Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Сюжет предлагаемой вниманию читателей книги не отнести к числу тривиальных или часто встречающихся в нашей литературе




страница4/15
Дата12.06.2018
Размер3.66 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
Сахаров Ив. Казнь королей. Живые исторические картины из времен мировых революций и переворотов. С. 39–54. III А. 3. Манфред Приговор Конвента: «Смерть тиранам!» XVIII век был переломным в истории нового времени. Еще почти во всей Европе, за исключением Англии и Голландии, господствовал феодальный строй, еще казалось незыблемым и несокрушимым могущество абсолютных монархий, а уже ряд верных примет предвещал их близкое падение. То здесь, то там в разных концах европейского континента и далеко за его пределами — в Новом Свете, в Америке, на протяжении всего восемнадцатого столетия, в особенности во вторую его половину, вспыхивали крестьянские восстания, плебейские мятежи, народно-освободительные войны. Новые идеи и взгляды, обладавшие огромной силой революционизирующего воздействия, все шире и глубже проникали в сознание масс. Средневековая схоластика, обветшалые представления о божественной природе власти, устаревшие правовые нормы, догматы церкви, мораль, нравы феодального общества — все было подвергнуто осмеянию, дискредитировано, разоблачено. Страной на европейском континенте, где противоречия между новыми производительными силами и старыми производственными отношениями достигли крайней степени, где напряженность и острота классовой борьбы с неотвратимостью вели к революции, была Франция. На протяжении столетий развития абсолютистского режима во Франции власть монархии ширилась и укреплялась, достигнув ко времени царствования «Короля-солнца», как называли Людовика XIV (1643–1715), своего высшего расцвета. Но уже последние годы царствования Людовика XIV, на рубеже XVII и XVIII столетий, абсолютистский режим начал клониться к упадку. Причины этого упадка коренились, конечно, не в том, что преемник Людовика XIV — Людовик XV (1715–1774) и Людовик XVI (1774–1792) — уступали по личным качествам своему предшественнику, как это изображали многие историки. Причины были в том, что феодально-абсолютистский строй изжил себя, перестал соответствовать потребностям развития страны. Совершавшееся, несмотря на все преграды, развитие промышленности и торговли, проникновение капиталистических отношений в сельское хозяйство свидетельствовали о том, что в недрах феодального общества уже сложились достаточно развитые формы нового, капиталистического уклада. Перед революцией Вершиной феодально-абсолютистского строя являлась монархия, королевская власть. Король по-прежнему обладал неограниченной, самодержавной властью; ему принадлежало окончательное решение всех внутренних и внешних дел государства, он назначал и смещал министров и чиновников, издавал и отменял законы, карал и миловал. Людовик XVI, хотя и был человеком слабым и малодушным, любил напоминать о своих самодержавных правах и ссылаться на «божественное начало» своей неограниченной власти. В годы его правления царил полный произвол. Грозные королевские lettres de cachets (тайные приказы об аресте) настигали сотни людей в разных местах королевства, наводя страх на население страны. Военная мощь Франции казалась внушительной, а ее внешнее положение — солидным и прочным. Брак Людовика XVI с австрийской принцессой Марией Антуанеттой, дочерью императрицы Марии-Терезии, должен был еще больше укрепить положение французского королевства в Европе благодаря союзу двух могущественных держав континента. Королева Мария Антуанетта, легкомысленная, постоянно искавшая развлечений, казалось, вернула французскому двору его прежний блеск. Одно празднество следовало за другим: балы сменялись пышно поставленными представлениями; королевская охота поражала своим великолепием: в конюшне короля было около 1600 лошадей, которых обслуживали 1400 слуг. Внешне королевская власть сохраняла свое прежнее могущество. Огромный бюрократический аппарат абсолютистской монархии охватывал своими щупальцами все области общественной жизни. Этот аппарат был громоздок, сложен и многообразен. Главной функцией его было подавление трудящегося населения и выколачивание из него налогов и всякого рода поборов. Невежественные и продажные чиновники ревностно следили за незыблемостью установленных порядков и подвергали мелочной опеке и контролю производство, торговлю, просвещение, культуру, все сферы духовной жизни и даже частную жизнь подданных короля. «Во Франции монарх говорит, а народ повинуется», — писал один из министров Людовика XVI — граф Верженн. Монархия сохраняла незыблемым старое феодальное деление общества на сословия. В первое сословие входило духовенство, во второе — дворянство; все остальное население составляло третье сословие. Старая формула гласила: «Духовенство служит королю молитвами, дворянство — шпагой, третье сословие — имуществом». Тогда как общественная атмосфера во Франции все более накалялась и все большее число признаков предвещало близость революционного взрыва, привилегированные сословия и двор продолжали вести политику, способную лишь его ускорить. Ко времени вступления Людовика XVI на престол (1774) положение дел в королевстве было уже достаточно плачевным. Людовик XV, которому приписывали известные слова: «После нас — хоть потоп!» — оставил своему преемнику пустую казну. В стране был голод, и народные волнения, вызванные дороговизной хлеба («мучная война»), в 1775 году приняли грозные размеры. Людовик XVI начал свое царствование с реформ, но первые же меры в этом направлении, предпринятые его министром Тюрго, а затем Неккером, натолкнулись на решительное сопротивление дворянства и придворной знати, не желавших ничем поступиться из своих привилегий. Более решительного Тюрго король уволил уже в 1776 году, а затем в 1781 году был уволен в отставку осторожный Неккер. Большинство проведенных реформ было отменено, и все пошло не только по-старому, но реакционная политика правительства даже еще больше усилилась. Казалось, правительство нарочно выбирало меры, которые могли бы усилить негодование буржуазии и народа. В 1781 году оно издало закон, по которому к офицерским чинам в армии могли допускаться только дворяне, чьи предки не меньше-чем в четырех поколениях принадлежали к «благородному сословию». Ныли созданы бессмысленные затруднения в промышленности. Так, в 1784 году королевским приказом было предписано, чтобы производимые в королевстве платки имели ширину, равную их длине. Власти вмешивались и в дела сельского хозяйства, но отнюдь не затем, чтобы защитить крестьянина от новых посягательств помещика; наоборот, они навязывали крестьянину нелепые и стеснительные правила ведения сельскохозяйственных работ. Так, например, парижский парламент в 1786 году издал постановление, запрещавшее жать рожь серпами. Внешняя политика французской монархии также вызывала недовольство буржуазии. Правительство в 1786 году заключило с Англией торговый договор, который давал некоторые преимущества французским виноделам, но был крайне невыгодным для французской промышленности: он открывал доступ на французский рынок дешевым английским товарам. Договор этот оказал весьма неблагоприятное влияние на французскую промышленность. «Недавно мы заключили с англичанами торговый договор, — писал в 1789 году один из современников, — который, возможно, обогатит наших правнуков, но пока лишил пропитания 500 тысяч рабочих королевства и довел до банкротства 10 тысяч торговых домов». Двор, аристократия, дворянство все явственнее обнаруживали признаки глубокого разложения, проникавшего во все поры абсолютистского режима. Двоедушный, слабый и лживый король, не желая утруждать себя заботами о государственных делах, передоверял их своей легкомысленной жене. Королева Мария Антуанетта в погоне за развлечениями компрометировала себя и монархию. Незадолго до революции разразился тот скандальный процесс о бриллиантовом ожерелье, на котором рядом с обвиняемым кардиналом де Роганом звучало и имя королевы. Невзирая на голод и нищету трудящихся масс, двор и привилегированные сословия, не задумываясь над завтрашним днем, продолжали тратить свой досуг и деньги на развлечения, балы и кутежи. Политика расточительных трат, несообразных с поступлениями доходов в казну, привела к быстрому росту государственного дефицита. Калонн и Ломени де Бриенн — государственные контролеры (министры) финансов Людовика XVI, продолжая прежние траты, покрывали текущие расходы с помощью новых займов. К 1789 году государственный долг достиг чудовищной суммы — четырех с половиной миллиардов; уже не хватало денег на уплату процентов по долгам; становилось невозможно заключать новые займы; никто не доверял разорившейся казне. Государство стояло на пороге полного банкротства. Оказавшись в безвыходном положении, король по совету Калонна созвал в 1787 году собрание нотаблей — принцев, герцогов, пэров и других представителей дворянства, избранных самим королем. Чтобы преодолеть финансовый кризис, Калонн предложил изменение налоговой системы, предусматривающее уплату части налогов привилегированными сословиями. Но, как ни скромна была эта мера, она вызвала возмущение привилегированных сословий, не желавших ничем поступиться. Дворянство, оплот монархии, первым проявило неповиновение королю. Этот открытый конфликт двора с дворянством был выражением того кризиса, который охватил к этому времени верхи старого общества. Король распустил собрание нотаблей и, оставаясь под угрозой финансового краха и растущих народных волнений, вернул в августе 1788 года к власти Неккера и согласился на созыв Генеральных штатов — собрания трех сословий, не собиравшихся во Франции с 1614 года. На Генеральные штаты возлагалась задача найти пути и средства преодоления финансового кризиса. Созыв Генеральных штатов был назначен на май 1789 года. Вынужденный считаться с растущим недовольством третьего сословия, не рассчитывая более на решающую поддержку привилегированных сословий, король согласился дать третьему сословию двойное представительство в Генеральных штатах. В 1787–1789 годах кризис в промышленности и торговле переплелся с финансовым кризисом и вызвал всеобщую заминку в делах, закрытие ряда предприятий, свертывание строительных работ, безработицу в городах и т. п. Это совпало со стихийным бедствием, поразившим сельское хозяйство страны. Лето 1788 года оказалось неурожайным, но даже те чахлые посевы, которые созревали на полях, были кое-где уничтожены бурей с крупным градом, пронесшейся над Францией 13 июля 1788 года. Крестьянство было обречено на голод. Вслед за неурожайным летом наступила беспримерно суровая зима, многие реки замерзли; вследствие необычных морозов погибли виноградники. Народные массы в городе и деревне бедствовали и голодали. В конце 1788 — начале 1789 года в разных провинциях Франции начались крестьянские восстания. В марте и апреле они приняли грозные размеры. Одновременно начались крупные волнения городских низов в Лилле, Камбре, Дюнкерке, на юге — в Марселе, Тулоне, Эксе. Народ требовал хлеба, установления дешевых цен на продукты питания. 27 и 28 апреля 1789 года парижские рабочие, главным образом из Сент-Антуанского предместья, разгромили дом владельца крупной мануфактуры обоев Ревельона и дом другого промышленника — Анрио. Власти двинули против восставших войска. Рабочие оказали им мужественное сопротивление, оборонялись камнями, кусками черепицы. Много рабочих было убито. В провинции выступления рабочих продолжались еще в мае и в июне. Вся страна была охвачена революционным брожением. Голод, народные бедствия и всеобщее недовольство приближали падение феодально-абсолютистского строя. Выборы в Генеральные штаты и составление наказов проходили в обстановке крайнего общественного возбуждения. Несмотря на то что большинство крестьянских наказов не могло быть составлено самими крестьянами (хотя бы вследствие неграмотности), в них тем не менее были отражены ненависть крестьян к феодальным порядкам и их жалобы на бремя непосильных тягот, которые они несли на своих плечах. Буржуазия в своих наказах требовала широких политических реформ, уничтожения сословного деления, ограничений в торговле и промышленности, политических прав, открывающих ей доступ к власти. Она, претендуя на роль руководителя нации, выступала от имени всего третьего сословия, подчеркивая, что это сословие представляет собой всю нацию. …Еще горели пожары крестьянских восстаний, еще рабочие Сент-Антуанского предместья в Париже провожали на кладбище своих товарищей, убитых в схватке у дома Ревельона, когда в Париже стали собираться избранные депутаты Генеральных штатов, вызывавших столько ожиданий и надежд. 5 мая 1789 года в одном из дворцов Версаля открылось заседание Генеральных штатов. Разодетые и раззолоченные депутаты дворянства и духовенства расположились по обеим сторонам королевского кресла; депутаты третьего сословия, одетые в скромные черные костюмы, были размещены в задней части зала. Даже эти чисто внешние различия в костюмах и занимаемых местах подчеркивали привилегированное положение первых двух сословий. Речь короля, встреченного приветствиями, не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Он ничего не сказал о реформах и выразил неодобрение «неумеренному желанию нововведений». Такое же чувство разочарования оставил и доклад Неккера: министр, популярный в третьем сословии, обошел молчанием все острые вопросы, не высказав мнения ни о действительном положении страны, ни о задачах Генеральных штатов. Первое заседание было закрыто, не внеся ясности ни в один из вопросов, волновавших собрание и Францию. …Когда утром 6 мая представители третьего сословия вновь явились во дворец, где накануне произошло открытие Генеральных штатов, то они увидели, что депутаты первого и второго сословий уже организовались — в отдельных залах — в самостоятельные палаты и приступили раздельно к проверке своих полномочий. Примириться с этим значило признать сохранение старого сословного деления и превращения третьего сословия, представляющего огромное большинство нации, в простую треть Генеральных штатов. На эту опасность указал граф Мирабо — депутат третьего сословия. Начались переговоры между представителями сословий, затянувшиеся на долгое время. Палата дворянства была настроена непримиримо и не шла ни на какие уступки. Но среди духовенства не было такого же единодушия: приходские священники, низшее духовенство были готовы идти на соглашение с третьим сословием. По предложению духовенства от сословий были выдвинуты комиссары, которые должны были договориться между собой. Но снова дворянство, не желая поступаться своими старыми привилегиями, отклонило предложение о переговорах. Прошло больше месяца со дня открытия штатов. Страна, с огромным вниманием следившая за происходившим в Версале, обнаруживала признаки нетерпения. Парижане, прибывавшие в Версаль и заполнявшие плотными рядами галереи огромного зала дворца «малых забав», в котором заседало третье сословие, шумно выражали свои симпатии избранникам народа, острыми репликами подбадривали их и призывали к действию. Народ требовал от депутатов третьего сословия решимости. Палата общин, как стали называть теперь собрание третьего сословия, воодушевляемая поддержкой народа, убеждалась в том, что только смелость способна разрешить затянувшийся и ставший опасным конфликт. 17 июня собрание третьего сословия провозгласило себя Национальным собранием. Оно становилось высшим представительным и законодательным органом всего французского народа. Этот смелый акт произвел большое впечатление. Под его влиянием низшее духовенство решило присоединиться к Национальному собранию. Но король, двор и дворянство, встревоженные этим революционным решением, поспешили принять свои меры. Когда утром 20 июня депутаты Национального собрания пришли, как обычно, ко дворцу «малых забав», они увидели запертые двери и вооруженную стражу, охранявшую входы. Король под предлогом созыва королевского заседания приказал прекратить доступ во дворец, лишая тем самым Национальное собрание практической возможности продолжать свои заседания. Собравшиеся депутаты и смешавшаяся с ними толпа, шумно выражавшая свое негодование, не желали подчиняться этому произволу власти. С утра шел сильный дождь. Начались поиски помещения. С трудом удалось найти почти пустой, но просторный зал, служивший ранее для игры в мяч. Здесь, в этом зале, Национальное собрание, сопровождаемое добровольно охраняющим его народом, возобновило свои заседания. Народ призывал депутатов к сопротивлению королевскому произволу, к смелости. Сознание опасности, горечь только что испытанного унижения, сочувственное волнение окружавшей толпы парижан воодушевили депутатов-буржуа. Кто-то предложил принять всем клятву не расходиться несмотря ни на что, пока не будет выработана и принята конституция. Собрание торжественно приняло тут же составленный текст клятвы. Но 23 июня на созванном королем заседании трех сословий Людовик XVI объявил все постановления Национального собрания недействительными, само это собрание — несуществующим и предложил сословиям снова разделиться по палатам, сохраняя прежнюю сословную обособленность. Подчиниться безропотно этому королевскому приказу За месяц борьбы буржуазные депутаты стали смелее и решительнее. Когда король и первые два сословия покинули зал заседаний, Байи, ученый-астроном, избранный в начале июня председателем Национального собрания, объявил его заседание открытым. Однако королевский обер-церемониймейстер маркиз де Брезе предложил депутатам третьего сословия повиноваться воле монарха. Ему ответил гневной взволнованной речью Мирабо: «Пойдите и скажите вашему господину, что мы здесь — но воле народа и оставим наши места, только уступая силе штыков». Де Брезе удалился, и заседание продолжалось. По предложению Мирабо Собрание провозгласило неприкосновенность личности депутатов и покушение на эти права — государственным преступлением. 23 июня монархия потерпела первое поражение, а Национальное собрание одержало значительную победу. Это почувствовалось уже на следующий день, 24 июня, когда большая часть духовенства присоединилась к Национальному собранию. Вслед за ней к Собранию постепенно присоединились и остальные депутаты духовенства, присоединились и дворяне. Король был вынужден санкционировать это соединение трех сословий в Национальном собрании, созданном вопреки его воле. 9 июля Национальное собрание провозгласило себя Учредительным собранием. Оно подчеркивало этим названием свою обязанность учредить новый общественный строй — выработать его конституционные основы. Мирабо в эти дни предавался иллюзиям: «Эта великая революция обойдется без злодеяний и без слез». Мирабо хотел избежать вмешательства народа, он боялся его. Но он не догадывался в ту пору, что революция, в сущности, и не началась; Франция только вступала в ее преддверие. Падение Бастилии Вся страна с волнением следила за борьбой, развернувшейся в Версале. Население Парижа и других городов Франции находилось в непрерывном возбуждении. Газеты, многочисленные брошюры и листовки, выпускавшиеся в те дни, пользовались огромным спросом. У всех пробудился интерес к политике; люди жили нетерпеливым ожиданием перемен. В Париже, на площадях и бульварах, возникали импровизированные собрания. Никому неведомые ораторы произносили вдохновенные речи о свободе, приносили последние новости из Версаля, вслух читали газеты. Стоявшие в Париже войска заражались этим настроением народа. Солдаты на улицах братались с парижанами. Возникали новые организации. В Версале еще в июне буржуазные депутаты Национального собрания создали первый политический клуб. Он был основан группой депутатов из Бретани и потому получил название Бретонского клуба. Вскоре в Бретонский клуб вступили наиболее видные депутаты Собрания. Уже в конце июня число членов клуба превышало 150 человек. Король и его окружение с тревогой и раздражением следили за развитием событий. Однако они отнюдь не считали свое дело проигранным. Напротив, они вновь готовились к решающему удару. В Париж и Версаль стягивались войска. Ненадежные части заменялись новыми, верными двору. Парижане и депутаты Собрания с тревогой следили за этими приготовлениями, угадывая в них угрозу Учредительному собранию. Днем 12 июля в Париж проникли известия о том, что накануне король уволил Неккера и велел ему покинуть пределы Франции. Эта весть вызвала взрыв негодования. Буржуазия и народ восприняли концентрацию войск в Париж и удаление Неккера как переход контрреволюционных сил в наступление. Народ стихийно поднялся на борьбу. Улицы и площади стали заполняться толпами парижан. Уже вечером 12 июля произошли первые столкновения с войсками. С утра 13 июля над Парижем загудел набат. Ремесленники и журналисты, рабочие и мелкие торговцы, женщины, старики, вооружаясь кинжалами, пистолетами, топорами, камнями, ринулись на улицы. Войска под натиском восставшего народа оставляли квартал за кварталом. Часть солдат перешла на сторону революции. В оружейных магазинах, в Доме инвалидов народ захватил несколько десятков тысяч ружей. Вооруженное восстание ширилось и росло, и к вечеру большая часть столицы была в руках революционного народа. 13 июля выборщики Парижа организовались в Постоянный комитет, преобразованный позднее в коммуну — Парижский муниципалитет. Постоянный комитет в тот же день постановил создать гражданскую гвардию — вооруженную силу революции. Но исход борьбы был еще далеко не решен. Восемь башен Бастилии, этой ненавистной и грозной крепости-тюрьмы, еще продолжали выситься над восставшим Парижем. Шерла ее пушек были нацелены на Сент-Антуанское предместье — район парижских ремесленников и рабочих. Огороженная двумя глубокими рвами, с поднятыми подъемными мостами, обладавшая сильным гарнизоном, Бастилия казалась несокрушимой твердыней абсолютизма. Но народ пошел приступом на Бастилию. Из крепости грянул залп. Пролившаяся кровь лишь сильнее воспламенила народный гнев. Рвы были преодолены, пушечными ядрами были перебиты цепи моста. Народ ворвался в крепость; комендант де Лоне был убит; гарнизон сдался. Бастилия пала! Вечером и ночью на площадях и бульварах расцвеченного огнями Парижа народ с песнями и плясками, с братскими объятиями праздновал одержанную им победу. Один из приближенных Людовика XVI герцог Ларошфуко-Лианкур явился во дворец, когда король еще спал. Короля разбудили, и Ларошфуко рассказал ему, что взята Бастилия, а Париж во власти восставших. Король спросил: «Это возмущение» Ларошфуко ответил: «Это — революция, государь!» [7] И тут впервые король Людовик XVI осознал, что он столкнулся лицом к лицу с таким событием, которого не переживал никто из его предшественников за полторы тысячи лет существования французского королевского трона. 13–14 июля было началом революции. Взятие Бастилии означало ее первую победу. В народном восстании 13–14 июля участвовали рабочие и купцы, ремесленники и мануфактуристы, мелкие торговцы и журналисты, бродячие уличные музыканты и богатые адвокаты. Люди разных профессий, разного состояния, разного положения, объединенные общим политическим бесправием в рядах третьего сословия, сплотились в единодушном революционном порыве, плечом к плечу выступили против ненавистного абсолютистского режима. Революция началась так успешно, так относительно легко и быстро одержала первую победу над абсолютистским режимом главным образом потому, что французский народ оказался единым в своей революционной решимости. Революция сплотила в борьбе против феодально-абсолютистского гнета все классово разнородное третье сословие, т. е. подавляющее большинство нации. 26 августа Учредительное собрание приняло Декларацию прав человека и гражданина — программный документ, провозгласивший основные принципы нового, созданного революцией общества. Декларация должна была дать законченные и точные определения «естественных, священных и неотчуждаемых прав» человека и гражданина. 17 статей определяли эти права. «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах», — гласила первая статья. Свобода личности, свобода слова, свобода совести, безопасность и сопротивление угнетению провозглашались священными и неотчуждаемыми правами человека и гражданина. Но таким же «священным» и нерушимым правом было объявлено и право собственности (статья 17-я). Статья 17-я декларации была направлена не только против неимущих, но и против феодалов и была призвана защитить буржуазную и крестьянскую собственность от их посягательств. В декларации нашла свое выражение революционная решимость буржуазии, тогда еще молодого, восходящего класса. Вместе с тем в декларации ярче и сильнее, чем в каком-либо другом документе той норы, отразилось влияние многомиллионных народных масс, поднявшихся на борьбу против феодализма. Знаменитая триединая формула «свобода, равенство, братство», извлеченная из декларации 1789 года, громовым эхом прокатилась по всей Европе. В период, когда на всем континенте еще господствовал феодально-абсолютистский порядок, этот смелый манифест революционной буржуазии, провозглашающий юридическое равенство людей, свободу личности и право на сопротивление угнетению, сыграл прогрессивную роль. Король отказался утвердить Декларацию прав человека и гражданина. В Версаль и Париж стягивались надежные части. 1 октября на банкете в Версале офицеры открыто демонстрировали свою враждебность Учредительному собранию и революции. В Париже уже давно с тревогой следили за политикой двора. Хотя и в столице большинство населения стояло еще за сохранение монархии, развитие революционного сознания здесь шло быстрее, чем среди депутатов Собрания, принадлежавших в большинстве к верхам имущих классов. С сентября в Париже стала выходить знаменитая газета Марата «Ами дю пёпль» («Друг народа») и ряд других изданий демократического направления. В саду Пале-Руаяль происходили многочисленные собрания. Общественная жизнь столицы кипела. К тому же продовольственное положение в Париже становилось все более тяжелым. В осенние месяцы снова возник острый недостаток в хлебе. Женщины, часами простаивавшие в очередях, резко выражали свое недовольство. 5 октября со страниц газеты Марата раздался призыв к походу на Версаль. Огромная толпа народа, главным образом женщины, двинулась по размытым дождями дорогам в резиденцию короля. Среди жен рабочих, ремесленников, мелких торговцев шла и бывшая актриса Теруань де Мерикур, ставшая одним из популярных агитаторов на импровизированных уличных собраниях Парижа. В широкополой шляпе, украшенной трехцветной кокардой, перетянутая красным поясом, с пистолетом и кинжалом, заткнутым за него, она казалась живым олицетворением революции. Женщины окружили королевский дворец, громко требуя хлеба. Позднее в Версаль пришла и национальная гвардия во главе с Лафайетом. Колебавшийся Лафайет так и не решил, должна ли национальная гвардия защищать Учредительное собрание от контрреволюционных королевских войск или защищать короля и его семью от парижского народа. День 5 октября прошел сравнительно спокойно, по утром 6 октября вспыхнуло вооруженное столкновение с, королевской стражей. Народ ворвался во дворец, в покои Марии Антуанетты. Перепуганный король дважды выходил на балкон с Лафайетом, чтобы успокоить возбужденную толпу. Страшась вооруженного народа, Людовик XVI поспешил утвердить Декларацию прав человека и гражданина! По требованию народа король в тот же вечер, окруженный многотысячной толпой, переехал в свой дворец в Париж. За ним последовало и Учредительное собрание. Переехал в Париж и Бретонский клуб. Здесь он преобразовался в Общество друзей конституции, или Якобинский клуб,как он стал называться по помещению библиотеки монахов-якобинцев, в котором происходили его заседания. В отличие от Бретонского Якобинский клуб принимал в свои ряды не только членов Учредительного собрания. Он объединял в этот первый период всех сторонников нового, революционного порядка — от Мирабо и Лафайета до Робеспьера. В Якобинском клубе обсуждалось большинство вопросов, рассматривавшихся Учредительным собранием, Якобинский клуб создал ряд отделений в провинции. Его политическая роль день ото дня становилась все более значительной. Выступление народных масс 5–6 октября второй раз сорвало контрреволюционные планы партии двора и укрепило революцию. Под непосредственным влиянием событий 5–6 октября Учредительное собрание ускорило работу над редактированием разделов конституции, устанавливавших разделение граждан на активных и пассивных. 7 Тарле. Е. В. Сочинения. Т. VI. М. 1959. С. 655. Соответствовало ли это законодательство Декларации прав человека и гражданина, принятой теми же депутатами всего лишь 4 месяца назад Конечно, нет. Оно прямо противоречило ей, но буржуазных депутатов это нимало не смущало. Крупная буржуазия стремилась юридически закрепить свое политическое господство. В самом Учредительном собрании лишь 5 депутатов — представители демократической левой — выступали против этих законов. Самым принципиальным и твердым среди них был депутат от города Арраса Максимилиан Робеспьер (1758–1794). Развитие демократического движения, рост активности народных масс, непрекращающиеся крестьянские выступления в деревне усилили размежевание внутри бывшего третьего сословия. По мере того как народные массы и их политические руководители двигались влево, господствующая крупная буржуазия и объединившееся в ней либеральное дворянство поворачивали вправо. Их представительство в Учредительном собрании («умеренные либералы — конституционалисты», как их часто называли) превратилось в консервативную силу. Внешним выражением отделения «умеренных либералов — конституционалистов» от демократической буржуазии было обособление части членов Якобинского клуба в 1790 году в новую политическую организацию — Общество 1789 года. В Общество вошли Мирабо, Лафайет, Байи и другие. Его председателем был избран Сиейес. Оставаясь в своем большинстве членами Якобинского клуба, конституционалисты-антидемократы создали в Обществе 1789 года политический центр тех, кто стремился затормозить развитие революции. Как бы то ни было, революция шла вперед, и силам абсолютизма приходилось отступать. После событий 5–6 октября эмиграция придворной аристократии, дворянства, князей церкви приняла гораздо более широкий характер. Сначала в Турине, затем с 1791 года в Кобленце — поблизости от французской границы — сложился возглавляемый графом дАртуа центр контрреволюционной эмиграции. Кобленц стал осиным гнездом контрреволюции. Здесь плелась паутина заговора против революционной Франции, отсюда расходились тайные нити контрреволюционной конспирации, протягивавшиеся и в Париж, во дворец короля, и в столицы Европы — Лондон, Вену, Берлин, Мадрид, Петербург. Надменные аристократы, вначале в некоем самообольщении рассчитывавшие на быструю реставрацию старых порядков, вскоре должны были убедиться, что революция — это не результат козней Неккера или Мирабо, а движение народа. Они поняли ее силу и движимые ненавистью стали на путь национальной измены. Уже с конца 1789 года граф дАртуа и его многочисленные эмиссары стали обращаться к абсолютистским правительствам Европы с настойчивым призывом к вооруженной интервенции против «взбунтовавшейся» Франции. Европейская интервенция становится главной ставкой контрреволюционных сил и за пределами Франции, и в самой стране. Таковыми же были и тайные расчеты короля и двора. Оказавшись со времени переезда в Париж под наблюдением революционного народа, король лицемерно заверял Учредительное собрание и страну в своей верности новым, революционным законам, в любви к свободе и решимости ее защищать. В то же время королева Мария Антуанетта через тайных агентов посылала своему брату — австрийскому императору Леопольду письма, в которых умоляла его поскорее выступить для подавления «мятежа» и спасения королевской семьи. С 1790 года тайно подготавливался план побега короля и его семьи за границу — в лагерь объединенной эмигрантской и иностранной контрреволюции. Бегство короля в Варенн Утром 21 июня 1791 года Париж был разбужен гулом набата и тремя пушечными выстрелами. Тревожные сигналы возвещали необычайную весть: Тюильрийский дворец был пуст, король и королева бежали из столицы. Волнение и негодование охватили народ. На улицах, в общественных зданиях разбивали бюсты короля. Массы стихийно начали вооружаться. Клуб кордельеров единодушно принял петицию к Учредительному собранию, требующую уничтожения монархии. К этому же призывал популярный журналист Бриссо (будущий вождь жирондистскойпартии). Марат звал массы к революционной борьбе. Все чаще в речах ораторов, в политических выступлениях встречалось требование республики. Волнения перебросились в провинциальные города и в деревню. Между тем 21 июня беглецы были задержаны в местечке Варенн, недалеко от границы. Карета, быстро подвигавшаяся на восток, показалась подозрительной. В «слугах», сопровождавших карету, сын почтмейстера Друэ узнал короля и королеву. Друэ поднял на ноги окрестное население. Весть о поимке беглецов мгновенно разнеслась по стране, и 25 июня сопровождаемая многочисленной толпой плененная королевская чета была возвращена в Париж. Король был встречен настороженным молчанием народа. Народ ждал, что будет дальше. Этот вопрос вставал теперь и перед Учредительным собранием, и перед народом. Неудавшееся бегство короля развеяло ореол, окружавший корону, лишило монархию ее традиционного авторитета. Клуб кордельеров на заседании 21 июня составил прокламацию к народу, опубликованную в форме афиши: за перефразированными стихами из «Брута» Вольтера следовал энергичный призыв к наказанию смертью тиранов. «Свободные французы, составляющие Клуб кордельеров, — говорилось в прокламации, — заявляют своим согражданам, что число тираноубийц в этом клубе равняется числу его членов и что каждый из них дал клятву пронзить кинжалом тиранов, которые осмелятся напасть на наши границы или каким бы то ни было образом посягнут на нашу конституцию». Это было грозное предупреждение не только иностранным организаторам плана интервенции, но и их контрреволюционным сообщникам внутри страны и — косвенно — бежавшему королю. Между тем волнения, вызванные известием о бегстве короля, постепенно распространились по всему государству. Крестьяне нападали на усадьбы реакционных помещиков; в пограничных департаментах создавались добровольческие батальоны; провинциальные муниципалитеты, местные отделения Якобинского клуба направляли в Париж петиции, требовавшие отречения короля от власти. В Париже Клуб кордельеров и «Социальный кружок» возглавили народное движение за республику. Дантон, Шометт, Кондорсе и другие выступали ее горячими поборниками на многолюдных собраниях секций и клубов. В Якобинском клубе шла острая внутренняя борьба. Консервативное большинство Учредительного собрания быстро поняло, в — чем заключается внутренний смысл борьбы вокруг судьбы короля. 15 июля Антуан Барнав, выступая в Собрании, очень точно определил позицию реакционной крупной буржуазии: «Нам причиняют огромное зло, когда продолжают до бесконечности революционное движение… В настоящий момент, господа, все должны чувствовать, что общий интерес заключается в том, чтобы революция остановилась». Чтобы остановить революцию, надо было прежде всего спасти и реабилитировать короля. Еще ранее Учредительное собрание выдвинуло лживую версию о «похищении короля». 15 июля после длительных прений оно вынесло постановление, косвенно реабилитирующее монарха. Это решение вызвало негодование в демократических кругах. Клуб кордельеров составил петицию, призывавшую не признавать власти короля-изменника; петиция обсуждалась на многочисленных народных собраниях. 16 июля делегация кордельеров направилась в Якобинский клуб, призывая его поддержать эту петицию. После долгой внутренней борьбы якобинцы решили присоединиться к петиции кордельеров. Но при обсуждении этого вопроса Якобинский клуб раскололся. Правая часть якобинцев покинула заседание и официально порвала с Якобинским клубом. Она основала новый клуб, получивший (по занимаемому ими помещению) название Клуба фейянов. Клуб фейянов сделался политическим центром крупной буржуазии. Его лидерами стали Лафайет, Байи и так называемый «триумвират» — Барнав, Дюпор, Александр Ламет, игравшие после смерти Мирабо руководящую роль в рядах партии крупной буржуазии. В состав Клуба фейянов вошло большинство членов Общества 1789 года. Раскол произошел и во всех провинциальных отделениях Якобинского клуба. Большинство членов местных отделений остались верными левой части якобинцев. 17 июля на Марсовом поле собралось несколько тысяч парижан, чтобы обсудить и подписать новый текст петиции, осуждавшей монархию. Собрание проходило спокойно. Но господствующие круги буржуазии решились действовать. По приказу Учредительного собрания и парижского муниципалитета на Марсово поле явились крупные отряды войск и национальной гвардии под командованием Лафайета. Войска открыли огонь по безоружным демонстрантам. Около пятидесяти человек были убиты. На следующий день Учредительное собрание приняло декрет о суровом наказании «мятежников» и постановило начать судебное преследование участников демонстрации 17 июля. Расстрел на Марсовом поле имел большое политическое значение. Впервые с начала революции одна часть бывшего третьего сословия с оружием в руках выступила против другой. Крупная буржуазия силой оружия пыталась подавить своего недавнего союзника — народ. Расстрел 17 июля, как и происшедший накануне раскол Якобинского клуба, означал конец относительного единства, существовавшего ранее внутри третьего сословия, означал открытый раскол третьего сословия. Сбросив с себя фальшивые маски, встав открыто на путь вооруженного подавления народного движения, правое большинство Учредительного собрания после 17 июля перешло в открытое наступление против демократии. Марат, свирепо преследуемый властями, должен был снова укрыться в подполье. Дантон был вынужден бежать в Англию, ряд других демократов тоже должны были скрываться от преследования властей. Учредительное собрание почти полностью восстановило власть Людовика XVI и дало ему 13 сентября подписать конституцию. 30 сентября Учредительное собрание разошлось. Король в манифесте по поводу роспуска Собрания решился заявить, что «наступил конец революции». Но в одном из последних своих выступлений в Учредительном собрании — 1 сентября — Максимилиан Робеспьер произнес знаменательные слова: «Нам предстоит или снова впасть в прежнее рабство или снова браться за оружие». И когда депутаты Учредительного собрания расходились с последнего заседания, народ устроил горячую овацию Робеспьеру. Народ связывал с именами демократов будущность революции. Ожесточенная борьба различных политических группировок в Учредительном, а затем в Законодательном собрании проходила на фоне все более осложнявшегося внешнеполитического положения страны. Против революционной Франции ополчилась вся реакционная Европа. Монархи Австрии, Пруссии и других держав усиливали свои военные приготовления, намереваясь вооруженной рукой задушить «взбунтовавшийся» Париж. Весной 1792 года войска интервентов вторглись в пределы Франции. 20 апреля 1792 года Франция объявила войну Австрии и Пруссии и призвала народ к оружию. Огромный патриотический подъем охватил всю страну. В кратчайшие сроки формировались все новые и новые батальоны добровольцев и с задорной песенкой «Caira», с воинственной «Карманьолой» на устах по всем дорогам Франции маршировали к восточным границам. В Париж вступали отряды федератов из провинции. Марсельцы пришли с новой «Песней Рейнской армии» — воплощением народного гнева и отваги. Созданная Руже де Лиллем, она прошла с марсельскими батальонами через всю страну в Париж и через несколько месяцев под названием «Марсельезы» стала боевой песнью революционного народа, поднявшегося на защиту родины. После первых неудач победа при Вальми открыла путь к успехам французской революционной армии. Народное восстание 10 августа. Свержение монархии Народное негодование было не только против иностранных завоевателей, вступивших на землю Франции. Народ обрушивал свой гнев и против внутренней контрреволюции и измены, прокладывавших врагу дорогу в Париж. Народные собрания, помещения заседаний секций были переполнены; здесь кипели страсти. Народ, понявший, что от него зависит спасение страны, хотел прежде всего обезопасить тыл. Революционным инстинктом он чувствовал измену и угадывал ее в Тюильрийском дворце. Якобинцы — вожди революционной демократии — Марат, Робеспьер, Дантон организовывали и направляли народное движение. Марат, давно уже разоблачивший контрреволюционную и антинациональную роль двора, в начале июня потребовал, чтобы король и королева были взяты в качестве заложников. Робеспьер в это же время в своей газете «Защитник конституции» и в Якобинском клубе бросает и другой лозунг — созыв Конвента. Робеспьер разоблачает Законодательное собрание, он нападает на него за то, что оно «не боролось против опасности, угрожающей отечеству», он требует, чтобы Собрание уступило свое место демократически избранному Конвенту, который изменит и исправит конституцию. Дантон, проявивший в эти дни огромную энергию, ратует за отмену деления граждан на активных и пассивных. Призывы якобинских вождей восторженно подхватывались массами. Не только в Париже, но и в провинции росло и ширилось движение против изменника-короля. Из Марселя и других городов в Законодательное собрание направлялись петиции с требованием отречения короля. Крестьяне, почувствовавшие опасность восстановления власти феодалов-помещиков, шли добровольцами в отряды, поддерживали демократические движения городов. В Париже в середине июня начали возникать и складываться новые революционные органы. Особенно важную роль играло собрание комиссаров секций Парижа. С 23 июня оно стало регулярно собираться в здании муниципалитета, явочным порядком присвоив себе права нового революционного органа Парижа — революционной Коммуны. Руководящая роль в этих революционных органах принадлежала якобинцам и кордельерам. «Сколько величия было в этом Собрании! — писал Шометт о Коммуне в записках о восстании 10 августа. — Какие высокие порывы патриотизма видел я, когда обсуждали вопрос о низложении короля! Что такое было Национальное собрание с его мелкими страстями… мелкими мерами, с его декретами, задержанными на полдороге… в сравнении с этим собранием парижских секций». Жирондисты были напуганы размахом движения, но, боясь потерять всякое влияние в массах, пытались примкнуть к нему, чтобы сохранить контроль над событиями. В то же время жирондистские вожди в эти решающие дни антимонархического движения тайком давали советы королеве, все еще надеясь спасти монархию. В 20-х числах июня требования свержения Людовика XVI становятся все более настойчивыми. Парижские секции, депутации из провинций требуют от Законодательного собрания действий. 25 июня на трибуну Законодательного собрания поднялась Клэр Лакомб, провинциальная актриса, одна из будущих руководителей движения «бешеных». Она потребовала отрешения от власти Людовика XVI, отставки Лафайета и заявила о своем желании вступить добровольцем в ряды армии. Такие же или сходные требования исходили от многих патриотов и целых организаций. Напуганное и растерянное Собрание, утратившее всякий авторитет и реальную власть, все еще пыталось оттянуть неизбежную развязку. 3 августа в Париже стал известен манифест командующего армией интервентов генерала прусской службы герцога Брауншвейгского. Герцог Брауншвейгский раскрывал до конца цель иностранного вторжения. От имени австрийского императора и прусского короля манифест возвещал, что «соединенные армии намерены положить конец анархии во Франции: восстановить законную власть короля и покарать бунтовщиков». Манифест предупреждал, что, если король и его — семья будут подвергнуты малейшему оскорблению, Париж будет предан военной экзекуции и полному уничтожению. Король и интервенты рассчитывали этим манифестом запугать французский народ. Но они ошиблись. Манифест лишь вызвал взрыв народного гнева и ускорил и без того неизбежное восстание. В адрес Законодательному собранию комиссары 48 секций Парижа потребовали немедленного низложения Людовика XVI и созыва национального Конвента. Но, уже не возлагая больше надежд на Собрание, трусливо пытавшееся защитить короля, парижские секции с 5 августа стали открыто готовиться к восстанию. В ночь с 9 на 10 августа над Парижем загудели колокола, раздались пушечные выстрелы. С полуночи народ начал собираться в секциях, а утром вооруженные отряды двинулись к Тюильрийскому дворцу. Комиссары революционной Коммуны, взявшие всю полноту власти в городе, возглавили движение. На подступах к дворцу завязался жаркий бой между восставшим народом и отрядами наемников-швейцарцев. В рядах восставших было убито и ранено около 500 человек, но дворец был взят штурмом. Король отдал себя под защиту Законодательного собрания. Хозяином положения стала революционная Коммуна. Она возглавила восстание народа и привела его к победе. Члены Коммуны явились в Законодательное собрание и здесь от имени победившего народа продиктовали Собранию его волю. Людовик XVI лишался трона. Собрание назначило ему резиденцией Люксембургский дворец, но Коммуна своей властью арестовала его и заключила в замок Тампль. Был декретирован созыв национального Конвента, избираемого двухстепенными выборами всеми мужчинами, достигшими 21 года. Старые министры короля были уволены, и Собрание назначило новый Временный исполнительный совет. В своем большинстве совет состоял из жирондистов, но министром юстиции был назначен монтаньяр Дантон. Камилл Демулен в эти дни писал: «Мой друг Дантон, милостью пушек, стал министром юстиции; этот кровавый день должен был для нас обоих кончиться нашим возвышением к власти или к виселице». 10 августа победило народное восстание. Его важнейшим непосредственным результатом было свержение тысячелетней монархии и ликвидация антидемократической системы, установленной конституцией 1791 года. Сила революции состояла в том, что она была движением широчайших масс, революционной буржуазии, крестьян, плебейства; в том, что она слила воедино демократические и национальные задачи. Развиваясь по восходящей линии, революция вступала в новый этап. Народное восстание 10 августа 1792 года изменило соотношение классов во Французской революции. 10 августа была фактически свергнута не только монархия, но и политическое господство фейянской крупной буржуазии. Лафайет, узнав о происшедшем 10 августа, пытался поднять армию и повести ее на Париж. Потерпев неудачу, он бежал из Франции. Другие вожди фейянов также бежали за границу. Руководящая роль в Законодательном собрании перешла к жирондистам. Центр, поддерживавший раньше фейянов, теперь отдавал свои голоса жирондистской партии. Но восстание 10 августа, позволившее жирондистам занять командные позиции, было совершено вопреки жирондистам. Непосредственное руководство народным восстанием 10 августа принадлежало Коммуне и ее политическим организаторам — якобинцам-монтаньярам. И наряду с двумя органами власти — Законодательным собранием и Исполнительным советом, после 10 августа третий орган власти — революционная Коммуна, опиравшаяся на революционный народ. Борьба в Конвенте. Казнь Людовика XVI 20 сентября 1792 года собрался Национальный Конвент, избранный на основе всеобщего избирательного права. В Конвент вошли видные якобинцы: Робеспьер, Марат, Дантон, Сен-Жюст и другие. Всего якобинцы получили в Конвенте примерно 100 мест. Жирондисты, потерпев поражение в Париже, собрали больше голосов в провинции, они получили 165 депутатских мандатов. Остальные депутаты, не примыкавшие ни к одной партии и прозванные «болотом», шли за тем, кто был в данный момент сильнее. Основная политическая борьба в Конвенте развернулась между якобинцами (Гора) и жирондистами. Сущность ее, как и ранее, заключалась в том, что первые стремились обеспечить дальнейшее развитие революции, а вторые — затормозить ее. Жирондисты открыто выражали свое недоверие и враждебность революционной столице и Коммуне. Они пытались создать департаментскую стражу — вооруженную силу из провинции, противостоящую революционному Парижу. «Париж должен пользоваться одной восемьдесят третьей влияния, так же как и всякий другой департамент», — заявил в Конвенте жирондист Ласурс. Назначив перевыборы Коммуны, жирондисты рассчитывали на успех, но потерпели поражение. Новый состав Коммуны, собравшийся в декабре 1792 года, был еще более революционным. Прокурором Коммуны был избран Шометт — защитник интересов плебейства. Якобинский клуб после очищения от фейянов и жирондистов окончательно определился как политическая организация революционной демократии. Из многочисленных вопросов, служивших предметом полемики между Горой и Жирондой, к концу 1792 года наибольшую остроту приобрел вопрос о судьбе короля. Как поступить с королем Со времени заключения Людовика XVI в Тампль этот вопрос ждал своего разрешения. Измена короля была очевидна. Но в ноябре 1792 года в тайном шкафу в стене Тюильри были найдены и документальные доказательства его сообщничества с врагами Франции: секретная переписка с иностранными дворами и эмигрантами, различные контрреволюционные и интервенционистские планы и т. п. Еще ранее этого — в сентябре и октябре — различные народные общества в Париже и провинции, и в особенности парижская Коммуна, стали требовать от Конвента суда над королем.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15