Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Т. А. Алпатова «ода на суету мира» А. П. Сумарокова: к вопросу о существовании «сумароковской школы» Ив западноевропейской, и в русской культуре XVIII столетия для современников особое значение имело общение, осущест




Скачать 121.89 Kb.
Дата24.06.2018
Размер121.89 Kb.
Т.А.Алпатова «ОДА НА СУЕТУ МИРА» А.П. СУМАРОКОВА: К ВОПРОСУ О СУЩЕСТВОВАНИИ «СУМАРОКОВСКОЙ ШКОЛЫ» И в западноевропейской, и в русской культуре XVIII столетия для современников особое значение имело общение, осуществлявшееся в самых различных формах – от светской беседы-болтовни до изощренно-утонченного диалога политиков, от доведенного до степени искусства эпистолярного жанра до непременно присутствующей в художественных текстах сложнейшей системы литературных цитат, отсылок и реминисценций, также формирующих «язык» своеобразного «общения» с творцом-предшественником, будь он современник или отдаленный в веках поэт – «житель Геликона», всецело существующий в сфере непререкаемых литературных авторитетов. Однако в научной традиции литературное общение как особая категория творческого процесса, значимая и для формирования личности художников, и для закономерностей самого движения искусства, как правило, рассматривается на материале фактов XIX столетия1. Проблема литературного общения в XVIII веке изучалась, как правило, лишь в аспекте полемики писателей – в первую очередь полемических диалогов М. В. Ломоносова, В. К. Тредиаковского и А. П. Сумарокова2. Иная тенденция проявлялась лишь в освещении Львовско-Державинского кружка поэтов, а также – пожалуй, еще более редко – применительно к кругу Сумарокова-Хераскова3. Вероятнее всего, причина преобладания подобной тенденции – в целом надиндивидуальный характер русской поэзии XVIII столетия. Нормативно-традиционалистская эстетика достаточно долго не допускала в текст элементы личного, «частного» литературного диалога, которые диктовались бы не только идеей борьбы просвещенного автора с неразумными, не знающими истинных правил искусства, бездарными творцами, но совершенно иными побуждениями – дружеской симпатией, проявляющейся в частных эпизодах личного общения. Ведь диалог – отнюдь не только полемика; и потому художественное осмысление в русской литературе XVIII столетия фактов неполемического, дружеского литературного общения может рассматриваться наряду с общей тенденцией развития индивидуального лиризма, столь важной в формировании русского предромантизма и романтизма. Тема настоящей статьи позволяет обратиться к нескольким, как представляется, важным вопросам изучения и литературного наследия Сумарокова, и влияния, которое он оказал на русскую поэзию середины XVIII столетия, – в частности, на формирование того круга писателей, которых более-менее последовательно принято называть «кругом Сумарокова» или «сумароковской школой». Вообще, одной из наиболее оригинальных особенностей, отличающих Сумарокова от его ближайших предшественников-современников – и В. К. Тредиаковского, и М. В. Ломоносова, можно назвать ярко выраженное стремление к литературному общению, литературному диалогу. Причем диалог этот – не полемический, а именно дружеский, диалог поэтов-единомышленников, более или менее близко понимающих природу и задачи литературного творчества, развивающих более или менее близкий круг тем и мотивов, в рамках стилевой системы, тяготеющей к тому же внутреннему (едва ли не «кружковому») единству. Апокрифическая молва приписывала Сумарокову роль организатора и «души» дружеского литературного кружка уже в стенах Сухопутного шляхетского корпуса. Так, в «Очерках жизни и избранных сочинениях Александра Петровича Сумарокова» С. Н. Глинка прямо высказывал мысль о существовании в корпусе подобного литературного кружка: «В праздничные дни и в часы свободные, читали они друг другу первые опыты сочинений своих и переводов. Тут не было ни зависти, ни соперничества, тут было одно наслаждение мысли и души. Это золотое время жизни умственной»4. Косвенно «отвечая» на подобное стремление мифологизировать биографию Сумарокова, Г. А. Гуковский отмечал, что даже если не доверять свидетельствам о существовании «общества» в столь ранний период, сама тенденция, позволяющая говорить о нем, очень показательна и свидетельствует как о специфической новой учебно-воспитательной задаче корпуса (создать круг дворян, способных встать во главе просветительского, в том числе и литературного движения), так и о своеобразии места среди этих «новых дворян» Сумарокова – как понимал его он сам и как понимало это место его литературное окружение5. Сумароков для них – учитель поэтов. Не случайно о формировании дружеского кружка поэтов – единомышленников Сумарокова – Гуковский говорит уже уверенно, соотнося этот факт с написанием двух эпистол (1747 г.); они были выделены М. М. Херасковым в «Полезном увеселении» как «особливо достойные примечания» («Г. Сумароков, великий стихотворец, славный трагик Он писал несколько похвальных и нравоучительных од, епистол, из коих одна о российском языке, а другая о стихотворстве, особливого достойны примечания. Басни его приятны и естественны; еклоги простотой и живостью несравненны; елегии жалостны; епиграммы остры»6). В дальнейшем этот тезис о Сумарокове как наставнике во вкусе стихотворства будет звучать как в литературных откликах Хераскова, В. И. Майкова, Н. И. Новикова, Н. М. Карамзина и др., так и в воспоминаниях современников, в том числе более молодых. Сам Гуковский устанавливал примерный круг литераторов, которые группировались около Сумарокова в различные периоды его жизни: «группа почитателей, учеников и последователей»7. В конце 1740-х – начале 1750-х гг. это И. П. Елагин, И. В. Шишкин, П. С. Свистунов, Н. Е. Муравьев, Н. А. Бекетов. Гуковский замечает, говоря об этом обществе: «К сожалению, нам в весьма небольшой мере известен и состав группы поэтов, окружавших Сумарокова в конце 1740-х и начале 1750-х годов, и самое их творчество. Но мы хорошо знаем, что именно с этого времени неприятели Сумарокова могли выходить из себя, видя его самоупоение в кругу его почитателей»8. Гораздо более четко очерчивается круг друзей – единомышленников Сумарокова в конце 1750-х – начале 1760-х гг., когда вначале в академическом журнале «Ежемесячные сочинения…», а затем уже в «Трудолюбивой пчеле» (1759), а затем и в журналах М. М. Хераскова «Полезное увеселение» (1760-1762) и «Свободные часы» (1763) публикуют свои произведения такие поэты, как Г. В. Козицкий, Н. Н. Мотонис, И. А. Дмитревский, А. А. Нартов, А. А. Ржевский, А. В. и С. В. Нарышкины, наконец, сам М. М. Херасков9. В настоящее время можно выделить несколько тенденций изучения этого литературного круга. В одном случае акцент делается на той своеобразной общественно-идеологической миссии, которую возлагали на себя его участники10; в другом дружеский круг литераторов-единомышленников оценивается именно как круг масонский11. Несколько в стороне оказывается точка зрения В. М. Живова, исследовавшего, в частности, на примере Сумарокова специфику оформлении статуса литератора в России середины XVIII в., также утверждающего мысль о специфической позиции Сумарокова – центра, Сумарокова – учителя поэтов, который воспринимает литературу «…не как просвещенное развлечение, но как школу, призванную создать нового человека, точнее, просвещенного дворянина, и этот благородный труд не должен и не может быть отдан в руки плебеев, не способных понять требований дворянской чести»12. Однако представляется необходимым обратить внимание на один аспект истории развития и существования в литературной жизни эпохи «сумароковской школы» - аспект собственно литературный. Общественно-идеологическая, масонская ли позиция Сумарокова как «учителя поэтов» может быть в полной мере понята, если учитывать специфику формы, в которую начинает отливаться у него это учительство и, соответственно, претензия на наставничество. Сумароков – учитель поэтов, но Сумароков для них - в первую очередь друг, и вот открытием этой специфической формы дружеского наставничества, наставничества на равных становится его участие в журналах Хераскова – более «партикулярное», подчеркнуто фрагментарное и «частное», и по сравнению с «Ежемесячными сочинениями», где Сумароков стремился публиковаться в каждом номере, - говоря словами Гуковского, «он хотел занять первое место в единственном периодическом издании»13, и по сравнению с «Трудолюбивой пчелой», полновластным «хозяином» которой был он сам. Участие Сумарокова в «Полезном увеселении» и «Свободных часах» носило столь частный и подчеркнуто свободный характер и в силу чисто биографических причин. Писатель находился в то время в Петербурге и отдавал свои сочинения для публикации в московских журналах периодически наезжавшему в Петербург Хераскову (в 1761 и в начале 1762 гг.); в то же время сам факт такого рода публикаций свидетельствовал о внутреннем единстве складывавшейся группы. Стихотворение Сумарокова под заглавием «Ода к М. М. Хераськову» (с подписью «А.С.») было напечатано в мартовской книжке журнала «Свободные часы» (1763). Позднее, в 1769 г. при публикации в сборнике «Разные стихотворения Александра Сумарокова» (СПб., 1769) оно получает заглавие «Ода на суету мира»; в 1774 г. в сборнике «Некоторые духовные сочинения» (СПб., 1774) ода перепечатывалась под тем же заглавием. Адресованное первоначально непосредственно Хераскову, стихотворение Сумарокова, в сущности, становилось своеобразной «репликой», имеющей отношение к нравственно-философскому содержанию херасковского журнала в целом14. Тяготение Хераскова-издателя к тому, чтобы выделять подобные сквозные темы, признано литературоведческой наукой; так, по мысли Г. А. Гуковского, в «Полезном увеселении» в качестве «сквозных» тем можно выделять отчасти сменявшие друг друга последовательно, отчасти взаимодополнявшие друг друга а) желание улучшать нравы современников; б) осуждение клеветников, не способных оценить благородство души писателя; и наконец, в) несколько аффектированное восприятие дружеского круга истинных единомышленников15. В «Свободных часах» же одним из лейтмотивов, определяющих философскую направленность журнала, становится тема «пременяющегося, неудержимо ускользающего и в чем-то загадочного времени. В некоторой степени это создавало возможность и для более глубокого, многогранного толкования самого названия журнала: «Свободные часы» не только с акцентом на идею использования «свободы» во благо собственному нравственному развитию и просвещению современников. «Часы», время, и с бытовой, и с нравственной, и наконец, с общефилософской точки зрения – эта тема также манифестировалась в названии. Из нее-то, как представляется, и вырастает в целом ряде журнальных публикаций херасковского издания тема «суеты мира», непостоянства как основного мирового закона, который проявляется всегда и во всем, не замечать которого - значит, быть слепцом, а пытаться игнорировать – бессмысленно16. Уже заглавие оды Сумарокова во многом определяло специфику нового поворота и для самого жанра философской оды, и для той тематики, к которой обращается здесь поэт. Получив четко обозначенного адресата, и к тому же вписанная в строго определенный литературный контекст журнала, ода Сумарокова обретала черты реплики дружеского литературного диалога поэтов-единомышленников. Это было тем более важно, что при всем потенциальном тяготении к тому, чтобы окончательно «врасти» в этот самый литературный диалог (в пределе – сделаться «посланием», с неизбежно возникающими автобиографическими мотивами и элементами «частной», «кружковой» семантики), ода Сумарокова, адресованная Хераскову, сохраняет многие элементы, традиционные для одического жанра. Это и десятистишная строфа с характерной рифмовкой; и безусловное преобладание полноударного четырехстопного ямба¸ но более всего – появление приемов, характерных для образного строя и синтаксиса оды, по традиции связанных с созданием «лирического беспорядка». Ода Сумарокова, таким образом, вписывалась в общий ряд стихотворений одического жанра, публиковавшихся в журналах Хераскова, - была «пиндарической по форме и горацианской по теме»17. (Возможно, сохранение столь многих формальных элементов оды как жанра и побудило Сумарокова в более поздних публикациях отказаться от упоминания Хераскова в заглавии стихотворения: за пределами того литературного контекста, в котором ода впервые появилась в печати, это уточнение адресата не было необходимостью; но зато в пределах контекста «Свободных часов» оно делалось во многом принципиальным, обогащало художественный смысл текста.) Идея вечной изменчивости воплощена в оде Сумарокова строкой, воспринимающейся почти как философский афоризм: «Свет – только образ колеса», подтверждением чего для человека становится и его собственная судьба, и прежде всего сама природы: Зри, как животных гибнут роды, На собственный свой род воззри, Воззри на красоты природы И коловратность разбери: Зимой луга покрыты снегом, Река спрягается со брегом, Творя из струй крепчайший мост; Прекрасны, благовонны розы Едины оставляют лозы И обнаженный только грозд. Возможность преодолеть это лишь одна – удалиться от светской суеты, насколько это возможно живущим, и в уединении, отрекаясь от страстей, двигаться к добродетели и смерти, осознаваемой в этом контексте как прекращение суеты, возвращения из временного в вечное: Умерим мы страстей пыланье; О чем излишне нам тужить Оставим лишнее желанье; Не вечно нам на свете жить. От смерти убежать не можно, Умрети смертным неотложно И свет покинуть навсегда. На свете жизни нет миляе, И нет на свете смерти зляе, Но смерть – последняя беда. При публикации стихотворения Сумарокова в собрании его сочинений в 1935 г., подготовленном под редакцией П. А. Орлова, при участии А. Малеина, П. Беркова и Г. Гуковского, комментаторы отмечали тесную связь жанровой модификации, которую создал поэт, с жанровым типом «философической оды», разрабатываемой Херасковым: «Ода Сумарокова отчасти стилизует поэтическую манеру самого Хераскова и поэтов его кружка. Сам жанровый тип этой оды – «философическая ода» - разрабатывался усердно именно Херасковым и им же был впервые введен в широкий поэтический обиход. В самом стилистическом рисунке оды Сумарокова заметны отзвуки того же намерения придать оде, обращенной к Хераскову, колорит его поэзии (и может быть превзойти его, победить его, состязаясь с ним его же оружием). Литературное общение становилось значимым фактором как развития нравственных качеств и эстетического вкуса личности, так и общего для группы поэтов-единомышленников идейно-тематического диапазона, общего разрабатываемого ими жанра («нравоучительной оды»), общих мотивов, определяющих тональность периодических изданий кружка и т.п. И важная роль, которую сыграл для развития этой тенденции Сумароков, неоспорима. С его личностью и поэзией, с разрабатываемыми им и его единомышленниками формами литературного поведения оказывается связано формирование самого процесса литературного общения не просто как эмпирического явления личной жизни поэтов, но как эстетически и мировоззренчески значимой категории. Как писал о Сумарокове П. А. Вяземский, «он первый внес себя и окружающую жизнь в литературу свою. Сумароков был всегда и везде на лицо, действующим лицем на театре в трагедиях и комедиях, действующим и запальчивым лицом в явлениях общественной жизни: памфлетами, эпиграммами, изустными колкостями. Он у всех был на виду; все встречались с ним; все его слышали и слушали, все знали, многие любили, многие его боялись…»18. Боялись – полемиста, но любили – учителя, друга и единомышленника. Пути оформления этой роли поэта, равно как и самих значимых для литературного развития аспектов внеполемического, конструктивного творческого диалога поэтов «сумароковской школы» и открываются при изучении тех специфических литературных диалогов эпохи, в которые вписывается «Ода к М. М. Хераськову» – «Ода на суету мира» А. П. Сумарокова. 1 См., напр.: Касаткина В. Н. Литературные дома и их влияние на формирование творческой индивидуальности писателя Взаимодействие творческих индивидуальностей писателей XIX – начала ХХ вв. М., 1991. С. 6. О влиянии литературных домов и салонов, литературного общения в широком смысле на творчество русских поэтов первой трети XIX в. см. также: Касаткина В. Н. 1) Переписка В. А. Жуковского с А. П. Киреевской Литературные отношения русских писателей XVIII – начала ХХ вв. М., 1992; 2) «Здесь сердцу будет приятно...». Поэзия В. А. Жуковского. М., 1995; 3) Предромантизм в русской лирике. К. Н. Батюшков. Н. И. Гнедич. М., 1989; Юнггренн А. Поэзия Тютчева на фоне салонной речи Тютчевский сборник. Вып. 2. Тарту, 1999. С. 9-30 и мн. др. 2 См.: Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени. Л., 1936: Гуковский Г. А. Ломоносов-критик Литературное творчество Ломоносова: исследования и материалы. М.; Л., 1962; его же: Русская литературно-критическая мысль в 1730-е – 1750-е годы XVIII век. Сб. 5. М.; Л., 1962;Гринберг М. С., Успенский Б. А. Литературная война Тредиаковского и Сумарокова в 1740 – начале 1750-х гг. М., 2001; Живов В. М. Культурные конфликты в истории русского литературного языка XVIII – начала XIX в. М., 1990;Курилов А. С. Литературоведение в России XVIII века. М., 1981 и мн. др. 3 См.: Назаретская К. А. Сентиментальные и предромантические мотивы в творчестве Хераскова и поэтов его школы 60-70-х годов Ученые записки Казанского гос. университета. 1967. Т. 127. Кн. 2. С. 3-37. 4 Глинка С. Н. Очерки жизни и избранные сочинения Александра Петровича Сумарокова: В 3 ч. СПб., 1841. Ч. 1. С. 10. 5 «В этих преданиях, независимо от точности сообщаемых ими фактов, сохранено общее правильное воспоминание: в корпусе занимались литературой». См.: Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы XVIII века. Дворянская фронда в литературе 1750-х- 1760-х гг. М.; Л., 1936. С. 19. 6 Полезное увеселение. 1762. С. 237. 7 Гуковский Г. А. Сумароков и его литературно-общественное окружение История русской литературы: В 10 т. М.; Л., 1941. Т. III. Ч. 1. С. 354-355. 8 Там же. С. 356. 9 Подробнее об истории журналов Сумарокова и Хераскова и о значении этих изданий в оформлении идейных позиций – как самих участников «сумароковского» кружка, так и тогдашнего общества в целом, см.: Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы XVIII в. Дворянская фронда в литературе 1750-х – 1760-х гг. С. 20-21. 10 См. указанные работы Г. А. Гуковского. 11 См.: Сахаров В. И. Поэзия русский масонов: возникновение и пути развития. Система жанров. Стиль Сахаров В.И. Иероглифы вольных каменщиков. Масонство и русская литература XVIII – начала XIX вв. М., 2000. С. 37-82. 12 Живов В. М. Первые русские литературные биографии как социальное явление: Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков Новое литературное обозрение. № 25. С.24-83. 13 Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы XVIII в. Дворянская фронда в литературе 1750-х – 1760-х гг. С. 21. 14 См. также сопоставительный анализ оды Сумарокова и опубликованной в ноябре 1760 г. в журнале «Полезное увеселение» оды «О суете мира» А. Г. Карина, проведенный Н. Ю. Алексеевой: Алексеева Н. Ю. Русская ода. Развитие одической формы в XVII – XVIII вв. СПб., 2005. С. 218-219. 15 См.: Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы XVIII в. Дворянская фронда в литературе 1750-х – 1760-х гг. С. 43-45. 16 О мотиве осуждения суеты мира как об одном из определяющих в масонской ритуальной поэзии см.: Пиксанов Н. К. Масонская литература История русской литературы: В 10 т. М.; Л., 1947. Т. 4. Ч. 2. С. 71-72. 17 Алексеева Н. Ю.  Русская ода. Развитие одической формы в XVII – XVIII вв. СПб., 2005. С. 217. 18 Вяземский П. А. О Сумарокове (1830) Вяземский П. А. Полное собрание сочинений. СПб., 1879. Т. 2. С. 173-174.