на кушетке на самом деле и не трудно, и не опасно), даже вежливое предложение новому пациенту "Не хотите ли прилечь?" может мобилизовать любое из числа имеющихся устойчивых внутренних убеждений и сопротивлений, которые будут "отыграны" в форме нежелания или отказа со стороны анализанда выполнить предложение аналитика.
Одним из результатов просьбы о том, чтобы анализанд лег на кушетку, разорвал зрительный контакт и просто заговорил, является тот, что связь между аналитиком и анализандом ограничивается преимущественно вокально-слуховым каналом, тем самым превращая её в ничем не замутнённое взаимодействие между двумя личностями. Конечно, личности могут контактировать через все органы чувств, но психоаналитики полагаются на слова и эмоции как на главное средство контакта. Другое преимущество прерывания зрительного контакта состоит в том, что это облегчает задачу обратить внимание анализандов внутрь себя и сосредоточить их на их собственных мыслях, чувствах и воспоминаниях, а не на том, что происходит вовне.
Я не собираюсь утверждать, что психоанализ есть единственный способ облегчить эмоциональное страдание. На самом деле, Fenichel (1945) писал: "есть много причин, предпочесть неаналитическое лечение аналитическому <…> Однако психоаналитики и правда считают, что <…> существует лишь одна теория, способная дать научное объяснение эффективности всех психотерапий" (p. 554).
Отрасль науки, занимающуюся изучением и развитием общей теории лечения [treatment] и оказания помощи [cure] личностям, может быть названа клинической философией, в противоположность клинической медицине, которая занимается лечением и оказанием помощи телам. Обратите внимание, что в слова «лечение» и «оказание помощи» вкладывается иной смысл, когда они используются клиническими философами в отношении личностей, по сравнению с тем, когда они используются врачами в отношении болезней (Бернстайн, 1992).
Фрейд отмечал, что любое лечение, которое принимает во внимание клинические феномены переноса и сопротивления, может быть расценено как психоаналитическое. Поскольку перенос и сопротивление сопровождают все человеческие отношения, они могут проявлять себя во всех формах психотерапии, а их распознание там позволяет открывать новые грани также и в иных [неаналитических] формах психотерапии.
Психоаналитический метод, или то, что обычно называют «процесс психоанализа» [psychoanalyzing], заключается, строго говоря, в интерпретировании [interpreting]. Интерпретирование – это форма думания [thinking], которая включает в себя перевод символических или неосознаваемых значений слов и действий в осознаваемые мысли и слова. Такие интерпретации или мысли составлены из слов, поэтому в дальнейшем их можно записать, или проговорить, или просто позволить им остаться непроизнесенным вслух основанием для действий, используемых психоаналитиками в своей психотерапевтической практике. Мастерское искусство интерпретации – это маркер, который отличает психоаналитиков от других психотерапевтов.
Интерпретация есть самая суть [сердцевина, the very heart] классического психоанализа. Когда она используется в терапевтических целях, это метод обнаружения неосознаваемых смыслов [значений, meanings], позволяющий достичь инсайта и понимания. Но современные психоаналитики то и дело пренебрегают интерпретацией, предпочитая ей другие техники. То, что раньше было целью классического психоанализа (понимание неосознаваемых смыслов), теперь стало частью средств, используемых современными аналитиками для выработки интервенций, разрешающих сопротивления.
* * *
Но как же нам действительно преодолеть сопротивление, источником которого являются чьи-либо собственные убеждения? Как нам действительно изменить убеждение — любое [каким бы оно ни было, неважно какое именно, any] убеждение?
Очевидно, что препятствиями для принятия новых или иных убеждений являются уже имеющиеся убеждения или философские воззрения. Вот почему так важна проработка [working-through]. Прежде чем смогут появиться "новые" мысли, необходимо назвать, обсудить и разрешить те сопротивления, источниками которых могут быть "старые" мысли.
Но что являют собой старые мысли и чувства, если не воспоминания? А воспоминания, как мы выяснили, это повторения [repetitions]. Перенос состоит из отыгрывания [acting out] этих повторений (воспоминаний) в контексте аналитического взаимодействия!
Фрейд (1914) описывал это так:
Главный способ <...> ограничить <...> компульсивное повторение и превратить его в повод для вспоминания, это работа с переносом <...> Мы переводим компульсивность в нечто безопасное <...> и даже полезное, давая ей право проявить себя <...> Мы впускаем её в перенос как на игровую площадку, на которой позволено почти всё <...> Если пациент [и аналитик] делает это [компульсивно повторяет], но демонстрирует комплайенс [доверие своему аналитику и стремление сотрудничать с ним в целях собственного излечения] достаточный, чтобы уважать необходимые условия анализа, нам постепенно удаётся <...> заменить его обычный невроз "неврозом переноса", от которого он может быть вылечен терапевтической работой. Перенос, таким образом, образует своего рода тоннель, промежуточную реальность между болезнью и реальной жизнью, по которому необходимо пройти, чтобы попасть из пункта А (болезнь) в пункт Б (реальная жизнь) <...> В нашем распоряжении оказывается как бы <...> искусственная болезнь, которая на всём своём протяжении доступна для наших интервенций. В то же время это кусочек жизни реальной, но адаптированной к нашим целям особо благоприятными условиями (т.е., аналитическим контрактом) и имеющей временный характер (стр. 374-375, курсив автора статьи [Бернстайна]).
[Ребята, самостоятельно переводить такие обрывки-лоскутки, не имея всего текста работы – это крышеснос. Здесь цитируется работа Фрейда «Воспоминание, повторение и проработка». У кого есть этот текст на русском, поделитесь, плииииз, в электронном или бумажном виде.]
* * *
Существуют также биологические воспоминания — те, что хранятся в хромосомах и "отыгрываются вовне" ["acted out"] в химических и физических процессах человеческого тела и в инстинктивных влечениях и потребностях; и также тяжелые, мучительные и стойкие эмоциональные воспоминания, такие как депрессия, тревога и гнев. Возможно, не в наших силах их излечить.
Замечательные достижения психофармакологии и нейрофизиологии сделали очень привлекательной идею использовать лекарства для того, чтобы справиться с этими разрушительными эмоциональными воспоминаниями. Но, к сожалению, использование лекарств не проливает свет на то, как человеческие существа могут проживать свои жизни лучше, счастливее и, главное, не чувствуя себя отверженными. Лекарства могут приносить облегчение, но они не приносят нового знания [прозрения/просветления/духовного просвещения, enlightenment] (Lennard и др., 1971). Кроме того, лишь самая малая часть человеческого безумия и страдания происходит от болезней мозга и нервной системы.
Психосоматический континуум имеет два входа [они же – выходы], и войти в него можно с любого конца. Мысли стимулируют эмоции, а эмоции стимулируют мысли. Эмоции – это язык тела, а мысли – это язык разума.
Здесь легко перепутать средства воздействия и его результаты [конечные цели, ends]. Лекарства можно использовать, чтобы достичь психологических результатов, так же как психологические средства можно использовать, чтобы достичь физических результатов.
И у химиотерапии, и у психотерапии есть своё место, но роль, которую они играют, во многом зависит от того, чтó психотерапевты и другие профессионалы думают о природе психического нездоровья. Это ставит проблему соотношения души и тела в самый центр той философской революции, которая разворачивается сейчас в сфере психического здравоохранения. Добро пожаловать, различие между телом и душой, сомой и психикой, организмом и личностью. Мы с вами вернулись к тому, с чего начали наши рассуждения.
* * *
Forrester (1997) утверждает: "Фрейд был бóльшим философом, чем это может показаться на первый взгляд. Он открыл не тó, что сновидения противоположны реальности <...>, а то, что <...> сновидения преодолевают различие между реальностью и не-реальностью [reality and nonreality]. Таким образом, он пренебрёг [отбросил, отверг, discarded] различием между правдой и вымыслом и создал новую реальность, которую назвал психической реальностью" (p. 74).
Это и есть та реальность, которая является территорией психоанализа, и слова здесь – основная валюта [currency]. "Что психоаналитически 'реально', что уникально для реальности, построенной психоанализом, так это перенос, и <...>он является искусственно создаваемым элементом психоаналитической ситуации" (p. 78).
* * *
Будущее – это фантазия, в том же самом смысле, что прошлое – это память. И прошлое пациента, и его будущее, оба являются частями психической реальности, которая создана структурой психоаналитического сеттинга. И настоящий момент – это действительно всё, что у вас есть (независимо от того, где вы находитесь). Поскольку, как ещё можно осмыслять будущее или прошлое, кроме как из настоящего?
* * *
Возможно, в наши смутные времена мы можем почерпнуть мужество вот в этом маленьком проницательном наблюдении Фрейда-клинического философа (1927):
Мы можем сколько угодно раз настойчиво повторять, что разум человека слаб в сравнении с его инстинктивной жизнью [его эмоциями], и будем, вероятно, правы. И всё же, есть в этой слабости нечто особенное. Голос разума тих, но он не умолкает до тех пор, пока не добьётся, чтобы его слушали. В конце концов, после бессчётного количества неудач, это ему удаётся (p. 53).
[Извините, если где-то разошлась с каноническими переводами. Все цитаты в статье перевела сама.]


Ссылки

Бэйтсон, Г. (2000). Шаги к экологии мышления. Чикаго: изд-во Чикагск.ун-та.


Бернстайн, A. (1992). За пределами контрпереноса: любовь, которая исцеляет. Соврем.Психоанал. 26:249-255.
Феничел, O. (1945). Психоаналитическая теория неврозов. Нью-Йорк: Нортон.
Форрестер, Дж. (1997). Игры истины: Ложь, деньги и психоанализ. Кембридж, Массачусетс: изд-во Гарвардск.ун-та.
Фрейд, З.
(1913) В начале лечения. Вопрос первых коммуникаций. Динамика лечения.

(1914) Воспоминание, повторение и проработка.

(1920) За пределами принципа удовольствия.

(1926) Психоанализ.

(1927) Будущее одной иллюзии.
Ясноу, A. (1978). Психотерапевт — художник и/или ученый? Психотер: теория, исследов.


  • Практика мудрости