Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Таинственная беседа




страница1/7
Дата14.05.2018
Размер1.45 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7

Владимир Рыбаков

ТАИНСТВЕННАЯ БЕСЕДА

Действие первое

На сцене спальня тонет в полумраке так, что не поймешь сразу в каком веке разыгрывается действие. Есть окно, но видны из него только колокольня церкви, а ближе ветка сосны. Появляется на стенах, увешанных портретами дам прошедших веков, длинные тени. Мебель в спальне видна тяжелая, добротная, блестит лаком. На полу большой пушистый ковер. Ближе к сцене стоит широкая старинная кровать, балдахин, на каменной тумбочке подле кровати стоит большой золотой крест. Рядом с кроватью стоят несколько старинных стульев с длинными и узкими спинками. На кровати под простыней и одеялом видно очертание человеческого тела, а на большой белой подушке бледное женское лицо, оно и только оно тускло освещено отдельным слабым прожектором.

Тишина на сцене словно в склепе. Раздается одинокий звон колокола. Бесшумно открывается дверь, входит легкой походкой высокий, крепкий, густо седой, коротко усатый и бородатый мужчина, он одет в кожаную куртку, кожаные штаны и кожаные сапоги одинакого темного цвета. Он подходит к кровати, смотрит на лицо молодой женщины и чешет легкомысленным движением свою короткую густую белую бороду, а после такой же седой затылок. В этот миг дополнительный маленький прожектор направляет сильный свет на молодое, красивое и совершенно белое лицо молодой женщины. Лицо мертвое как будто.

Седой мужчина садится на стул рядом с кроватью. Темнота за окном падает, совсем темно становится и на сцене – и электрический свет из ниш спальни ее всю внезапно освещает: в углу теперь виден под лампами одной из ниш в стене огромный телевизор, рядом с ним стоят большой компьюторный столик, удобное кресло, сам компьютор, а над ними на стене красуется большой портрет Энштейна, показывающего свой длинный язык. За кроватью освещается разная медицинская аппаратура, а рядом с ней спит, она совершенно не шевелится, на стуле медсестра, повесив голову на грудь, ее руки висят. Седой мужчина встает, подходит к краю сцены и показывает рукой на кровать.

Старик. Истина – не дочь, а внучка времени, кто это написал, не помню, но не Шекспир, это точно. Истина... есть ли она вообще на этой горемычной планете? Я в этом весьма сомневаюсь. Посмотрим, послушаем. Госпожа Христина Старе тут лежит, наследница большого состояния, говорят и пишут, что даже одного из самых больших в Швеции... Люди милые, подумайте только, этой женщине - в этой постели лежащей - принадлежит самая крупная не только в Швеции, но и во всей Европе упаковочная кампания, не только она одна, а это тебе не кот чихнул, не так ли, ну, признайтесь... Ай-я-яй, умирает она, совсем чепуха жизни в ней осталась, а ей всего двадцать шесть лет. Рак. Неоперабельная злокачественная опухоль в мозгу. Да, совсем мало времени тебе осталось, бедняжка, теперь буквально минуты, не зря ведь тебя привезли из клиники, как того ты раньше пожелала, когда еще владела своим сознанием, чтобы ты отдала свой последний вздох здесь, в большой обители своих славных предков. Но тобой уже никто не интересуется, только наследники, пожалуй, твои двоюродные дяди, тети, двоюродные братья и сестры. Они сейчас ждут несколько нервно в своих домах, попивая кто водку, кто виски, а кто уже шампанское, пока ты не отдашь, как они думают, кому и чему положено свое последнее дыхание. Да, да, они не просто ждут, они хотят этого, твоей смерти, ведь ты единственная наследница, любимая дочь погибших родителей: еще одна автомобильная катастрофа. Но это не все, ты замуж не вышла, родить не успела, думала, нет, нет, ты была уверена: ведь столько лет у меня жизни еще впереди, успеется, я все еще успею, буквально все на свете. Такие уж вы, люди, у вас постоянно нелады со временем, всегда неправильно часы слушаете, а ведь тик-так, тик-так совсем не так звучит, как вам постоянно кажется... Если, конечно, вы вообще думаете о времени с большой буквы, что, согласитесь, редко с вами бывает. Что такое Время? Не знаете. Так я вам скажу: Оно не враг, но вы этого не понимаете, оно друг угасания всего сущего. Нужно уступать свое место. Человеку, планетам, галактикам, это не только элементарная вежливость, нет, это необходимость.

Седой мужчина покивал, походил немного, задумчиво посвистывая.

Старик. А вот пожелать смерти своих родственников, чтобы получить наследство, пусть кусочек какой, так ведь банальнее придумать невозможно! И ведь об этом все знают, этим все ваши классические произведения завалены. Ты тоже, Христина, это знала, когда составляла с нотариусами и подписывала свое последнее завещание. Но уж лучше, думала ты, единокровным свои деньги и имущество оставить, чем безличным чиновникам. Ведь так принято у вас считать уже с древнейшей поры. Но это совершенно неправильно, неужели трудно понять, что безликий чиновник не хочет твоей смерти, ему она абсолютно до лампочки, плевать он на нее хотел, на твою жизнь, на твою смерть, на твои миллионы: он свою зарплату получает, а для чиновника, милая моя, для него важна прежде всего его должность, власть дающую, деньги для него идут потом, такова суть, сама квинтэссенция профессиональной службы на государство. А мзду, что же, всякий возьмет, не только чиновник, в особенности если есть гарантия безопасности, разве не так? Возможно, правы мои коллеги, считающие, что у людей совесть и честь такие редкие явления только потому, что они в сущности проявления фанатизма, а он, ну да, ну да, так уж получается, иногда ценность, а иногда антиценность.

Седой мужчина развел руками.

Старик. Да и разве не банально оставлять свое добро человеку только в силу того, что он твой родственник? А что, скажите мне, не банально на этом свете? Только то, что не повторяется, скажете вы, а для каждого человека это прежде всего его рождение и его смерть, потому что неповторимее для человека ничего быть не может. Это так. Но ведь забавно, не правда ли, что эти самые выдающиеся моменты разум человека как раз пропускает неизменно... Самое главное всегда проходит мимо вас... Ладно, время подошло перестать прогуливаться по афинской толкучке с милым Сократом, он, кстати, сказали мне коллеги, вовсе не выглядел так, как его описывают, был бы он таким, его бы в гоплиты не взяли... Хотя, конечно, красивым от тоже не был, а просто, только внешне, разумеется, самым обыкновенным, а это ужасно действовало его современникам на нервы, ведь в те времена физическая красота считалась более ценным даром богов, чем выдающиеся ум и талант... И не зря, согласитесь, эллины так считали, ведь необыкновенная физическая красота куда более редкое явление, чем необыкновенный ум... Ладно. Просыпайся, милая.

Лицо молодой женщины оживает, морщится носик, губы начинают шевелиться, голова поворачивается и утыкается в подушку.

Христина. Ой, болит.

Старик. Что? Не слышу.

Молодая женщина снова поворачивается на спину, ее лицо уже не белое, а обыкновенное.

Христина. Болит, говорю... уже нет... Но я ведь умирала в больнице, я помню, что умирала, страшно было, ужасно страшно. Слышала, как сказали врачи, что я впадаю в кому – и что так для меня, бедняжки, лучше. Разве не так было? Они уже знали, что я не жилец на этом свете. Так? Ведь было же все это на самом деле?

Старик. Наверное, откуда мне знать, я никого не подслушивал в той клинике, где вы начали умирать, а мысли и чувства людей я вообще не читаю и не вижу, если они сами, люди, того не желают.

Молодая женщина внезапно садится на кровати, хватается за голову, после, застыв на мгновенье, начинает гладить свои волосы, вертит руками, головой, водит плечами – и, словно окончательно очнувшись, смотрит на седого мужчину с огромным удивлением своими большими глазами.

Христина. Я в раю, наверное, ад таким быть не может, а ты явно на дьявола не похож. Кто ты?

Старик. Нет, это не рай, разве не видишь, что это твоя спальня в твоем доме, посмотри в окно.

Христина. Действительно. Но я не только ожила... в таком случае... Я уже не чувствую себя больной. Как такое возможно?

Старик. А что ты еще чувствуешь в себе, кроме толчков жизни и зашумевшего здоровья?

Молодая женщина прислушивается к себе, косится на свою грудь и пугается как-то недоверчиво.

Христина. Ты прав, я ощущаю, что во мне есть еще один человек, да, да, он словно есть и словно он просыпается... Как странно. Господи, ты ведь только что говорил со мной не на нашем шведском, а на русском языке, правда ведь, а я поняла каждое слово, хотя этого языка никогда не знала... Нет, все происходит не в реальности – или не на этом свете... И кто вы такой, я вас не знаю, что вы делаете в моей спальне, как вы сюда попали, что вам от меня нужно?

Старик. Не много ли вопросов одним дыханием?

Христина. Вы снова говорите на русском... Господи, во мне просыпается... Ее зовут Астор.

Молодая женщина вновь хватается за голову, но сразу поднимает лицо и на нем появяется не след боли, а выражение, с которым люди когда-то следили за медленным полетом первого в мире воздушного шара.

Христина. Словно река чужих воспоминаний в меня вливается, а в этой реке столько всего, целая жизнь. Боже мой, что хочет от меня эта женщина... ей было бы сегодня больше ста лет, даже сто тридцать... Скажи, кто бы ты ни был, она что, хочет стать мною? А, понимаю, я умерла, а ты собираешься отдать ей мое тело. Так? Я не вижу другого объяснения... Вы колдун, да? Говорите же или я сойду с ума. Разве безумие лучше смерти?

Старик. Ну что вы, я не такой жестокий, чтобы сразу забрать у вас жизнь и отдать ее другому человеку, хотя, согласитесь, имею на это полное право, ведь когда я вошел сюда, вам осталось жить не больше пятнадцати минут, меньше, может быть, так что даже в этом случае, ну, если бы собрался сразу забрать вашу жизнь, ничего у вас бы не украл... или самую малость. А колдунов, способных на такие фокусы, не существует среди людей, я, во всяком случае, таких не встречал и о таких не слышал.

Молодая женщина смотрит на спящую сиделку, машет руками, вскрикивает „у-у-у-у”, но медсестра не просыпается.

Христина. Вы ее усыпили, да?

Седой мужчина громко смеется.

Старик. Вам не кажется, что вы бы могли найти вопросы поинтереснее.

Христина. Да, действительно... Скажите, вы – человек?

Седой мужчина снова смеятся, а после, став серьезным, разводит руками в беспомощном жесте.

Старик. Этот вопрос действительно интересный, но вот ответить на него сложно. Я не человек, но вместе с тем, да, человек, временно, во всяком случае. Обо мне можно даже сказать, что я – люди... или человек во множественном числе, если предпочитаете, госпожа Старе, именно такое определение больше всего подходит, наверное...

Христина. Это связано с реинкарнацией? Я читала об этом, о графе Сен-Жермене.

Старик. Он был только человеком, к тому же шарлатаном, хотя и талантливым... А, вижу по вашему лицу, что вас опять стал охватывать страх. Понимаю, все, что непонятно и темно – страшно.

Христина. Наверное. Но скажите, я теперь здорова? Или все происходит не здесь, то есть не в этом помещении, он иллюзия, а на самом деле мы с вами находимся внутри меня, в моем сознании? Ведь все сейчас происходящее может быть моей жизнью в моей коме, последним всплеском жизни в моем мозгу перед моей смертью, разве не так? Ведь все, что происходит с момента вашего появления, происходить на самом деле не может... И эта женщина во мне, да, да, она продолжает просыпаться, а ведь это невозможно в реальности.

Старик. Постарайтесь немного успокоиться. Это трудно, знаю, но все же постарайтесь, дышите глубоко, вздох, выдох... Еще глубже. Уже лучше. Так вот, мы находимся в реальности, а вы полностью выздоровели, уверяю вас, но не только, я попутно излечил все погрешности вашего организма, а также все исправил, так сказать, на генетическом уровне, так что вы, милая, теперь не просто здоровы, а годитесь для еще доброй сотни лет полноценной жизни, больше, может быть, если не случится, конечно, чего-либо непредвиденного, ну, если сосулька вам на упадет на голову, например, кирпич какой... или бомба. Шучу, чтобы вам поднять настроение. Однако нам с вами нужно еще некоторое время подождать для того, чтобы Астор полностью собралась в вашем теле.

Молодая женщина резко отступает на кровати, откидывается на подушку.

Христина. Собралась в моем теле? Значит, что же, я все-таки перестану быть собой? Нет, все это мой бред перед смертью. Признайся, ты – Смерть, я такой ее сейчас вижу, в таком обличьи, да? Ну скажи же, будь же добрым человеком, тебе что, жалко... Господи, что я говорю, не может Смерть быть добрым человеком... А если я позову на помощь? Если прибегут люди, врачи, то я...

Старик. То вы умрете, а я уйду и найду другое тело, всего только. Поэтому успокойтесь, говорю я вам, это необходимо не для моего, а для вашего блага. Знаете что, давайте-ка будем на „ты”. Хорошо?

Христина. Хорошо. Да, я теперь начинаю понимать, что ты не человек вовсе, поэтому действительно можешь сделать все, что говоришь... Не буду звать на помощь. Но если кто-нибудь сам войдет, я тоже в этом случае сейчас же умру? Это ведь несправедливо будет, разве не так?

Старик. Конечно, несправедливо. Поэтому никто не войдет, пока твоя сиделка здесь, а до конца ее дежурства еще час остался, но она, пока я не уйду, в любом случае будет спать, так что не беспокойся. А врачи спокойно ждут, попивая и закусывая, за этой стеной, пока сиделка не проснется и не посмотрит на экраны на этой аппаратуре за твоей спиной, ну да, пока она не убедиться, что ты умерла... Только тогда она позовет врачей, чтобы им это сказать и этим начать всю положенную процедуру, ведь спасти тебя, милая Христина, а врачи в этом полностью уверены уже давно, никто и ничто не может. Так что у нас с тобой есть все нужное время для беседы. Не только с тобой...

Молодая женщина осторожно показывает ноги из-под одеяла, спускает ноги на ковер, откидывает одеяло, осторожными жестами очень больного человека встает медленно на ноги, сгинает их в коленях, выпрямляется, делает несколько робких шагов – и внезапно начинает порхать по спальне, ее руки крыльями бьют воздух, голова откидывается, а грудь бурно дышит. Ее льняная ночная сорочка двигается красиво по груди, бедрам, становится словно частью гимна новой жизни. Седой мужчина поворачивается на своем стуле, с доброй улыбкой за ней следит, даже помахивает рукой, мол, успокойся, милая. Молодая женщина возвращается к кровати и садится почти напротив пришельца, продолжающего сидеть на стуле, ее грудь резко поднимается и опускается, и она прислушивается с радостной улыбкой к своему дыханию.

Христина. Как приятно легко смотреть, думать и дышать. Господи, просто ясно думать и дышать... Как передать кому-нибудь это изумительное ощущение так, чтобы оно стало понятным? Это невозможно... И я ужасно голодная, оказывается. Неужели у тебя есть, странный посетитель, что-нибудь поесть? Нет, ни за что в это не поверю.

Седой мужчина с улыбкой достает из карманов своей куртки фляжку и бутерброд в куске оберточной бумаги и протягивает ей.

Старик. Есть, конечно. Опыт у меня большой. Он с маслом и колбасой немецкой. Ведь что происходит, когда человек выздоравливает? Ему сразу хочется увидеть своих детей или любимого человека? Заняться любовью с женой, мужем, любовницей или с любовником? Ничего подобного, ему хочется больше всего на свете попить и поесть. Вот тебе фляжка. Не скучай.

Молодая женщина ест с аппетитом, запивает из металлической небольшой фляги что-то крепкое, кривится с удовольствием, а седой мужчина в свою очередь начинает легко ходить по спальне и совершенно спокойно, даже временами весело, подмигивать своей подопечной.

Старик. А, слух милой Астор уже начинает просыпаться, так что теперь она слушает вместе с тобой, ей это даст возможность ускорить свое окончательное пробуждение, чтобы начать понимать что к чему, хотя, конечно, я в общем-то не тороплюсь, час туда, год сюда, нет разницы. Так вот, я постараюсь тебе объяснить суть моего дела, но ты должна учитывать при этом, милая Христина, что очень многого сказать тебе не могу, не имею права. Такова наша этика. Дело ведь не в тайне, тебе все равно никто не поверит, люди верят только в то, во что их учат верить – даже если они затем, как им кажется, перестают верить, хотя на самом деле они начинают верить во что-то иное. Вы, люди, не можете жить без веры во что-нибудь или в кого-нибудь, так уж вы созданы. Ох эти кумиры, кумиры ваши... А ведь сколько времени вам уже повторяют умные люди, что от них, кумиров, идут к вам только неприятности, от малых до вселенских. Ни в какую!

Седой мужчина сначала кивает, после качает головой, наконец вновь разводит руками, это явно его любимый жест, выражающий, вероятно, беспомощность.

Старик. Так вот, тебе достаточно пока знать, что цели таких существ, как я, чисто познавательные, нас интересует эта планета, а не вы, люди, поэтому мы в общем и целом не вмешиваемся в ваши дела, однако все же признательны роду человеческому, но только за ошибки, вами постоянно совершаемые, они для нас гораздо важнее, несравненно поучительнее того, что вы называете свершениями. Честно говоря, люди настолько еще для нас слаборазвитые буквально во всем, что только ваши ошибки способны нас интересовать, потому что только они дают нам возможность время от времени образовывать вопросы, ответы на которых показывают нам иногда некоторые оригинальные пути. Поэтому ты можешь легко понять, что я не должен был тебя спасать, тем более совершенствовать. Ты следишь за ходом моей мысли?

Молодая женщина может только кивать. Она ест бутерброд с трудно контролируемой жадностью, слегка давится, пьет судорожно, невежливо чмокает, при этом двигается телом, чтобы двигаться, и улыбается широко жизни, здоровью и аппетиту своему, остальное, судя по легкомысленному выражению ее лица, ее пока мало интересует.

Старик. Нас тут немного, у вас вообще мало действительно интересного, поэтому важно для нас не количество, а качество нашей работы. А так как удобнее всего, как уже очень давно выяснилось, нам работать, если становишься человеком, то было принято решение, что мы должны вселяться в тело человека, но, не пугайся, не как самостоятельные личности, а только как наблюдатели - и расти вместе с ними, деля, таким образом, в некотором смысле весь цикл жизни до биологической смерти. Я сказал „в некотором смысле”, потому что обычно мы становимся в ваших телах уже самостоятельными личностями только тогда, когда энергетический стержень человека уже начинает быстро разрушаться. Но даже в этом случае далеко не всегда мы становимся всецело активными, это зависит от обстоятельств, мы довольно часто, когда есть такая возможность, практикуем незаметную двойственность, только влияем слегка на память, впечатления, решения. А если человек все же умирает раньше окончания своей обычной эволюции, ну, что поделаешь, тогда мы полностью занимаем его место еще до его полного биологического угасания, так сказать. Я так сделал в этом теле, но только частично, у моего друга Алекса, в котором живу, внезапно случилось довольно крупное кровоизлияние в мозг и он ушел в клиническую смерть. Но я из дружбы к нему еще возможные остатки его мозговых функций сохранил, в некотором роде законсервировал, а затем запрограммировал в его мозгу длинную череду прекрасных снов... Мой друг Алекс в этих снах живет, словно он в другом измерении, пока мне не придется, увы, покинуть его тело. Это все, что я смог для него сделать, хорошего и в общем очень простого человека.

Седой мужчина останавливается перед молодой женщиной и с ласковой улыбкой поднимает руки к потолку.

Старик. Поэтому так уж приключилось, что у каждого из нас тоже есть своя человеческая жизнь, очень многие жизни, если правильнее выразиться, и есть на каждом этапе родители, братья, сестры, другие родственники, а благодаря общению с ними в нас довольно часто проникают невольно многие нормальные человеческие чувства – или приближенные к таковым. Когда тело человека, в котором мы живем, распадается окончательно, мы переселяемся в другое, но свою предыдущую жизнь не забываем, она просто со временем тускнеет, как и воспоминания. Впрочем, многие воспоминания тускнеют или вовсе прячутся в любом человеке – и он даже не знает причину этому, а ведь на деле в нем просто действует очередная защитная функция. Ведь не без причин внешняя чепуха какая-нибудь, но рельефная, так сказать... вкус первой шоколадной конфеты, например, в памяти человека, так уж бывает, до его смерти остается, а вот важные вещи, резкие поступки, судьбоносные для него решения - уходят в тень или даже в ночь его памяти. Надеюсь, госпожа моя, что я не нарушаю вульгату, не говорю сложно, непонятно, мне бы хотелось, чтобы для вас все мною сказанное было для тебя проще пареной репы

Молодая женщина уже съела свой бутерброд и выпила содержимое металлической фляжки: последние капли медленно падают на ее высунутый язык. Только после этого она сильно трясет головой.

Христина. Это все попросту невероятная история. Если бы со мной не произошло... то, что произошло, я бы никогда в подобное не поверила, сочла бы вами... тобою сказанное... ну, главой научно-фантастического романа, что ли, ведь в двадцать первом веке живем, а не в раннем средневековье, окруженные колдунами, феями и волшебниками.

Старик. Вполне тебя понимаю, я на твоем месте тоже бы так подумал. Но ты ведь помнишь знаменитейшие слова: „Есть многое на свете, друг Горацио, что не подвластно нашим мудрецам”. Так вот, происходящее здесь как раз из этой обоймы.

Христина. Конечно, помню, но только на шведском эта мысль Шекспира звучит несколько иначе... О, о, эта женщина во мне начинает внимательно прислушиваться к нашему разговору, я это чувствую, она пытается, наверное, понять что у нас здесь происходит. Что же еще... Я тоже, кстати, это бы хотела, понять смысл всего у нас здесь происходящего.

Старик. Пастернак не переводил, а переписывал Шекспира, это совсем другая школа... Обоих люблю читать... У нас бывают споры на подобные темы – и я из тех, кто считает, что поэзия не переводится, в ней для этого культурных слоев, наложенных один на другой, слишком много, чтобы можно было ее хорошо перевести с одного языка на другой... Хорошо, все скажу тебе честно, как на духу, здесь как раз такой случай, что лукавить не имеет смысла, только хуже станет вам обеим, а делать зло я не люблю, только в случае крайней необходимости. Как повторял один мой старый приятель, я в нем когда-то жил, он уже давно погиб на войне... Славомиром его звали... Да, так вот, он часто повторял, что лучше человека угостить вином, чем свинцом. Смешно, правда... М-м-м...

Седой мужчина немного сгрустнул, после жестом руки словно отогнал воспоминание.

Старик. Слушай внимательно. Раз в три или в четыре поколения каждому из нас дается нечто вроде награды: возможность выбрать одного из близких нам людей на этой земле и дать ему еще один срок жизни. Так было решено, потому что мы, живя в ваших телах, во многом становимся вами, начинаем любить, ненавидеть, презирать... ну, в некотором роде, не так, как вы, конечно, но все же... Другими словами, многое человеческое не становится нам чуждым. При этом мы не умираем, как вы, но все же страдаем, когда особенно близкие нам люди умирают. Поэтому и была изобретена эта своеобразная компенсация.

Христина. И что, она вам помогает?

Старик. Частично. Разве тебе не приятно было бы иметь власть дать особенному для тебя человеку возможность прожить еще одну жизнь?

Христина. Не знаю, мне все еще кажется, что я не в реальности... Да, конечно было бы приятно, даже очень. Но продолжай... Нет, подожди. А как выбрать, если есть у тебя несколько очень близких, очень любимых людей?

Старик. Вот тут ты попала в десятку... и вместе с тем – совершенно мимо цели, дело ведь в том, что мы запоминаем все то, что люди сначала плохо помнят, а после все то, что они вообще забывают, часто просто с возрастом: склероз, всякое такое. Ты разве хорошо помнишь, например, себя десятилетней – или как родители и другие родственники к тебе тогда относились, что они делали в твоем присутствии, что говорили за плохо закрытой дверью? А это столько тайн! Разве ты помнишь, как твои родные вели себя по отношению друг к другу, что они делали, когда ты еще не была в состоянии по возрасту многое понять? Кроме того, люди много чего скрывают не только от других людей, в том числе от близких, но и от себя самих, это тоже связано с истинктом самосохранения, толкающим все живое на этой земле хорошо к себе относиться. Но мы совершенно иначе устроены, мы спокойно видим все свои и чужие недостатки, все совершенные вами и нами ошибки – и потому их постоянно исправляем, чего вы, люди, в силу всех этих причин не можете делать, поэтому не меняетесь в течение десятков тысяч лет, вернее, меняетесь, но только физически. Это в основном зависит от внешних условий вокруг вас, внешнее от внешнего, так сказать, прежде всего от принимаемой пищи... Но все это скучная материя. Эволюция видов, так вы это называете, не так ли?

  1   2   3   4   5   6   7