Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Структура личности, социализация Петр Лаврович Лавров




страница1/7
Дата26.06.2017
Размер1.12 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7
Структура личности, социализация


Петр Лаврович Лавров (1823—1900) — русский философ и социолог, публицист, один из идеологов народничества. Обучался в Петербургском артиллерийском училище (1837—1842), где был оставлен преподавателем высшей математики; затем преподавал в Артиллерийской академии, стал профессором математики (1858). В 1862 г. сблизился с тайной организацией «Земля и воля», в 1866 г., после покушения Каракозова на Александра II, арестован и сослан в Вологодскую губернию (1867). В 1870 г. бежал из ссылки во Францию. Стал участником Парижской коммуны, вступил в I Интернационал, познакомился с К. Марксом и Ф. Энгельсом. В начале 80-х гг.

123


сблизился с партией «Народная воля». За несколько лет до смерти перестал сомневаться в возможности успеха российской социал-демократии. Скончался в Париже.

В 1858—1860 гг. П. Лавров проявил глубокий интерес к фило­софии: написал работы о Гегеле, «Очерки вопросов практической философии», вызвавшие обширную полемику, и др. На его ра­боту «Что такое антропология» Н.Г. Чернышевский откликнулся своим «Антропологическим принципом в философии». В ссылке П. Лавров создал самое известное произведение — «Исторические письма», где изложил свою историософскую концепцию. В соот­ветствии с субъективным методом ключевым пунктом развития общества он считал критическую личность. Свои социологические взгляды П. Лавров развил в середине 80-х гг. в книге «Социальная революция и задачи нравственности» (1884).

В базовом пособии учебного комплекса (раздел 2, введение) отмечено значение П.Л. Лаврова как одного из первых социологов, обосновавших активную роль личности в историческом процессе. Ниже приведена, с сокращениями, глава из этой книги.

Н.Л.

ЛИЧНОСТЬ И ОБЩЕСТВО*

Таким образом, вопрос нравственного прогресса личности усложняется вопросом отношения личности к прогрессу обществен­ных форм. И при этом приходится усвоить два положения:



Личность не может ни охранять свое достоинство, ни правильно развиваться вне удовлетворительных форм общественного строя.

Общественный строй не может быть удовлетворительным вне существования в его среде развитых личностей, проникнутых рацио­нальными убеждениями.

История представляет несколько фазисов в уяснении отношения личности к обществу, причем в этих последовательных фазисах это отношение устанавливалось различно.

При господстве обычая, при отсутствии выработки самых эле­ментарных нравственных понятий личность не ставила себе вовсе задачи развития, была вполне поглощена интересами общества, вне которых не могла ни мыслить, ни существовать, и бессознательное

* Цит. по: Лавров П.Л. Социальная революция и задачи нравственности. Гл. 4 // Лавров П.Л. Философия и социология. Избранные произведения в двух томах.М., 1965. Т. 2. С. 412—423. Цитируемый текст иллюстрирует содержание главы 5 второго раздела базового пособия учебного комплекса по общей социологии.

развитие ее было обусловлено общественными явлениями, в которых она участвовала. Несмотря на то что при подобном общежитии борь­ба внутри общества должна быть доведена до минимума, отсутствие в обществе личностей, действующих по убеждению и выработавших критическую мысль, делало невозможным удовлетворительное общежитие на этой ступени общественной эволюции.

С пробуждением критической мысли является противопо­ложение личности обществу; именно личности исключительной, наслаждающейся развитием, обществу, состоящему из большинства личностей, живущих по обычаю, доступных лишь низшим наслаж­дениям. Герой, пророк, законодатель, мудрец, философ выступают из массы, подчиненной обычной жизни, вырабатывают себе идеал исключительной нравственной жизни, не только независимой от жизни обычной, но весьма часто прямо противоположной ее идеа­лам, и пытаются развиваться независимо от окружающих их форм общественной жизни. Так как правильное развитие и даже поддер­жание личного достоинства невозможно для личности вне удовлет­ворительных форм общественного строя, то подобный нравственный идеал личности, уединяющей себя от интересов окружающего ее общества, оказался неосуществимым. Развитое меньшинство не могло при этом быстро расти численно, так как его идеал противо­речил реальным условиям всякого общежития...

Переживание обычая сохранило для большинства еще с доисто­рических времен представление об обязательности жизни в обществе и для общества. Реальные интересы не позволяли личности ото­рваться от общества. Поэтому при постоянной выработке в человеке критической мысли, рядом с противоположением, о котором только что было говорено и которое дошло окончательно до безобразного идеала отшельника, в более скромных, но более обширных сферах вырабатывалось все определеннее понимание взаимной зависимости между развитием личности и развитием общества, а отсюда и не­обходимость, для собственного развития, содействовать улучшению форм общества и историческому прогрессу...

Но эта необходимость прогрессивной общественной деятель­ности для личного развития оказалась не только результатом верного расчета для человека мыслящего, но и нравственною обязанностью для человека развитого. Личность стала сознавать, что она всем своим развитием обязана обществу, которое ее выработало, и что в то же время лишь она своею деятельностью может развивать общество и придавать ему более и более удовлетворительные формы. Переводя это сознание на язык этики, его можно выразить, во-первых, как




124

125


сознание права общества на то, чтобы деятельность личности была посвящена его развитию, и права личности направлять свои силы на это развитие; во-вторых, как сознание личностью обязанности отпла­тить обществу за то развитие, которым она ему обязана, и обязанности уплатить ему именно, содействуя его дальнейшему развитию...

Сделаться силою личность может, лишь сделавшись членом группы, которая поставила бы себе одну общую цель, скрепилась бы сознательною солидарностью общего убеждения и в своей коллек­тивной деятельности на общество все увеличивала бы число своих сторонников, как партия с определенной прогрессивной программой привлекала бы к себе все более сочувствующих во имя своего пони­мания задач, определенной эпохи и определенной страны, внушала бы остальному обществу все более уважения целесообразностью сво-ихдействий, силою своей организации и энергией своей борьбы про­тив всевозможных препятствий. Историческая роль прогрессивной партии, а вместе с тем и прогрессивная, нравственная роль личности, вошедшей в состав партии, определяется тою степенью понимания задач общественной связи вообще и потребностей данной эпохи в частности и тою энергиею целесообразной деятельности, которые проявляет партия борцов за будущее как коллективное целое.

Взглянем несколько подробнее нате условия, которые при этом выясняются для личности как личности развитой и стремящейся воплотить свое достоинство в деятельность, развивающую одно­временно ее, эту самую отдельную личность, и других людей, за которыми она признала равное с собою достоинство.

Как личность, проникнутая определенным нравственным иде­алом, осуществляемым в определенных формах общежития, она знает или верит, что осуществление этого идеала и этого общежития возможно лишь при энергической коллективной деятельности той общественной группы, в которую она, личность, вошла во имя сво­их убеждений и члены которой разделяют с нею ее убеждения и ее решимость воплотить их. Поэтому основную долю ее нравственной деятельности составляет солидарность с этими товарищами по разви­тию и по деятельности во имя этого развития. За этим тесным крутом стоят для развитой личности и другие члены партии; их приходится поддерживать, контролировать в их деятельности; им приходится уяснять идею, которой они взялись служить, постепенно выраба­тывая в себе понимание и энергию, опираясь преимущественно на организацию партии, в которую вощли. Вне пределов партии стоят, с одной стороны, возможные союзники в более близком или отдален­ном будущем, группы, или не выработавшие в себе надлежащего

понимания задач личного развития, общественной солидарности и исторического прогресса, или поставленные в невозможность вы­работать это понимание при данных условиях жизни. Их надо ста­раться сделать из союзников возможных союзниками действитель­ными. С другой стороны, стоят враги задачи, поставленной партией, враги, которых приходится принудить к уступкам или обессилить, с которыми приходится только бороться в данную минуту, и лишь впоследствии, после победы над ними, придется спросить себя: как отнестись к ним во имя требований справедливости и общечелове­ческого достоинства?

Из отношения развитой личности к ближайшим товарищам по убеждению вытекает первое дополнительное определение раз­витой личности: нравственное достоинство личности, борющейся за прогресс, осуществимо лишь с группой, разделяющей развитие лич­ности. Раз человек сознал, что люди этой группы — его товарищи по убеждению, он должен помнить, что их успех — это его успех; их сила — это его сила; расширение их нравственного значения — это рост его достоинства; жертвы, приносимые усилению, скреплению и расширению партии, — это жертвы, приносимые собственному усилению и достоинству. Всякое действие, которое обусловливало бы ненужный риск для людей партии, есть преступление для лично­сти, к ней принадлежащей. Всякое действие, колеблющее значение партии, подрывающее ее солидарную организацию, мешающее ей употреблять все свои силы на достижение общей цели и на борьбу против общих врагов, может быть оправдано лишь отступлением личности от нравственного и общественного идеала, до тех пор ей руководившего, или сознанием ею в себе и около себя достаточных сил, чтобы образовать новую партию, способную в данную минуту, при данных условиях, лучше осуществить тот же идеал; в противном случае это есть безнравственная измена собственному убеждению.

То обстоятельство, что прогрессивный идеал личной и обще­ственной нравственности может быть осуществлен лишь коллектив­ными силами, устраняет огромное затруднение, которое беспрестан­но представляется при стремлении к прогрессивной деятельности для личностей, сознающих в себе недостаток подготовленности, не­достаток вполне ясного понимания, куда идти и как действовать при данных условиях, и колеблющихся пред решением бросить все свои силы и всю жизнь в определенную форму общественной борьбы, для которой, может быть, у них не хватит сил и энергии. Для одинокого человека и среди сонного общества, где не определилась борьба пар­тий за лучшее будущее, это затруднение действительно громадно, и




126

127


немудрено, если из него вырабатываются лишь люди особенно энер­гичные. Менее сильных засасывает пошлость среды или они находят исход в самоубийстве, если оказываются не в состоянии примириться с какою-либо скромною полезною деятельностью, доступною, как выше сказано, всякому, но деятельностью, гораздо более важною в смысле сохранения на будущее традиции прогрессивных стремле­ний, чем своими непосредственными результатами. Но как только в обществе началась борьба за будущее и развернуты знамена партий, личности самой бессильной, самой неподготовленной нет основания колебаться. Если в ней проснулось отвращение от существующего зла и стремление к лучшему, то она может между знаменами борю­щихся партий выбрать то, которое ей кажется наиболее прогрессив­ным или хотя бы наиболее подготовляющим необходимые условия прогресса. К этому знамени она и должна приступить. Бессильная сама по себе в своем одиночестве, в своей неподготовленности, личность найдет в группе коллективную силу, совет для личной деятельности, пример для деятельности коллективной. Так как для группы, в которую она вступает, существенно важно иметь члена­ми людей, по возможности развитых и подготовленных, и в то же время настолько же важно воспользоваться наиболее целесообразно всеми личными силами группы, то указания более подготовленных и знакомых с делом товарищей могут быть единственно полезным руководством для новых сторонников прогрессивного дела. Конеч­но, везде встречаются и ошибки, и недостатки, но предоставленная самой себе неподготовленная личность сделает, вероятно, еще более ошибок, разовьет в себе еще большие недостатки. Конечно, иногда силы могут быть растрачены не совсем целесообразно, но, оставаясь одинокою, личность почти наверно истратит все свои силы даром или будет засосана трясиною общественной пошлости. Конечно, не все члены группы, в которую вступила личность, оправдают ее ожидания, но, признав, что общество нуждается в перестройке, что в нем присутствует зло, против которого следует бороться, всякий мыслящий человек должен заранее ожидать, что это самое зло вы­звало в личностях, входящих в состав общества, многочисленные недостатки, и в то же время должен помнить, что помимо личностей, как они суть, никакой прогресс невозможен. Раз признав, что данная группа, данная партия поддерживает передовое знамя и заключает представителей передовых стремлений, личности, еще колеблю­щейся, еще не уверенной в своих силах, остается один исход: отдать свои силы этой партии и руководствоваться ее советами.

Зигмунд Фрейд

Зигмунд Фрейд (1856-1939) — австрийский психиатр и психо­лог, основатель психоанализа. Он также оказал большое влияние на развитие социологии личности и социально-психологических учений о поведении масс.

В базовом пособии учебного комплекса по общей социологии (глава 4) кратко дана характеристика выдающегося вклада 3. Фрейда в раскрытие психологической структуры Я. Ниже помещен подраз­дел из двухтомного труда Фрейда «Я и Оно», который дает пред­ставление о базовых компонентах психоаналитического понимания структуры личности. Кроме того, в данном разделе Хрестоматии помещен фрагмент из работы Фрейда «Масса и первобытная орда», в котором с позиций психоанализа дается интерпретация массового поведения — она позволяет конкретнее понять природу массовых действий, обрисованных в базовом пособии (глава 6).



Н.Л.

Я И СВЕРХ-Я (Я-ИДЕАЛ)*

Если бы Я было только частью Оно, определяемой влиянием системы восприятия, только представителем реального внешнего мира в душевной области, все было бы просто. Однако сюда при­соединяется еще нечто.

В других местах уже были разъяснены мотивы, побудившие нас предположить существование некоторой инстанции в Я, диф­ференциацию внутри Я, которую можно назвать Я-идеалом или сверх-Я. Эти мотивы вполне правомерны. То, что эта часть Яне так прочно связана с сознанием, является неожиданностью, тре­бующей разъяснения.

Нам придется начать несколько издалека. Нам удалось осветить мучительное страдание меланхолика благодаря предположению, что в Я восстановлен утерянный объект, т.е. что произошла замена привязанности к объекту (Objektbesetzung) идентификацией. В то же время, однако, мы еще не уяснили себе всего значения этого про­цесса и не знали, насколько он прочен и часто повторяется. С тех

* Цит. по: Фрейд 3. Я и Оно // Фрейд 3. Психология бессознательного. Сост. М.Г. Ярошевский. М., 1989. С. 434-439. Опущены примечания, имеющие значение для специалистов. Цитируемый текст иллюстрирует содержание главы 4 второго раздела базового пособия учебного комплекса по общей социологии.


128

9-3033


129

пор мы говорим: такая замена играет большую роль в образовании Я, а также имеет существенное значение в выработке того, что мы называем своим характером.

Первоначально в примитивной оральной фазе индивида трудно отличить обладание объектом от идентификации. Позднее можно предположить, что желание обладать объектом исходит из Оно, кото­рое ощущает эротическое стремление как потребность. Вначале еще хилое Я получает от привязанности к объекту знание, удовлетворяется им или старается устранить его путем вытеснения. Если мы нужда­емся в сексуальном объекте или нам приходится отказаться от него, наступает нередко изменение Я, которое, как и в случае меланхолии, следует описать как внедрение объекта в Я; ближайшие подробности этого замещения нам еще неизвестны. Может быть, с помощью такой интроекции (вкладывания), которая является как бы регрессией к механизму оральной фазы, Я облегчает или делает возможным отказ от объекта. Может быть, это отождествление есть вообще условие, при котором Оно отказывается от своих объектов. Во всяком случае процесс этот, особенно в ранних стадиях развития, наблюдается очень часто; он дает нам возможность предположить, что характер Я является осадком отвергнутых привязанностей к объекту, что он содержит историю этих выборов объекта. Поскольку характер лич­ности отвергает или приемлет эти влияния из истории эротических выборов объекта, естественно наперед допустить целую шкалу сопро­тивляемости. Мы думаем, что в чертах характера женщин, имевших большой любовный опыт, легко найти отзвук их привязанностей к объекту. Необходимо также принять в соображение случаи одновре­менной привязанности к объекту и идентификации, т.е. изменения характера прежде, чем произошел отказ от объекта. При этом усло­вии изменение характера может оказаться более длительным, чем отношение к объекту, и даже, в известном смысле, консервировать это отношение. Другой подход к явлению показывает, что такое превращение эротического выбора объекта в изменение ^является также путем, каким Я получает возможность овладеть Оно и углубить свои отношения к нему, правда, ценой значительной уступчивости к его переживаниям. Принимая черты объекта, Я как бы навязывает Оно самого себя в качестве любовного объекта, старается возместить ему его утрату, обращаясь к нему с такими словами: «Смотри, ты ведь можешь любить и меня — я так похож на объект».

Происходящее в этом случае превращение объект-либидо в нарциссическое либидо, очевидно, влечет за собой отказ от сек­суальных целей, известную десексуализацию, а стало быть, своего

рода сублимацию. Более того, тут возникает вопрос, заслуживающий внимательного рассмотрения, а именно: не есть ли это обычный путь к сублимации, не происходит ли всякая сублимация посред­ством вмешательства Я, которое сперва превращает сексуальное объект-либидо в нарциссическое либидо с тем, чтобы в дальнейшем поставить, может быть, ему совсем иную цель? Не может ли это превращение влечь за собой в качестве следствия также и другие изменения судеб влечения, не может ли оно приводить, например, к расслоению различных слившихся друг с другом влечений? К этому вопросу мы еще вернемся впоследствии.

Хотя мы и отклоняемся от нашей цели, однако необходимо остановить на некоторое время наше внимание на объектных иден­тификациях Я. Если таковые умножаются, становятся слишком многочисленными, чрезмерно сильными и несовместимыми друг с другом, то они легко могут привести к патологическому результату. Дело может дойти до расщепления Я, поскольку отдельные идентифи­кации благодаря противоборству изолируются друг от друга и загадка случаев так называемой «множественной личности», может быть, заключается как раз в том, что отдельные идентификации попере­менно овладевают сознанием. Даже если дело не заходит так далеко, создается все же почва для конфликтов между различными иденти­фикациями, на которые раскладывается Я, конфликтов, которые в конечном итоге не всегда могут быть названы патологическими.

Как бы ни окрепла в дальнейшем сопротивляемость характера в отношении влияния отвергнутых привязанностей к объекту, все же действие первых, имевших место в самом раннем возрасте идентифи­каций будет широким и устойчивым. Это обстоятельство заставляет нас вернуться назад, к моменту возникновения ^-идеала, ибо за последним скрывается первая и самая важная идентификация инди­видуума, именно — идентификация с отцом в самый ранний период истории развития личности. Такая идентификация, по-видимому, не есть следствие или результат привязанности к объекту; она прямая, непосредственная и более ранняя, чем какая бы то ни было привя­занность к объекту. Однако выборы объекта, относящиеся к первому сексуальному периоду и касающиеся отца и матери, при нормальных условиях в заключение приводят, по-видимому, к такой идентифи­кации и тем самым усиливают первичную идентификацию.

Все же отношения эти так сложны, что возникает необходимость описать их подробнее. Существуют два момента, обусловливающие эту сложность: треугольное расположение Эдипова отношения и изначальная бисексуальность индивида.


130

131


Упрощенный случай для ребенка мужского пола складывается следующим образом: очень рано ребенок обнаруживает по от­ношению к матери объектную привязанность, которая берет свое начало от материнской груди и служит образцовым примером вы­бора объекта по типу опоры (Anlehnungstypus); с отцом же мальчик идентифицируется. Оба отношения существуют некоторое время параллельно, пока усиление сексуальных влечений к матери и осознание того, что отец является помехой для таких влечений, не вызывает Эдипова комплекса. Идентификация с отцом отныне принимает враждебную окраску и превращается в желание устра­нить отца и заменить его собой у матери. С этих пор отношение к отцу амбивалентно, создается впечатление, будто содержащаяся с самого начала в идентификации амбивалентность стала явной. «Амбивалентная установка» по отношению к отцу и лишь нежное объектное влечение к матери составляют для мальчика содержание простого, положительного Эдипова комплекса.

При разрушении Эдипова комплекса необходимо отказаться от объектной привязанности к матери. Вместо нее могут появиться две вещи: либо идентификация с матерью, либо усиление иденти­фикации с отцом. Последнее мы обыкновенно рассматриваем как более нормальный случай, он позволяет сохранить в известной мере нежное отношение к матери. Благодаря исчезновению Эдипова комплекса мужественность характера мальчика, таким образом, укрепилась бы. Совершенно аналогичным образом Эдипова уста­новка маленькой девочки может вылиться в усиление ее иденти­фикации с матерью (или в появлении таковой), упрочивающей женственный характер ребенка.

Эти идентификации не соответствуют нашему ожиданию, так как они не вводят оставленный объект в Я; однако и такой исход возможен, причем у девочек его наблюдать легче, чем у мальчиков. В анализе очень часто приходится сталкиваться с тем, что маленькая девочка, после того как ей пришлось отказаться от отца как любов­ного объекта, проявляет мужественность и идентифицирует себя не с матерью, а с отцом, т.е. с потерянным объектом. Ясно, что при этом все зависит от того, достаточно ли сильны ее мужские задатки, в чем бы они ни состояли.

Таким образом, переход Эдиповой ситуации в идентификацию с отцом или матерью зависит у обоих полов, по-видимому, от относительной силы задатков того или другого пола. Это один способ, каким бисексуальность вмешивается в судьбу Эдипова комплекса. Другой способ еще более важен. В самом деле, возникает впечатление,

что простой Эдипов комплекс вообще не есть наиболее частый случай, а соответствует некоторому упрощению или схематизации, которая практически осуществляется, правда, достаточно часто. Более подробное исследование вскрывает в большинстве случаев более полный Эдипов комплекс, который бывает двояким, позитивным и негативным, в зависимости от первоначальной бисексуальности ребенка, т.е. мальчик находится не только в амбивалентном отношении к отцу и останавливает свой нежный объектный выбор на матери, но он одновременно ведет себя как девочка, проявляет нежное женское отношение к отцу и соответствующее ревниво-враждебное к матери. Это вторжение бисексуальности очень осложняет анализ отношений между первичными выборами объекта и идентификациями и делает чрезвычайно затруднительным понятное их описание. Возможно, что установленная в отношении к родителям амбивалентность должна быть целиком отнесена на счет бисексуальности, а не возникает, как я утверждал это выше, из идентификации вследствие соперничества.

Я полагаю, что мы не ошибемся, если допустим существование полного Эдипова комплекса у всех вообще людей, а у невротиков в особенности. Аналитический опыт обнаруживает затем, что в известных случаях та или другая составная часть этого комплекса исчезает, оставляя лишь едва заметный след, так что создается ряд, на одном конце которого стоит позитивный комплекс, на другом конце — обратный, негативный комплекс, в то время как средние звенья изображают полную форму с неодинаковым участием обоих компонентов. При исчезновении Эдипова комплекса четыре со­держащихся в нем влечения сочетаются таким образом, что из них получается одна идентификация с отцом и одна с матерью, причем идентификация с отцом удерживает объект-мать позитивного ком­плекса и одновременно заменяет объект-отца обратного комплекса; аналогичные явления имеют место при идентификации с матерью. В различной силе выражения обеих идентификаций отразится не­равенство обоих половых задатков.

Таким образом, можно сделать грубое допущение, что в ре­зультате сексуальной фазы, характеризуемой господством Эдипова комплекса, в Я отлагается осадок, состоящий в образовании обеих названных, как-то согласованных друг с другом идентификаций. Это изменение Я сохраняет особое положение: оно противостоит прочему содержанию Я в качестве Я-идеала или сверх-Я.

Сверх-Яне является, однако, простым осадком от первых вы­боров объекта, совершаемых Оно, ему присуще также значение энергичного реактивного образования по отношению к ним. Его от-




132

133


ношение к Я не исчерпывается требованием «ты должен быть таким же (как отец)», оно выражает также запрет: «Таким (как отец) ты не смеешь быть, т.е. смеешь делать все то, что делает отец; некоторые поступки остаются его исключительным правом». Это двойное лицо Я-идеала обусловлено тем фактом, что сверх-# стремилось вытеснить Эдипов комплекс, более того — могло возникнуть лишь благодаря этому резкому изменению. Вытеснение Эдипова комплекса было, очевидно, нелегкой задачей. Так как родители, особенно отец, осознаются как помеха к осуществлению Эдиповых влечений, то инфантильное Янакопляло силы для осуществления этого вытеснения путем создания в себе самом того же самого пре­пятствия. Эти силы заимствовались им в известной мере у отца, и такое позаимствование является актом, в высшей степени чреватым последствиями. Сверх-Я сохранит характер отца, и чем сильнее был Эдипов комплекс, чем стремительнее было его вытеснение (под влиянием авторитета, религии, образования и чтения), тем строже впоследствии сверх-# будет властвовать над Я как совесть, а может быть, и как бессознательное чувство вины. Откуда берется сила для такого властвования, откуда принудительный характер, принимающий форму категорического императива, — по этому поводу я еще выскажу в дальнейшем свои соображения.

Сосредоточив еще раз внимание на только что описанном воз­никновении сверх-#, мы увидим в нем результат двух чрезвычайно важных биологических факторов: продолжительной детской бес­помощности и зависимости человека и наличия у него Эдипова комплекса, который был сведен нами даже к перерыву развития либидо, производимому латентным периодом, т.е. к двукратному началу половой жизни. Это последнее обстоятельство является, по-видимому, специфически человеческой особенностью и составляет, согласно психоаналитической гипотезе, наследие того толчка к куль­турному развитию, который был насильственно вызван ледниковым периодом. Таким образом, отделениесверх-ЯотЯнеслучайно, оно отражает важнейшие черты как индивидуального, так и родового раз­вития и даже больше: сообщая родительскому влиянию длительное выражение, оно увековечивает существование факторов, которым обязано своим происхождением.

Несчетное число раз психоанализ упрекали в том, что он не ин­тересуется высшим, моральным, сверхличным в человеке. Этот упрек несправедлив вдвойне — исторически и методологически. Истори­чески — потому что психоанализ с самого начала приписывал мо­ральным и эстетическим тенденциям в Я побуждение к вытеснению,

методологически — вследствие нежелания понять, что психоанали­тическое исследование не могло выступить, подобно философской системе, с законченным сводом своих положений, но должно было шаг за шагом добираться до понимания сложной душевной жизни пу­тем аналитического расчленения как нормальных, так и аномальных явлений. Нам не было надобности дрожать за сохранение высшего в человеке, коль скоро мы поставили себе задачей заниматься изуче­нием вытесненного в душевной жизни. Теперь, когда мы отважива­емся подойти, наконец, к анализу Я, мы так можем ответить всем, кто, будучи потрясен в своем нравственном сознании, твердил, что должно же быть высшее в человеке: «Оно несомненно должно быть, но Я-идеал или сверх-Я, выражение нашего отношения к родителям, как раз и является высшим существом. Будучи маленькими детьми, мы знали этих высших существ, удивлялись им и испытывали страх перед ними, впоследствии мы приняли их в себя самих».

#-идеал является, таким образом, наследником Эдипова ком­плекса и, следовательно, выражением самых мощных движений Оно и самых важных судеб его либидо. Выставив этот идеал, Я су­мело овладеть Эдиповым комплексом и одновременно подчиниться Оно. В то время как ^является преимущественно представителем внешнего мира, реальности, сверх-Я выступает навстречу ему как поверенный внутреннего мира, или Оно. И мы теперь подготовлены к тому, что конфликты между Я и Я-идеалом в конечном счете отразят противоречия реального и психического, внешнего и внутреннего миров.

Все, что биология и судьбы человеческого рода создали в Оно и закрепили в нем, — все это приемлется в Я в форме образования идеала и снова индивидуально переживается им. Вследствие истории своего образования Я-идеал имеет теснейшую связь с филогенети­ческим достоянием, архаическим наследием индивидуума. То, что в индивидуальной душевной жизни принадлежало глубочайшим слоям, становится благодаря образованию Я-идеала самым высоким в смысле наших оценок достоянием человеческой души. Однако тщетной была бы попытка локализовать Я- идеал, хотя бы только по примеру Я, или подогнать его под одно из тех сравнений, при помощи которых мы пытались наглядно изобразить отношение Я и Оно.

Легко показать, что Я-идеал соответствует всем требованиям, предъявляемым к высшему началу в человеке. В качестве заме­стителя страстного влечения к отцу оно содержит в себе зерно, из которого выросли все религии. Суждение о собственной недостаточ­ности при сравнении Я со своим идеалом вызывает то смиренное


134

135


религиозное ощущение, на которое опирается страстно верующий. В дальнейшем ходе развития роль отца переходит к учителям и ав­торитетам; их заповеди и запреты сохраняют свою силу в Я-идеале, осуществляя в качестве совести моральную цензуру. Несогласие между требованиями совести и действиями Я ощущается как чувство вины. Социальные чувства покоятся на идентификации с другими людьми на основе одинакового ^-идеала.

Джордж: Герберт Мид

Джордж Герберт Мид (1863—1931) родился в штате Массачусетс в семье профессора теологии. После получения степени бакалавра в 1883 г. в Оберлин-колледже (штат Огайо) работал школьным учителем, инспектором железнодорожных компаний, частным учителем. В возрасте 24 лет продолжил высшее образование в Гар­варде, а затем в Германии в университетах Лейпцига и Берлина. Изучал философию и социальную психологию. После возвращения в США некоторое время работал преподавателем Мичиганского университета, а с 1894 г. по приглашению Джона Дьюи работает в Чикагском университете. В этом же университете работает в это время и В. Томас. Д. Мид тесно связан с Чикагской школой в со­циологии. Он много времени уделяет муниципальной политике, с 1912 г. член Совета директоров, а в 1919 г. Президент «Чикагского городского клуба». В 1909—1919 гг. — вице-президент Лиги защиты иммигрантов.

Лекционная деятельность оказалась главной сферой приложе­ния сил человека, который, по словам одного из его биографов, «был самым оригинальным мыслителем в области философии Америки среди последних поколений». В своих лекциях Д.Г. Мид разрабаты­вал прежде всего вопросы социальной психологии, теории личности, межличностной коммуникации. Мид называл себя социальным бихевиористом, хотя в истории американской общественной мысли он занял место основоположника символического интеракционизма. Идеи Мида получили посмертное признание благодаря тому, что его бывшие ученики издали курс его лекций под общим названием "Mind, Self, and Society" («Разум, Самость и общество», 1934).

Одна из главных идей Мида заключается в том, что самосознание личности как отдельного человека складывается в процессе ее взаи­модействия с другими людьми. Причем каждый акт взаимодействия порождает в данной личности («Я») процесс внутреннего диалога с самим- собою («Me»). Так возникает то, что у Мида называется

«самость» («Self»). При этом внутренний диалог, оказывающий определяющее воздействие на восприятие и оценку ситуации данной личностью, строится с учетом существования позиции «Генерализи­рованного (обобщенного) Другого». Эти четыре категории — I, Me, Self, Generalized Other (Я, Внутреннее Я, Самость, Обобщенный Другой) — стали ключевыми понятиями социальной психологии Д. Мида, оказавшими огромное воздействие на формирование символического интеракционизма как одного из доминирующих направлений современной социологии.

В Хрестоматию мы включили отрывок из четвертого раздела книги Дж. Мида, в котором рассматривается «Общество», — после того, как автором рассмотрены «Разум» и «Самость». Отрывок дает представление о том, какое место занимает образ Обобщенного Другого во всякой человеческой коммуникации, и прежде всего в формировании и действиях организации людей. Он служит одним из источников положений о соотношении личности и общества, ко­торые излагаются в главе 4 базового пособия учебного комплекса.

А.З.

ВОСПРИЯТИЕ «ДРУГОГО»*


  1   2   3   4   5   6   7

  • ЛИЧНОСТЬ И ОБЩЕСТВО*
  • Зигмунд Фрейд
  • Джордж: Герберт Мид