Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Сюжет предлагаемой вниманию читателей книги не отнести к числу тривиальных или часто встречающихся в нашей литературе




страница8/15
Дата12.06.2018
Размер3.66 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   15
Речь Сен-Жюста произвела сильное впечатление на Собрание. Опираясь на провозглашенный Руссо принцип общественного договора, молодой оратор нанес удар авторитету писаных законов. Правая, в лице Фоше, снова сделала попытку спасти этот авторитет. Фоше призывал Конвент отбросить пустые софизмы, которыми хотят его отуманить, и стать на точку зрения законности; а единственная кара, предписываемая законами по отношению к Людовику XVI, есть низложение. Боясь навлечь на себя и свою партию подозрение в роялизме, Фоше старался доказать, что для деспота низложение хуже смерти. Он красноречиво описывал унижение и позор низложенного короля, обреченного влачить жалкое существование среди свободного народа как живой урок тиранам. Казнь же Людовика, говорил Фоше, совершенно нецелесообразна: она окружила бы короля ореолом мученичества и собрала бы новых многочисленных приверженцев вокруг молодого дофина. Такие же взгляды развивал и Розе, доказывавший, что нарушение королевской неприкосновенности не только незаконно и несправедливо, но и не соответствует интересам нации. Но, несмотря на усилия правой Конвента, догмат неприкосновенности все более подвергался резкой критике монтаньяров. На заседании 15 ноября против него выступил один из виднейших представителей Горы — Грегуар: «Потомство, вероятно, удивится, что можно было сомневаться в том, вправе ли целая нация судить своего первого слугу. Однако уже 16 месяцев тому назад я доказывал на этой трибуне, что Людовик XVI подлежит суду [14] ; я имел честь принадлежать к той малочисленной группе патриотов, которая безуспешно боролась против шайки разбойников Учредительного собрания; наградой за мое мужество были свистки. Граждане, выступая теперь в защиту того же дела, я обращаюсь к справедливым людям в надежде, что они выслушают меня снисходительно, с разумным спокойствием. Докладчик Комитета законодательства, желая подкрепить фактами свои рассуждения, привел вам несколько примеров низложенных королей; история могла бы указать ему гораздо больше таких примеров. Конрад, король римский, император Генрих IV, император Адольф, король Венцеслав, Христиан II Датский и многие другие также видели крушение своих тронов по мановению наций. Но большинство этих фактов ничего не доказывают в данном случае; народы, низвергшие этих тиранов, не имели общественных договоров, которые были бы аналогичны нашему. Чтобы внести в мое рассуждение известную систему, я докажу прежде всего, что всякий конституционный король французов — оставляя в стороне Людовика XVI — подлежит суду за действия, не относящиеся к функциям королевской власти; во-вторых, что, если даже допустить неподсудность короля какой бы то ни было установленной власти, эта прерогатива исчезает перед властью нации. Развив эти принципы, я применю их к интересующей нас личности. Вопрос о неприкосновенности был предметом бурных прений в последние заседания Учредительного собрания. Защитниками ее были те презренные существа, которые, оскверняя священное звание законодателей, променяли его на звание придворных лакеев, поставивших себе целью набить карманы за счет цивильного листа и разыграть роль мажордомов под охранительной сенью неприкосновенности. Тщетно возражали им, что король может быть неприкосновенным лишь в том случае, если он непогрешим и безупречен; их политическая ересь была догмой для народа, всегда склонного к поклонению королевской власти. Да и к тому же разве они не имели в своем распоряжении штыков и закона о военном положении Они утверждали, что неприкосновенность — фикция, удачно придуманная для укрепления свободы. Итак, счастье народа должно было покоиться на фикции вместо незыблемых законов природы! Послушать их, эта фикция была необходимой гарантией, обеспечивающей независимость исполнительной власти; они не понимали, что такой взгляд неизбежно ведет к признанию неприкосновенности и за агентами судебной власти. Личность короля,говорили они, неприкосновенна; следовательно, неприкосновенность должна распространяться и на все его поступки. Ответ был нетруден; законодатели также неприкосновенны, но это относится только к их мнениям. Равным образом неприкосновенны и посланники, но только при исполнении своих служебных обязанностей. Однако их личность тоже неделима. Стало быть, одно из двух: либо и их неприкосновенность должна распространяться на все, либо король, подобно другим народным уполномоченным, теряет свою неприкосновенность в сфере частной деятельности. Эфоры не были ответственны за свою общественную деятельность, но этим и ограничивалась их неприкосновенность. Что касается английской конституции, то и здесь свидетельства публицистов, законы и обычаи — все опровергает утверждения наших противников. Неприкосновенность короля и ответственность министров — вещи соотносительные. Поэтому во всех случаях, когда, во избежание злоупотреблений властью, существует ответственность министров, имеется и неприкосновенность; когда же отсутствует первая, то исчезает и вторая. Итак, одно из двух: либо пусть королевская неприкосновенность ограничивается областью администрации, либо пусть министры несут ответственность даже за личные поступки короля, ибо закон всегда должен быть в силе, а повсюду, где есть преступление, должно быть и наказание. Вероломство, измена, убийство — это действительно королевские деяния, если судить по фактам и свирепым привычкам класса людей, именуемого королями; но с точки зрения права эти преступления входят в категорию частных проступков. Если король захочет меня зарезать, то неужели, по-вашему, право сопротивления здесь уничтожается и меч закона прячется в ножны Когда приводилось это возражение и многие другие, весьма убедительные, то поборники абсолютной неприкосновенности были вынуждены допустить исключение; тогда только, противореча самим себе, они сознавались, что эта прерогатива относится лишь к административным преступлениям, но не к частным. Абсолютная неприкосновенность — это нечто чудовищное; оно толкало бы короля на всевозможные злодеяния, обеспечивая ему безнаказанность. Объявить человека неприкосновенным и вместе с тем обязать его к исполнению всех законов, которые он свободно может нарушать, это насмешка не только над природой, но и над конституцией. В главе о королевской власти текст ее гласит, что во Франции нет власти выше закона. Допустить абсолютную неприкосновенность — значит объявить в законодательном порядке, что вероломство, зверство, жестокость ограждены неприкосновенностью; вот почему можно сказать, что, допуская эту фикцию, защитники ее возводили ужасающую безнравственность в элементарный принцип общественного блага. Переходя ко второму положению, я утверждаю, что неприкосновенность, хотя бы и абсолютная, предполагает одно исключение: она исчезает перед национальной волей. В противном случае придется проглотить следующие нелепости: король — все, державная власть отчуждаема, нация, возвышая кого-нибудь над собой, делает его более могущественным, чем она сама; другими словами, придется признать, что следствие может быть несоразмерно с причиной. Неприкосновенность короля, как институт политический, могла быть установлена только в видах общественного блага. Она нужна, говорят нам, для разрушения замыслов тех, кто захочет стремиться к высшей власти; неприкосновенность — могила честолюбия. Но ведь если эта прерогатива распространится на все поступки личности, именуемой королем, то она станет могилой нации, ибо превратится в одно из средств для освящения рабства и несчастий народов! А вы утверждаете, что для общего блага король должен иметь право безнаказанно совершать всевозможные преступления! Слыхано ли что-либо более возмутительное И это говорится в конце XVIII века! Да наконец, хотя вы уверяете, что конституция придает понятию неприкосновенности такой нелепо широкий смысл, ваша же Декларация прав говорит, что всякое социальное различие основано на общей пользе; следовательно, вы впадаете в противоречие с собою; а если так, то я не колеблюсь в выборе между вашими безнравственными законами и вечными принципами разума! 14 Это было в июле 1791 года после бегства в Варенн. Как известно, консервативно настроенное Учредительное собрание хотело оставить Людовика безнаказанным, свалив всю вину на его сообщников; только немногочисленные представители крайней левой, с Робеспьером и Грегуаром во главе, требовали предания короля суду. Из всего сказанного ясно, во-первых, что неприкосновенность распространяется только на административную деятельность короля, но никак не на частную; во-вторых, что если даже придавать этой прерогативе абсолютное значение, то и тогда она исчезает в данном случае. Изложив принципы, я перехожу к их приложению. Королевская власть всегда внушала мне отвращение; но Людовик XVI уже лишен ее. Я отбрасываю всякое враждебное чувство, чтобы судить его беспристрастно. Впрочем, он настолько заслужил презрение, что не остается места для ненависти. Я говорю, что Людовик XVI никогда не был конституционным королем, но не потому, как выразился один из предыдущих ораторов, что у нас не было конституции. Нет, конституция была, правда очень плохая, но все-таки была. Народ утвердил ее своим молчанием и даже гражданскими празднествами; ибо таково было заблуждение или невежество масс, что они видели особое счастье, монаршую милость в том, что король соблаговолил принять 30 миллионов годового содержания и огромные преимущества, связанные с положением первого должностного лица в государстве. Когда Людовик XVI, покинув свой пост, бежал в Варенн, он оставил нам декларацию, в которой осуждал нашу форму правления и объявлял невозможным соблюдение конституции, что, впрочем, не помешало ему впоследствии признать ее. Эта декларация, представляющая собою настоящее отречение от трона, проливает свет на все его поведение. Вспомните, как он возвел в систему контрреволюционные интриги, как он всегда становился во главе заговоров. По точному смыслу конституции, нарушив присягу, он считаетсялишенным трона, а кто бесстыднее его играл присягой Здесь, в этой зале, я говорил законодателям: «Он поклянется во всем и не исполнит ничего». Сбылось ли когда-нибудь предсказание лучше моего! Этот достойный потомок Людовика XI являлся без всякого приглашения в собрание и заявлял, что люди, распространяющие сомнения в его лояльности, самые опасные враги государства; а затем он возвращался в свой вертеп, чтобы там, в этом гнездилище преступлений, замышлять и обдумывать всевозможные измены вместе с Иезавелью и своим двором. Благодаря Людовику XVI и эмигрантам мир узнает лучше, чем когда-либо, что такое слово короля и честь дворянина! Кто скажет, что он препятствовал действиям неприятельской армии, если множество формальных актов подтверждает совершенно противоположное Если, вопреки декретам Национального собрания, он содержал в Кобленце лейб-гвардию и субсидировал эмигрантов Если, оставляя наши границы без укрепления, без защиты, он втайне подготовлял войну с иностранными державами и призывал против французской революции целую свору королей Он подлежал уже низложению как клятвопреступник, как контрреволюционер, и с этой точки зрения не судить его — значило бы пойти против буквы и духа конституции, а за все свои действия после отречения он должен дать ответ перед законом. Он не может здесь прикрываться щитом неприкосновенности. Граждане, вспомните о мучениках свободы, павших в течение трех последних лет! Найдется ли хоть один родственник, хоть один друг наших братьев, убитых на границах или в день 10 августа, который не имел бы права кинуть труп к ногам Людовика XVI и сказать ему: «Вот твое дело!» И этот человек будто бы не подлежит суду народа! Я порицаю смертную казнь и надеюсь, что этот остаток варварства исчезнет из наших законов. Для общества достаточно поставить виновного в невозможность вредить; обыкновенного преступника вы, конечно, осудили бы на существование, дабы отвращение к своим злодеяниям беспрестанно удручало и преследовало его в безмолвии одиночества. Но разве раскаяние создано для королей История, которая занесет на свои скрижали преступления Людовика XVI, охарактеризует его одной чертой. В Тюильри были перерезаны тысячи людей, гром пушек возвещал ужасную резню, а здесь, в этой зале, он ел!.. Измены его привели, наконец, к нашему освобождению; и, благодаря небо за то, что оно послало нам Людовика XVI, мы, быть может, должны из любви к угнетенным народам пожелать им своих Людовиков XVI. Но толчок сообщен всей Европе; чаша терпения народов переполнилась; все они устремляются к свободе. Скоро произойдет вулканическое извержение, которое возродит политически земной шар, ибо, по выражению одного философа, мода на королей начинает казаться устарелой; а так как все моды исходят из Франции, то берегитесь помешать спасительному распространению этой последней. Что, если бы в тот момент, когда народы готовятся разбить свои цепи, вы провозгласили безнаказанность Людовика XVI Европа усомнилась бы в вашей неустрашимости, а деспоты сумели бы воспользоваться случаем для подкрепления того нелепого предрассудка, по которому они обязаны своей короной божеству и своей шпаге. Я прихожу к заключению, что Людовик XVI должен быть предан суду». На следующих заседаниях были прочитаны многочисленные адреса из департаментов с требованием головы Людовика XVI. «У наших законодателей, — говорил адрес жителей Краона, — не хватило силы или мужества, чтобы поразить чудовище, которое хотело нас пожрать. Они отрубили несколько голов; но головы возрождаются и будут всегда возрождаться, пока вы не поспешите отрубить их все одним ударом». Адрес из Пюлливера напоминал о гражданах, павших в борьбе за свободу: «Тени наших братьев, павших жертвами вероломства этого низкого убийцы и его сообщников, вопиют о мщении, мы его требуем. Пусть предатель падет под мечом закона!» «Великий преступник остается безнаказанным, — грозно восклицали реннские республиканцы, — этот преступник был королем и убийцей всего народа; его жизнь теперь лишь источник надежды для изменников и пища для новых злодеяний!» Эти адреса отражали сильное брожение в народе. Безработица, застой в торговле и промышленности, падение курса бумажных денег, спекуляции барышников и скупщиков, которые пользовались общей нуждой для своего обогащения, — все это до крайности обострило кризис в Париже и департаментах. Продовольствие стало одним из самых жгучих вопросов дня. Во многих провинциях происходили на этой почве сильные волнения. Причину своих бедствий народ видел в Конвенте; на него со всех сторон сыпались обвинения в бездействии, в медлительности по отношению к королю, которая не дает ему возможность заняться насущными нуждами народа и поддерживает надежды врагов Франции. Комиссары, посланные Конвентом на места волнений, едва не сделались жертвой народного озлобления. На заседании 30 ноября они отразили настроение департаментов. Поднялся Дантони указал на связь между брожением в народе и процессом короля. «Суд над бывшим королем ожидается с нетерпением. С одной стороны, республиканцы возмущены тем, что этот процесс кажется нескончаемым, с другой стороны — роялисты волнуются во всех направлениях, и так как они сохранили еще денежные средства и свою обычную надменность, то вы увидите, может быть к великому позору для свободы и к великому несчастью для всей Франции, столкновение этих двух партий… Нам необходимо поспешить с судом над Людовиком XVI». Это требование было поддержано Робеспьером.Он доказывал, что прежде, чем заняться вопросом о продовольствии, необходимо решить участь короля. «Я требую, — сказал Робеспьер, — чтобы последний тиран французов, глава и связующая нить всех заговоров, был присужден к наказанию за свои злодеяния. Пока Конвент будет откладывать решение этого важного процесса, до тех пор он будет поддерживать заговоры и питать надежды роялистов. Вы перейдете к вопросу о съестных припасах лишь по окончании процесса». После этого, по предложению Лежандра,процесс Людовика XVI был объявлен бессменным предметом занятий Конвента. Неожиданное открытие, сделанное в это время, ускорило развязку. За несколько дней до 10 августа король приказал вделать в стену одного из коридоров Тюильри потайной шкаф для хранения секретных бумаг. Он поручил эту работу одному слесарю, по имени Гамен, и часто помогал ему собственноручно. Существование «железного шкафа», может быть, надолго осталось бы тайной, если бы Гамена не постигла внезапная болезнь. Справедливо или нет, но он приписал свою болезнь отраве, поданной ему королем. Это обстоятельство побудило Гамена выдать тайну. Выздоровев, он отправился к министру внутренних дел Ролану и донес ему о «железном шкафе». Ролан, не сообщив ни о чем Конвенту, один, без свидетелей, вскрыл шкаф и взял к себе документы для предварительного просмотра: он, по-видимому, хотел уничтожить улики против своих друзей, жирондистов. Этот его поступок, в связи с указаниями документов на сношения с двором «самых выдающихся членов Законодательного собрания», сильно скомпрометировал жирондистов. Но и те документы, которые Ролан передал Конвенту, содержали достаточно материала, чтобы уничтожить последние колебания народных представителей насчет королевской неприкосновенности. Они обнаруживали сношения Людовика XVI с его братьями, интриговавшими за границей против революционной Франции, показывали двуличность его в жгучем вопросе о гражданском устройстве духовенства, раскрывая многочисленные подкупы и тайную организацию бегства короля. Открытие «железного шкафа» вызвало страшную ярость во всей Франции. Особенно сильно было его действие в Париже. 2 декабря парижская Коммуна, которая с 10 августа являлась выразительницей настроения революционных слоев народа, отправила в Конвент депутацию. Оратор депутации выступил со следующей речью: — Народные представители, одна из секций самодержавного народа, та грозная секция, которая не страшится силы штыков, которая сделала революцию и возобновила ее под своей собственной ответственностью, эта секция посылает нас к вам и обращается к вам нашими устами. Когда благодаря нашей неустрашимости было разбито конституционное иго, низвергнут чудовищный колосс исполнительной власти и освобождена от рабства верховная воля, — мы остановились и сказали: «Да будет торжественна месть свободного народа, и да послужит эта груда развалин фундаментом общественного благополучия!» Тотчас же собрался весь народ и облек вас своим суверенитетом; вы свободно приняли огромную задачу, возложенную на вас его волей. «Граждане, — сказал он вам, — создайте благоденствие нации,укрепите свободуи равенство нанезыблемых основах. Чудовище, которое хотело их уничтожить, теперь в цепях; оно скоро будет предано вашему суду. Я вручаю вам мой карающий меч; помните о моих страданиях; не упускайте из виду моих нужд; мое спасение, мое счастье — вот единственный закон, которым вы должны руководиться; накажите моих убийц, ибо не существует другой неприкосновенности, кроме моей». Свершители национальной мести, что же медлит рука ваша, которую вы поднимали, произнося клятву мщения Эта рука ждала лишь меча, почему же теперь, вооруженная мечом, она все еще бездействует Или она парализована Или несмотря на нашу неутомимую бдительность среди вас циркулирует еще гнусная чаша Цирцеи Нет, французы еще не так низко пали в своем собственном мнении, чтобы поверить этому. Что же задерживает ваши удары: мнение ли нации, мнение ли других народов или один лишь панический страх Чем пугает вас отношение нации Оно уж выяснилось, оно определилось. Устарелые и преступные приличия, презрение или неодобрение бывших дворян, бывших привилегированных, ненависть злобных врагов, малодушие глупцов, — неужели все это может заглушить голос патриотизма и справедливости Отношение к нам за границей… но что такое это отношение перед нашими интересами И кто за границей будет порицать наше правосудие Лишь народы, распростертые ниц перед своими тиранами, народы, для которых разум всегда был запретным плодом, а истина — оскорблением Величества тирании, народы, никогда не слышавшие проповедь евангелия свободы. Не поддавайтесь же пустому страху теперь, когда аллоброги [15] и бельгийцы [16] , когда соседние народы, стонавшие прежде под железным скипетром, призывают французов как своих освободителей, братски открывая им свои двери. Чего вам бояться теперь, когда наши армии победоносно шествуют от триумфа к триумфу Разве гнилая лига тиранов, поднявших оружие против французской свободы, уже не покрыла себя позором Разве не бежит она перед бесстрашием наших благородных защитников Все эти деспоты, дрожащие на своих тронах, страшатся для себя участи Людовика-Клятвопреступника. Неужели они теперь могущественнее и грознее, чем тогда, когда исполнительная власть оплачивала их преступные усилия, открывала им ворота наших городов, попирала ногами муниципальный шарф и строила козни против Борепэров [17] О, граждане! Неужели оцепенение сковало ваше рвение, усыпило ваш рассудок Или преступления Людовика-Клятвопреступника еще не достаточно очевидны Или ваша ненависть устала и мнит, что она свершила все возможное, изрыгая проклятие против гражданоубийцы — Людовика Слышите вопли и жалобы его безрассудных сообщников Вы послали их на эшафот, но они были лишь орудиями заговора. Они ждут там своего вождя. Перенеситесь воображением в наши равнины, утопающие в крови; посмотрите на эти трупы, застывшие с угрозой в неподвижных чертах, они точно упрекают вас в медлительности. Внемлите этим разгневанным теням! Вы должны дать им удовлетворение: они требуют крови коронованного убийцы. Вспомните, какое обещание давали вы им, когда, отправляясь в поход для вашей защиты, они клялись победить или умереть!.. Что же вы медлите Зачем даете вы время крамоле возродиться из пепла Спорить о том, подлежит ли суду бывший король французов — это политическое святотатство; это значит вызывать долгие прения; это значит расслаблять волю и подвергать опасности славу нации в течение всех этих дебатов. Разве смерть не может вырвать жертву из ваших рук Тогда к чему послужат нам все ваши клятвы Невежество и клевета безнаказанно распространят слух, что французы не посмели судить своего короля, что они предпочли низко отравить его во мраке темницы. Граждане, устраните самую возможность подобного оскорбления. Мешкать теперь — значит добровольно увеличивать продолжительность наших бедствий. Народ, при всей своей терпеливости, может наскучить ожиданием; дерзайте же закончить историю самого возмутительного заговора! Клянемся, мы готовы утвердить ваш приговор!.. Конвент постановил напечатать петицию Коммуны и разослать ее по всем департаментам. Голос народа устами оратора депутации возвещал ему, что время предварительных прений уже прошло, что пора безотлагательно приступить к процессу. На следующий день, 3 декабря, Барбарупотребовал, чтобы Людовик XVI был предан суду. Робеспьер,до сих пор почти не высказывавший своего мнения, теперь взошел на трибуну. Он сказал: «Собрание бессознательно уклонилось в сторону от настоящего вопроса. Здесь незачем возбуждать процесса. Людовик — не обвиняемый, вы — не судьи; вы — государственные деятели, представители нации, и не можете быть ничем иным. Вам предстоит не произнести приговор за или против известной личности, а принять меру общественного спасения, сыграть роль национального провидения. Какой образ действия предписывает здравая политика, чтобы скрепить нарождающуюся республику Она предписывает внедрить глубоко в сердца презрение к королевской власти и поразить ужасом приверженцев короля. Следовательно, представлять миру его преступления в виде проблемы, его дело — в виде предмета самых внушительных, самых благоговейных, самых трудных дебатов, какие когда-либо занимали представителей французского народа; вырывать бездонную пропасть между одним воспоминанием о его былом сане и достоинством гражданина, — это именно и есть способ сделать его еще опаснее для свободы. Людовик был королем, но затем была основана республика. Пресловутый вопрос, занимающий вас, решается в нескольких словах. Людовик лишен престола за свои преступления; он объявил мятежным французский народ и в наказание призвал против него своих собратьев-тиранов. Победа и народ решили, что мятежником был он один. Следовательно, Людовик не может быть судим: он уже осужден; он осужден или республика не оправдана. Привлекать к суду Людовика XVI в какой бы то ни было форме, это значит возвращаться вспять к монархическому и конституционному деспотизму; это идея контрреволюционная, ибо она ставит под сомнение самое революцию. В самом деле, если Людовик может быть предан суду, то он может быть и оправдан; он может оказаться невинным; даже больше — он предполагается невинным до окончания суда. Но если Людовик может предполагаться невинным, во что превращается тогда революция Не есть ли она, в таком случае, нечто неопределенное и сомнительное Если Людовик невинен, то все борцы за свободу превращаются в клеветников, а мятежники становятся друзьями свободы и защитниками угнетенной невинности; тогда все манифесты иностранных дворов являются законными протестами против господствующей клики; тогда и заключение, в которомдо настоящего моментасодержался Людовик, есть несправедливое притеснение; тогда федераты, парижский народ, словом, все патриоты Франции оказываются виновными; тогда, наконец, великий процесс,который разбирается перед трибуналом нации, процесс между преступлением и добродетелью, между свободой и тиранией решается в пользу тирании и преступления.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   15