Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Сто восемь минут…




страница2/4
Дата06.01.2017
Размер1.16 Mb.
1   2   3   4

Предполагали, что автором был полковник медицинской службы Абрам Генин, но были и уточнения, что часы оказались не на задней лапе Чернушки, а на ее попонке, и что пришила их медик Адиля Котовская, по всей вероятности, именно поэтому еще на одного человека состав группы медиков не уменьшился…

Государственная комиссия приняла решение готовить к пуску следующий корабль. Он должен был полностью повторить программу предыдущего полета. План подготовки оставался тем же.


В какой-то мере неожиданностью оказался для нас, хотя мы этого чуть не каждый день ждали, прилет группы будущих космонавтов. С ними был Евгений Анатольевич Карпов. Встретились.

– Ну, как космодром? Понравился?

– Это ты меня спрашиваешь?

– Да не тебя, твоим подчиненным как? Они-то впервые здесь.

– Да что тебе сказать – одно у них на устах: «Вот это да-а!» «Ну и здорово!» А когда в монтажный корпус пришли и ракету вместе с кораблем впервые увидали, так вообще дар речи потеряли. Но знаешь, о чем заговорили? «А ведь надоело ей, красавице, все собачек да собачек возить, пора и за серьезные дела браться».

– Все это хорошо, но ты мне скажи, они про неудачи и аварии, которые в прошлом году были, знают?

Карпов задумался, лицо его посерьезнело.

– Это сложный вопрос, надеюсь, ты сам понимаешь, они – военные летчики. Хотя и не воевали. Знают и про аварии, и про то, что полет в космос не прогулка. Знают. Говорил я им про это.

– И как они прореагировали?

– Ты знаешь, разговор был вскоре после тех аварий. Не шутка – шесть подряд. Во-первых, они сразу же потребовали, чтобы я им сказал, как себя чувствует Королев.

– Ты еще и о тех четырех знаешь? О «Марсах» и «Венерах»?

– Знаю... Я сказал ребятам: «Он очень сильно все это переживает». И тогда Гагарин с Быковским тут же заявили: «Едем немедленно к нему! Его надо успокоить!»

– И поехали?

– Конечно. А ты и не знал? Главный тогда подробно рассказал о причинах аварий и о том, какие меры приняты для повышения безопасности, хотя и не отрицал, что стопроцентной гарантии никто дать не может. В общем, был настоящий мужской разговор...


На следующий день будущие космонавты зашли в комнату в монтажном корпусе, где медики готовили к полету очередную «пассажирку». С ними был и прилетевший генерал-лейтенант авиации Николай Петрович Каманин. Его я узнал сразу, хотя встретился с ним впервые: опять вспомнилось детство, 1934 год. «Челюскин». Весь мир тогда следил за героями-летчиками, прорывавшимися к далекой льдине на выручку попавшим в беду полярникам. Короче – я был Каманиным. И я «спасал» челюскинцев... Мог я встретиться с Каманиным и в июне 1945 года на Красной площади в Москве. На Параде Победы мы были в одной «коробке» Второго Украинского фронта. Но не пришлось... И вот теперь Николай Петрович Каманин…Космос… «Восток»…

Вспомнилось и другое…Великая Отечественная. 1943 год. Ожесточенные бои на Харьковщине, освобождение городов многострадальной Украины. Наш корпус действовал в составе знаменитой 38-й армии, которой командовал талантливый полководец генерал-полковник Кирилл Семенович Москаленко. Знали мы, что командовал он и 1-й танковой, и 1-й гвардейской армиями, а потом снова 38-й на юго-западном направлении… А в 1961-м маршал Москаленко был главнокомандующим ракетными войсками, членом Государственной комиссии по пуску «Востока».

Судьбе угодно было, чтобы в моей жизни случились эти встречи и с генералом Каманиным, и, маршалом Москаленко через много лет на космодроме. И я благодарен судьбе за это.

Даже парой слов перекинуться с пришедшими не удалось, меня срочно вызвали в зал, где шли испытания корабля. Только потом, позже, рассказал мне Марк Галлай о том, что произошло в тот день. Оказывается, у очередной космической путешественницы была кличка «Удача». Кто-то из чиновного руководства возразил: «Как можно с такой кличкой ей лететь в космос? Не будет ли это истолковано превратно?».

Один из присутствующих в комнате заметил, что неужели кличка может отражать корни наших успехов в космосе? «И тогда мелькнула у меня мысль, – говорил Галлай, – а не назвать ли нам собачку «Коллективный подвиг советских рабочих, инженеров и ученых» – коротко и мило. Высказал ли он свой вариант вслух, он старался не вспоминать. Очевидно его «конструктивное» предложение не получило поддержки. Однако идея переименовать «Удачу» была принята. Посовещавшись, летчики заявили, что по общему мнению, собачку следует назвать «Звездочка». Так и было решено.

21 марта подготовка корабля была закончена. 25 марта – старт. Корабль вышел на орбиту. Полученные данные свидетельствовали о том, что и на этот раз все прошло строго по программе. Спуск и посадка в намеченном районе. «Звездочка» перенесла все космические невзгоды стойко и мужественно.

И вот тогда, только тогда подошли к основному, к главному – человек!

Да, Королев, не сворачивая ни на шаг в сторону, шел к заветной цели – создать космический корабль для полета человека в космос. Уверен, что благодаря его настойчивости и упорству, энергии и мужеству это свершилось в 1961 году. Именно в 1961-м хотя было очень много сторонников того, чтобы отложить это событие на более отдаленные времена. Королев не побоялся взять на себя огромную ответственность за подготовку и осуществление этого полета. Он оправдал доверие, оказанное ему. Он это смог...

Да, на пороге космоса встал человек, воплотивший многовековые мечты, опыт, труд, мысли сотен ученых, тысяч инженеров, летчиков, испытателей шагнуть в неведомое. Что давало право на такой шаг? Десятки, сотни, тысячи экспериментов в лабораториях ученых и исследователей, десятки запусков ракет с обширным планом медико-биологических исследований, полеты космических кораблей-спутников, принятые меры повышения надежности всего того, что было создано для такого ответственного шага.

Был создан и проверен сложнейший наземный комплекс специального связного и командного оборудования – сеть станций, оснащенных радиолокационными, радиотелеметрическими, связными, телевизионными и радиокомандными средствами. Коллективы Леонида Ивановича Гусева, Юрия Сергеевича Быкова, Алексея Федоровича Богомолова, Михаила Сергеевича Рязанского все свои силы, уменье, талант вложили в создание этих средств. С их помощью могли производиться точнейшие измерения параметров орбиты космического корабля, состояние его систем. Телевидение и системы связи позволяли наблюдать космонавта и поддерживать с ним двухстороннюю радиосвязь.

Для управления работой наземных станций был создан особый командный пункт, куда по автоматизированным линиям связи поступала вся принимаемая с корабля информация. Обработка результатов орбитальных измерений производилась в вычислительных центрах, оборудованных современными электронно-вычислительными машинами.

Наша ракетная техника к 1961 году приобрела достаточный опыт в создании автоматических устройств, обеспечивавших безотказную подготовку на старте, запуск и полет по расчетной траектории. Конструкторы научились решать задачи обеспечения полета многоступенчатых ракет, где каждая ступень – сложнейший автомат, решать задачи обеспечения орбитального полета, спуска и приземления кораблей.

Техника была готова «принять в свои руки» человека. Готова… Но ведь всего три года прошло с того дня, когда в космос поднялся первый в мире искусственный спутник Земли. В 1960 году в СССР было 9 попыток пусков в космос, две к Луне, две к Марсу, пять с космическими кораблями-спутниками. Только в трех из девяти аппараты были выведены в космос и только в одной задача была решена.

Шесть неудач по вине ракет-носителей, одна из-за споров управленцев при полете 1-КП и одна из-за системы управления при торможении корабля в процессе спуска.

Статистика была непростой. Выводы могли быть разными…
Но достаточно ли мы были знакомы с пространством, в которое должен был попасть человек, со средой, где будет летать корабль? До 1957 года ученые очень мало знали о космосе. Первые искусственные спутники и лунные автоматические станции значительно расширили эту область знаний, хотя оставалось еще много неизвестного. Космические лучи…метеоритная опасность…радиационные пояса Земли…

Ждали сюрпризов и от невесомости – состояния, совсем непонятного в то время. В наземных условиях этого состояния добивались на летающих по определенным траекториям реактивных самолетах, но только на несколько десятков секунд. А как эта невесомость скажется на человеке при более длительном воздействии? Прогнозы теоретиков в то время были неутешительными…


В правом коридоре первого этажа, где находились бытовки монтажно-испытательного корпуса – стук молотков, запах свежей краски.

И военные, и гражданские – наши и смежники – готовились к приему «хозяев». В одной из комнат собрали всю мягкую мебель и прочую немудреную утварь, которую удалось найти космодромному начальству – это была комната отдыха космонавтов. Будто будет у них свободное время для этого! Рядом – «кресловая». В ней царство Федора Востокова, со всей его техникой и испытательным оборудованием. Здесь готовили кресло космонавта со всеми его хитрыми устройствами перед тем, как отдать для установки в кабину спускаемого аппарата. Дальше «скафандровая» – потом именно там помогали Гагарину облачаться в космические доспехи – скафандр.

Самого корабля на космодроме еще не было. Ждали его прибытия со дня на день.

Сергей Павлович нервничал. Встретив меня в проходе зала, он становился и вполголоса, не поворачиваясь ко мне, а глядя в стену, сказал:

– Ваш заместитель, Фролов, серьезный человек? Да вообще что они там думают? Решили «Восток» на космодром по частям присылать? Что это такое?

Естественно, я на эти вопросы ответить не мог. Да пожалуй, Сергей Павлович и не ожидал от меня ответа. За день до этого я говорил по ВЧ с Женей Фроловым. Он жаловался, что очень трудно. Хотели сделать все как можно лучше, но в самый последний момент, когда корабль был уже собран и оставалась последняя операция – проверка антенного тракта, а для этого корабль подвешивался в самом высоком пролете цеха на капроновых канатах, и вот… короткое замыкание. Закон подлости! Стали искать. Разобрали чуть ли не половину корабля, а то подлое замыкание возьми и пропади! Так и не могли понять, что было причиной. Решили заменить полностью весь тракт. А на это нужно время. Вот поэтому спускаемый аппарат немного задержался. К вечеру с аэродрома привезли только половину корабля – приборный отсек. Это и было причиной взволнованности Королева.

В общем-то ничего страшного не случилось. И с приборным отсеком можно было поработать. Так и решили. Первые сутки испытаний прошли. Замечаний не было.

Под вечер, считая, что все будет в полном порядке, я вышел из зала и пошел в «кресловую». Востоков со своими помощниками готовили какие-то приборы к последним проверкам. С разрешения Федора я сел в технологическое кресло, предназначавшееся не для полета, а для наземных проверок.

Приятно почувствовать себя космонавтом, черт возьми! Хоть на Земле в космическом кресле посидеть. Разговор у нас с Федором шел мирный, спокойный. Говорили, кажется, о проблемах катапультирования. И вдруг… дверь в «кресловую» резко распахнулась, и в нее влетел, не вошел, а именно влетел Сергей Павлович. На долю секунды остановившись, он обвел комнату глазами и, как лавина, обрушился на меня:

– Вы, собственно, что здесь делаете? Отвечайте, когда вас спрашивают!!!

Я не нашелся, что ответить. Люди замерли. У многих, очевидно, появилось желание незаметно раствориться, исчезнуть.

– Почему вы не в зале? Вы знаете, что там происходит? Да вы хоть что- нибудь знаете и вообще отвечаете за что-нибудь или нет?

Зная, что возражать и оправдываться в момент, когда Главный «заведен», бесполезно, я молчал.

– Так вот что – я отстраняю вас от работы, я увольняю вас! Мне не нужны такие помощники. Сдать пропуск – и к чертовой матери, пешком по шпалам!!!

Хлопнув дверью он вышел. Минута…две…Присутствовавшие в комнате постепенно стали оживать. Послышались вздохи. Подняв голову, я увидел сочувствовавшие взгляды.

Да, Сергей Павлович бывал чрезмерно резковат и крут, порой несправедлив, но отходчив. Пропуск я, конечно, сдавать не пошел. В монтажном зале чувствовалось, что и там пронеслась буря со штормом баллов в десять. «Вырванные с корнем» виновные, растрепанные, с красными лицами, молча стояли около приборного отсека. Мы без слов поняли друг друга. Им тоже досталось на всю железку. Не исключено, что среди них тоже был не один «уволенный».

Оказалось, что Королев «завелся» из-за дефекта, обнаруженного в одном из клапанов системы ориентации. Что-то он не очень четко «фыркал». Это вылезло только что, и я, естественно, не знал об этом. Решили «выкинуть мух вместе с котлетами» – клапан просто заменили, а виновного отправили в лабораторию на исследование.

Спускаемый аппарат прилетел на следующее утро. Следом за ним прибыло и пополнение наших испытательских рядов. Прилетел и Евгений Фролов. Это было очень кстати. Только от своего зама, пожалуй, я мог узнать все тонкости подготовки корабля на заводе. Сразу поговорить не удалось. Евгению нужно было оформиться – получить место в гостинице, пропуск и все необходимое. Но к вечеру мы встретились.

– Ну и хитрый же ты,– начал он, блеснув стеклами очков. – Уехал, меня бросил, а сам здесь загораешь…

– Загораю, это ты верно подметил. Чуть не сгорел… Ну ладно, расскажи как там крутились?

– Крутились, будь здоров, дорогой! Ваша-то первая сборная здесь, а корабль-то какой? Сам понимаешь. Печенкой чувствовали каждый болтик. Не для манекена ведь собирали, но без «бобов» не обошлось. Про антенные дела я тебе по телефону докладывал, думаешь приятно нам было?

– Да-а… И Сергей Палыч здесь нервничал. Я пытался ему сказать, да где там. Ты его знаешь.

– Знаю. Еще разок пришлось «познакомиться».

– Это когда же?

–А вот когда ему Турков Роман Анисимыч о посылке корабля по частям докладывал. Мы были в кабинете Главного на ВЧ-аппарате. Роман Анисимыч начал докладывать, но вскоре замолчал, только краснел и слушал. А потом молча передал трубку Чертоку. Тот только половину фразы произнес и тоже в режим приема перешел. Потом мне трубку передал. Сергей Палыч, видно, не кончил говорить, и конец его фразы мне пришлось выслушать. А она как раз и предназначалась вашему покорному заму, дорогой мой начальник! Ну, не прямо, а через Бориса Евсеича. А попала-то прямо. Пришлось мне сказать, что я сам все хорошо слышу. Сергей Палыч осекся на секунду, а потом говорит: «Ну и хорошо, что сами слышите. По крайней мере, без искажений». Может мне заявление подавать – по собственному желанию, а?

– По собственному? Не спеши. Я раз подал. Его Сергей Палыч взял, в свой сейф запер и сказал, что отдаст его мне когда-нибудь потом, через несколько лет. Было такое. Не советую. Если надо, он сам уволит. Меня вчера уволил: «Пешком по шпалам!» Но знаешь, говорят, что кого он не увольнял тут, тот плохо работает. Ну ладно, давай делом заниматься. Скобу для люка привез? Помнишь, я просил?

– Скобу не успели. Щиток полукруглый привез – низ люка на старте прикрывать. И то в спешке его делали – окрасить как следует некогда было. Чтобы не затерялся на складе, на нем твою фамилию краской написали.

Несколько дней назад я сообщил на завод о том, что срочно нужно изготовить специальную ручку-скобу. Она намного бы облегчила посадку космонавта в кресло на старте. К старту ее, конечно, прислали бы, но по плану на завтра была намечена тренировочная посадка в корабль здесь, в монтажном корпусе.

Часов в одиннадцать в монтажный зал зашел Королев и подойдя к группе испытателей, спросил, как мы готовы к завтрашним тренировкам. На меня, как мне казалось, он смотрел не как на уволенного. Очень не хотелось огорчать его злополучной скобой, но делать было нечего, пришлось сказать. Главный сверкнул глазами, но без особого раздражения пробурчал:

– Выговор за эту скобу вам обеспечен!

Что было потом… Рядом был Марк Галлай. В своих воспоминаниях о тех днях он писал:

«…Были споры, были взаимные претензии, многое было… И кроме всего прочего был большой спрос на юмор, на шутку, на подначку. Даже в положениях, окрашенных, казалось бы, эмоциями совсем иного характера.

За несколько дней до пуска «Востока» Королев с утра явился в монтажно-испытательный корпус космодрома, где собирался и испытывался корабль, и учинил очередной разнос ведущему конструктору космического корабля – человеку, в руках которого сосредотачивались все нити от множества взаимодействующих, накладывающихся друг на друга, пересекающихся дел по разработке чертежей, изготовлению и вот теперь уже подготовке корабля к пуску… В дни подготовки к пуску первого «Востока» О.Г. Ивановский, по моим наблюдениям, из монтажно-испытательного корпуса вообще не уходил. Во всяком случае, в какое бы время суток я там ни появлялся, ведущий конструктор, внешне спокойный, деловитый и даже пытающийся (правда, с переменным успехом) симулировать неторопливый стиль работы, был на месте.



Королев учинил ему разнос, каковой закончил словами: «Я увольняю вас! Все! Больше вы у нас не работаете…» «Хорошо, Сергей Павлович», миролюбиво ответил Ивановский. И продолжал заниматься своими делами. Часа через два или три Главный снова навалился на ведущего конструктора за то же самое или уже за какое-то другое действительное или мнимое упущение: «Я вам объявляю строгий выговор!» Ивановский посмотрел на Главного и невозмутимо ответил: «Не имеете права».

От таких слов Сергей Павлович чуть не задохнулся. Никто – ни гражданский, ни военный – на космодроме и в радиусе доброй сотни километров вокруг не осмеливался заявлять ему что-либо подобное. «Что?! Я не имею права? Я?…Почему же это, интересно бы знать?» «Очень просто: я не ваш сотрудник. Вы меня сегодня утром уволили».

Последовала долгая пауза. Потом Королев вздохнул и жалобным, каким-то неожиданно тонким голосом сказал: «Сукин ты сын…» – и первым засмеялся.

И работа пошла дальше… До полета Гагарина осталось пять-шесть дней».
Я, как помню, после слов «Сукин ты сын…» последовали слова: «Ну, купил! Ладно, старина, не обижайся. Это тебе так, авансом, чтобы быстрее вертелся. А скоба чтоб завтра к девяти ноль-ноль была. Где достанешь, меня не касается».

Скобу к 9-00 сделали в местной мастерской.


Еще перед прилетом на космодром шестерка будущих космонавтов доказала авторитетной комиссии, что месяцы подготовки не прошли даром. Экзамены были сданы. Обещание «закатить двойку» кому-нибудь Сергею Павловичу выполнить не удалось. Но помимо специальных знаний и приобретенных навыков комиссия тщательно рассмотрела и подробные психофизиологические данные каждого из шести. Решение: все шестеро хорошо подготовлены к первому полету.

Однако требовалось выбрать двоих: первого и дублера. И вот тогда с учётом не только всего предусмотренного, но и непредусмотренного – максимального количества положительных человеческих свойств, в том числе таких, как личное обаяние, доброта, способность сохранять эти качества в любых ситуациях, были названы два первых кандидата: Гагарин, Титов.

Авторитетная комиссия в аттестации Юрия Гагарина записала:

«Любит зрелища с активными действиями, где превалирует героика, стремление к победе, дух соревнования. В спортивных играх занимает место инициатора, вожака, капитана команды. Как правило, здесь играют роль его воля к победе, выносливость, целеустремленность, ощущение коллектива. Любимое слово – работать. На собраниях вносит дельные предложения. Постоянно уверен в себе, в своих силах. Уверенность всегда устойчива. Его очень трудно, по существу, невозможно вывести из состояния равновесия. Настроение обычно немного приподнятое, вероятно, потому, что у него юмором, смехом до краев полна голова. Вместе с тем трезво-рассудителен. Наделен беспредельным самообладанием. Тренировки переносит легко, работает результативно. Развит весьма гармонично. Чистосердечен. Чист душой и телом. Вежлив, тактичен, аккуратен до пунктуальности. Любит повторять: «Как учили!» Скромен. Смущается, когда «пересолит» в своих шутках. Интеллектуальное развитие высокое. Прекрасная память. Выделяется среди своих товарищей широким объемом активного внимания, сообразительностью, быстрой реакцией. Усидчив. Тщательно готовится к занятиям и тренировкам. Уверенно манипулирует формулами небесной механики и высшей математики. Не стесняется отстаивать точку зрения, которую считает правильной. Похоже, что знает жизнь больше, нежели некоторые его друзья. Отношения с женой нежные, товарищеские».

А кто мог знать сына лучше чем его мать? Анна Тимофеевна о Юре говорила так:

«…Юраша был очень веселый! Редко злился и не любил ссор. Наоборот, шуткой и смехом всех мирил. И его все любили за это. Посмотрите на Юрины фотографии. Лицо у него всегда счастливое. Этим он особенно и приятен…»
***
На столах в «скафандровой» лежали два подготовленных комплекта «доспехов», точь-в-точь таких, в которых предстояло лететь Гагарину, или его дублеру. Чтобы случайно не повредить летных скафандров, все тренировочные работы проводили в запасных.

Первому предложили одеться Гагарину. Федор Анатольевич очень внимательно следил за этой весьма не простой процедурой – все надо было делать быстро, четко. Каждый этап одевания был тщательно продуман и предварительно оттренирован.

Посмотрел я на эту процедуру, и пошел в монтажный зал проверить все ли готово к той самой тренировочной посадке в корабль с помощью той самой злополучной «скобы».

«Восток» во всем своем величии стоял на высокой подставке, ярко освещенный мощными светильниками, любезно данными нам «на прокат» кинооператорами Центрнаучфильма, которые незамедлительно приехали на космодром, как только это им разрешили. (Кстати, это была единственная киногруппа, снимавшая подготовку и пуск «Востока», и ее блестящий оператор Владимир Суворов. Ни одного фотографа на космодроме не было. (Строжайшая государственная тайна!!!) Для истории в тот день и остались только те кадры, которые вошли в видоискатель суворовской кинокамеры.)

Поскольку корабль стоял довольно высоко, и, учитывая, что в скафандре человеку забираться по стремяночке к люку кабины будет нелегко, «наземщики» соорудили небольшой лифт – подъемную площадочку. Только-только мы успели проверить его работу, прокатившись по паре раз вверх и вниз, как в дверях зала показались две неуклюжие ярко-оранжевые белоголовые фигуры. За ними целая свита в халатах.

Чуть обогнав остальных Королев догнал Гагарина, и взяв его под руку говорил, очевидно, что-то смешное, так как и Юрий и шедший рядом Герман Титов еле сдерживали смех. Я подошел к ним.

– Так вот, порядок принимаем следующий,– Сергей Павлович посмотрел на корабль,– первым садится Юрий Алексеевич. Вы и Федор Анатольевич Востоков ему помогаете. Больше никого. Ясно? Потом, когда космонавт сядет, можно будет поднять медика, связиста и телевизионщика – вообще всех, кого сочтете нужным. Только не злоупотребляйте. Понятно? После Юрия Алексеевича будет садиться Герман Степанович. У вас все готово? Ну, добро! Все их замечания запишите, потом разберем. Действуйте!

Вокруг собралось довольно много зрителей (смотреть можно, мешать нельзя!). Прутики-стойки, соединенные белой ленточкой из стеклоткани, отгораживали площадку, где стоял «Восток».

Пять секунд подъема – и Гагарин перед открытым люком. Внутри пока полумрак. Все оборудование ждало хозяина. Мы с Федором Анатольевичем, поддерживая Юрия, помогли ему приподняться, держась за ту злополучную скобу, опуститься и лечь в кресло. Он должен был сразу же начать проверку систем скафандра. Только я отошел в сторонку, вижу, что на лифте поднимается кинооператор Володя Суворов, мой давний «враг», потому, что интересы кино и наши по времени почти никогда не совпадали Иными словами – мы должны были давать возможность киношникам снимать как раз тогда, когда у нас не то, что часов, и минут-то лишних не было. Господи! Сколько раз ругались мы с Суворовым по этому поводу, но должен сказать, что это не помешало нам быть друзьями и остаться ими надолго.

Так вот – Володя Суворов. А приказ Королева : «Никого больше!». Нарушение явное. Посмотрел на Главного. Он прекрасно видел, что нарушение порядка налицо. Видел он и мой недоумевающий взгляд, но хитро улыбнувшись, отвернулся в сторону. Решай, мол, сам, понимать же должен, снимать-то необходимо. Володя немедленно затрещал своим «Конвасом», зло посмотрев на меня: «Что? Не вышло?! А ты думал мы вам светить своими фонарями бесплатно будем?»

Минут через пятнадцать Гагарин закончил проверки систем кресла, скафандра и средств связи. Мы помогли ему выбраться, и, надо сказать, он выглядел куда румянее, чем до посадки внутрь. Жарковато было в скафандре без подключенной системы вентиляции.

Потом все так же проделал и Титов…

Внимательно наблюдая за ними, я понял, что движения в скафандре весьма затруднительны и даются не без напряжения, а если все это проверить на себе? Почувствовать, понять… Только тогда вовремя можно будет помочь. Но для этого нужно самому надеть скафандр и «поработать» в нем.

Как только эта мысль мелькнула в голове, я взял Востокова за бока.

– Федя! Знаешь о чем я хотел тебя очень попросить? – взмолился я, налегая на слове «очень».– Мне бы хотелось самому надеть скафандр и…представить себя космонавтом!

– Ну, брат, нет, я тебе не верю. Говори, что задумал.

Пришлось рассказать Мы быстро договорились. Правда, как на грех, Федор не привез с собой скафандров на больший рост. Но не это было главным. Заперлись в маленькой комнатке в конце коридора (подальше от случайных глаз).

Федор с двумя своими помощниками облачили меня в космические доспехи и по «технологии» провели весь цикл проверки систем скафандра. В ответ на мои умоляющие призывы сократить объем мучений они лишь ухмылялись: знай, мол, нашу технику! Так и чувствовалось по их хитрым взглядам, что они решили отыграться на мне за каждодневные придирки и требования.

Меня заставили и приседать, и ходить, и загерметизироваться, надев перчатки и опустив забрало шлема. Потом, подхватив под руки и под ноги, водрузили в технологическое кресло и подключили к магистрали высокого давления. Скафандр раздулся, начало давить на барабанные перепонки… Это была проверка герметичности!

В общем, то были не очень приятные минуты. Но зато я почувствовал, что такое скафандр!

Под руку с Федором мы прошли в монтажный зал, вызвав немало удивленных взглядов: «Что это за космонавт №…?». Пришлось попробовать подняться по стремянке, чтобы понять, насколько трудно будет космонавтам перед посадкой в корабль дойти до лифта и подняться наверх, хотелось еще что-нибудь сделать для облегчения этого восхождения, а то и просто понять, где и в какой момент нужно будет помочь, поддержать.

Походил, помахал руками. Хвалиться не буду. Нечем. Но понял я много. Минут через десять я был мокрый как мышь и с большим удовольствием ощутил холодок свежего воздуха, как только меня вынули из скафандра. Мне же пришлось все «удовольствия» испытать без вентиляции скафандра.


Комплексные испытания «Востока» заканчивались. Предстояла заправка ТДУ топливом, баллонов системы ориентации – азотом, проверка герметичности всего корабля в барокамере. Потом стыковка с третьей ступенью ракеты-носителя. Сама ракета, тщательно испытанная, уже спокойно выжидала в зале на специальных ложементах.

На втором этаже монтажного корпуса в конце коридора для Сергея Павловича оборудовали небольшой рабочий кабинет. Простой канцелярский столик с листом плексигласа на нем, рядом на тумбочке два телефона, против стола у стены диван, десяток стульев да около двери непонятно для чего, очевидно просто «для мебели», шкаф. В этой комнатке Королев просматривал почту, собирал иногда совещания. Когда он уезжал, то в кабинете собирались и без него. Так и было в тот раз.

Пришли Константин Давыдович Бушуев, Борис Евсеевич Черток, Николай Петрович Каманин, Евгений Анатольевич Карпов и Марк Лазаревич Галлай, чтобы обсудить, как было объявлено, «спецвопрос». Нужно было решить, как и где лучше записать для космонавта необходимые указания для тех или иных операций в полете. Вопрос вдруг оказался не из простых. Было несколько предложений: бортовой журнал, магнитофонная запись, и еще несколько. В конце совещания слово попросил Галлай.

– Я предлагаю сделать несколько отдельных карточек и на них очень кратко и предельно ясно написать нужный текст. На каждой карточке то, что необходимо на этом, и только на этом, участке полета. На следующей карточке – все, что нужно сделать на следующем и т.д.

Идея Галлая заинтересовала наших товарищей, конкретное содержание карточек тщательно обсудили и через день показали Сергею Павловичу. Он одобрил. Должен заметить, что при подготовке «Востоков» многие советы Марка Галлая сослужили немалую службу.
8 апреля в МИКе состоялось заседание Государственной комиссии под председательством Константина Николаевича Руднева. Я на этом заседании не был, поэтому приведу несколько строк из дневника Николая Петровича Каманина:

«…Рассмотрели и утвердили задание на космический полет. Содержание задания: одновитковый полет вокруг Земли на высоте 180–230 километров, продолжительность полета 1 час 30 минут, цель полета – проверить возможность пребывания человека на специально оборудованном корабле, проверить в полете оборудование корабля и радиосвязи, убедиться в надежности средств приземления корабля и космонавта... Первым был вопрос: кто полетит? От имени ВВС я предложил первым кандидатом на полет считать Юрия Алексеевича Гагарина, а Германа Степановича Титова – запасным.

По второму вопросу – о регистрации полета как мирового рекорда и о допуске на старт и в район посадки спортивных комиссаров – маршал Москаленко и Келдыш выступили против. «За» выступили Королев и я, нас поддержал Руднев…

По третьему вопросу – о вручении шифра логического замка космонавту – решили дать шифр космонавту в специальном пакете, предварительно проверив действие шифра на корабле. Поручили Каманину, Ивановскому, Керимову и Галлаю решить вопрос о выборе шифра и способе сохранения его на Земле и в корабле…

10 апреля в 11 часов в павильоне на берегу Сырдарьи состоялась встреча с космонавтами. В очень простой, дружественной обстановке Руднев, Москаленко, Королев встретились с Гагариным, Титовым, Нелюбовым, Поповичем, Николаевым, Быковским. Встреча началась с выступления Королева. Он сказал: «Не прошло и четырех лет с момента запуска первого спутника Земли, а мы уже готовы к первому полету человека в космос. Здесь присутствуют шесть космонавтов, каждый из них готов совершить первый полет. Решено, что первым полетит Гагарин, за ним полетят другие – уже в этом году будет подготовлено около десяти кораблей «Восток». В будущем году мы будем иметь двух- или трехместный корабль «Север». Я думаю, что присутствующие здесь космонавты не откажут нам в просьбе «вывезти» и нас на космические орбиты. Мы уверены – полет готовился обстоятельно, тщательно и пройдет успешно. Успеха вам, Юрий Алексеевич!»

Затем, как пишет Каманин, выступили Руднев, Москаленко, Карпов, Гагарин, Титов и Нелюбов.

Из воспоминаний Бориса Евсеевича Чертока могу добавить:

«Для такого сбора использовали открытую веранду, выстроенную на берегу реки непосредственно на территории «маршальского нулевого квартала» десятой площадки. Веранда предназначалась для защиты от палящего солнца во время отдыха и прогулок высочайшего военного начальства. Для разговора «по душам» на веранду, впоследствии получившую историческое название «беседка Гагарина», были поставлены столы, сервированные скромной закуской и разнообразными безалкогольными напитками. Собралось действительно тщательно подобранное общество, около двадцати пяти человек, включая шесть будущих космонавтов.

Гагарин и Титов, старшие лейтенанты, сидели рядом с Маршалом Советского Союза Москаленко, председателем Госкомиссии министром Рудневым, Главным конструктором Королевым и Гланым теоретиком космонавтики Келдышем. Мне понравилось, что оба они совершенно не робели. По-видимому, все предыдущие процедуры их уже закалили. «Сухой закон» не способствовал застольному оживлению. Тем не менее все разговоры с тостами на минеральных и фруктовых водах получились, действительно, теплыми по сравнению с формальными докладами на ВПК и Госкомиссиях. Королев говорил очень просто, без пафоса: «Здесь присутствуют шесть космонавтов, каждый из них готов совершить полет. Решено, что первым полетит Гагарин, за ним полетят другие… Успеха вам, Юрий Алексеевич!»… Слова Королева «за ним полетят другие» относились к сидевшим там космонавтам. Они оказались пророческими, но не полностью. Из присутствовавших тогда на берегу Сырдарьи кандидатов, полетели все, кроме Нелюбова».

О пятерых из них уже столько было написано, что нового не скажешь. А вот несколько слов о шестом – о Григории Нелюбове, который был вторым, вслед за Германом Титовым, дублером Гагарина.

Я не занимался исследованиями биографии и судьбы этого человека и не беру на себя смелость делать это сейчас.

В дневнике Николая Петровича Каманина, опубликованном только в 1995 году, уже после его кончины, записано:



«5 апреля 1963 года…Вчера получил официальные документы по факту пьянки трех космонавтов 27 марта 1963 года на стации Чкаловская. Нелюбов, Аникеев и Филатьев уже не первый раз замечаются в выпивках…Нелюбов входил в первую «гагаринскую» пятерку и одно время был кандидатом на 3-й или 4-й полет, но потом показал не лучшие результаты на центрифуге и отошел на второй план. В данном происшествии он повинен меньше других (был в гражданском платье и пытался уговорить товарищей пораньше уйти). Вершинин, Руденко, Рытов за увольнение из космонавтов всех троих. Гагарин считает, что нужно уволить только Филатьева, а Нелюбова и Аникеева следует строго наказать, но в Центре оставить…Я за увольнение из Центра Филатьева и Аникеева и за попытку последний раз проверить Нелюбова, бывшего совсем недавно одним из лучших космонавтов первого набора…. 17 апреля Главком подписал приказ об отчислении из космонавтов Филатьева, Аникеева и Нелюбова и приказал мне поехать в Центр и лично объяснить всем офицерам, что этот вопрос обсуждался на Военном Совете ВВС, все члены которого высказались за их увольнение».

В 1986 году известный журналист и писатель Ярослав Голованов опубликовал небольшую книжку «Космонавт №1», содержание которой метко названо комментаторами как «неизвестное о известном». Это документальный рассказ об организации, жизни и тренировках первого отряда космонавтов. О Нелюбове Голованов писал так:



«Стать первым очень хотелось Григорию Нелюбову. И, может быть, эта откровенная жажда лидерства мешала ему им стать. Судя по воспоминаниям свидетелей всех событий, Нелюбов был человеком незаурядным. Хороший летчик, спортсмен, он выделялся и своим общим кругозором, удивительной живостью, быстротой реакции, природным обаянием, помогавшем ему очень быстро находить общий язык с людьми.

Никто, кроме Нелюбова, не умел так хорошо «договариваться» с врачами, преподавателями, тренерами. Он обладал завораживающей способностью, иногда даже вопреки воле своего собеседника, вводить его в круг своих собственных забот и превращать в своего союзника и помощника. Это был шутник, анекдотчик, «душа компании», любитель шумных застолий, короче, «гусар». Однако психологи отмечали в нем постоянное желание быть центром всеобщего внимания, эгоцентризм, который мешал ему соотносить личные интересы с интересами дела.

В конце концов он стал как бы вторым (после Титова) дублером Гагарина, хотя официально так не назывался. В отличие от Титова во время старта Гагарина его не одевали в скафандр, но он вместе с Николаевым ехал на старт в том же автобусе и провожал Юрия до самой ракеты. По общему мнению всех космонавтов, Нелюбов мог со временем оказаться в первой пятерке советских космонавтов.

Но случилось иначе. Подвело Григория как раз его «гусарство». Случилось это уже после полета Титова. Стычка с военным патрулем, который задержал Нелюбова (и двух его товарищей. - О.И.) на железнодорожной платформе, дерзкая надменность в комендатуре грозила рапортом командованию. Руководство Центра упросило дежурного по комендатуре не посылать рапорта. Тот скрепя сердце согласился, если Нелюбов извинится. Нелюбов извиняться отказался. Рапорт ушел вверх. Разгневанный Каманин отдал распоряжение отчислить всех троих…

Трагически сложилась судьба Нелюбова. Из отряда он был направлен в одну из частей ВВС на Дальний Восток. Нелюбов всем рассказывал, что он тоже был космонавтом, был даже дублером Гагарина! Не все верили ему. Он переживал большой душевный кризис…

В выписке из рапорта я прочел (воспроизвожу дословно): «18 февраля 1966 года в пьяном состоянии был убит проходящим поездом на железнодорожном мосту станции Ипполитовка Дальневосточной железной дороги». Винить здесь судьбу, мне кажется, нельзя. Судьба была благосклонна к Нелюбову. Просто не хватило у человека сил сделать свою жизнь, так счастливо и интересно начавшуюся…»
В 16 часов 10 апреля в МИКе, в небольшом зале на втором этаже, состоялось торжественное заседание Государственной комиссии. Все руководство, главные конструкторы, медики, ученые. Столы составлены буквой «П». В середине – председатель Госкомиссии – Константин Николаевич Руднев. Рядом Королев, Келдыш. По одну сторону Глушко, Пилюгин, министр Зверев, Исаев, Алексеев, Бушуев, Черток… против них маршал Москаленко, руководство ВВС, Каманин, Карпов, Яздовский, Газенко, космонавты.

В зале кинооператоры. Володя Суворов буквально впился в видоискатель своей камеры, на сей раз не «Конвас», а какой-то тяжелой, на штативе. Волновался очень, даже побелел…Помню, умолкли негромкие разговоры, затихли возившиеся киношники. Поднялся Константин Николаевич Руднев.

– Товарищи, разрешите открыть заседание Государственной комиссии. Слово о готовности ракеты-носителя и космического корабля «Восток» имеет Главный конструктор академик Королев Сергей Павлович.

Я внимательно смотрел на него. Да не только я. Все тогда смотрели на этого человека, который, не сворачивая ни на шаг, шел к своей цели, цели всей жизни. Только благодаря его настойчивости, его риску и упорству «Восток» был создан в 1961 году. И именно в 1961-м, а не позже, хотя много сторонников было отложить это событие на более позднее время. Этот человек не побоялся взять на себя ответственность за подготовку корабля, за осуществление полета на нем. Первого в мире полета…

Он поднялся. Внешне казался очень спокойным. Как всегда, не громко, без пафоса и торжественности начал говорить:

– Товарищи! Намеченная…– он на секунду запнулся, но тут же продолжил,– В соответствии с намеченной программой в настоящее время закончена подготовка многоступенчатой ракеты-носителя и корабля-спутника «Восток». Ход подготовительных работ и всей предшествовавшей подготовки показывает, что мы можем сегодня решить вопрос об осуществлении первого космического полета человека на корабле-спутнике…

Несколько десятков слов… Так лаконично, строго по-деловому был подведен итог гигантской работs. Сколько дел и событий за этими словами! Вся история нашей космической техники: мечты Циолковского, энтузиазм ГИРДовцев, везших на площадке трамвая завернутую в одеяло первую ракету, первые управляемые ракеты пятидесятых годов, первая межконтинентальная, первые спутники, первые «лунники», попытки долететь до Венеры, до Марса, корабли-спутники, и вот, наконец…

То были первые ступени космической бесконечности, открывшие эру освоения космоса. До тех свершений никто и никогда не свершал подобного. Это все сделал коллектив единомышленников, поддержанный правительством, объединенных одним стремлением, одним желанием, спаянный воедино исключительной волей и эмоциональной заряженностью Главного конструктора – Сергея Павловича Королева.

Теперь известность этого человека, его имени, огромна. Но в скупых строках журналистов конца пятидесятых годов он назывался Главным конструктором без имени, без фамилии. Разумеется, его дела были известны другим главным конструкторам, руководству, но за пределы этого круга его имя старательно не выпускали те, кто должен был хранить «Государственные тайны». Уже без него о нем писали по-разному, но общность оценок была очень велика.

Мстислав Всеволодович Келдыш:

«Преданность делу, необычайный талант ученого и конструктора, горячая вера в свои идеи, кипучая энергия и выдающиеся организаторские способности академика Королева сыграли большую роль в решении сложнейших научных и технических задач, стоявших на пути развития ракетной и космической техники. Он обладал громадным даром и смелостью научного и технического предвидения, и это способствовало претворению в жизнь сложнейших научно-теоретических замыслов»
Писатель Михаил Васильевич Хвастунов, автор книги «Вехи космической эры». 1967 г.:

«Это был человек необыкновенной и в то же время обыкновенной судьбы. По его судьбе, по его характеру можно составить представление о тех, кому советская космонавтика во многом обязана своими успехами. Он типичный представитель великой армии советских ученых штурмующих космос. И в то же время это человек необыкновенный. Он не рядовой этой армии, он ее руководитель, командарм. Он прошел в ней путь от рядового до маршала, от первых гирдовских ракет до стартов к Луне, к Венере, к Марсу…»


Марк Лазаревич Галлай. «Испытано в небе» 1963 г.:

«…Передо мной в полный рост вставал внутренний облик человека, творчески нацеленного на всю жизнь в одном определенном направлении. В этом направлении он и шел. Шел вопреки любым препятствиям и с демонстративным пренебрежением (по крайней мере, внешним) ко всем невзгодам, которые преподнесла ему нелегкая судьба.



Энергичный и дальновидный, умный и нетерпимый, резкий и восприимчивый, вспыльчивый и отходчивый. Большой человек, с большим, сложным, противоречивым характером, которого не смогли деформировать никакие внешние обстоятельства, ломавшие многих людей как тростинки».
О Королеве писали Петр Асташенков, Александр Романов, Ярослав Голованов, Владимир Губарев, делилась своими воспоминаниями его мать Мария Николаевна, его дочь Наталья Сергеевна, соратники, сослуживцы И все же портрет этого человека не написан. Найдутся ли мастера, которым эта работа окажется по плечу?

Стендаль в предисловии к «Жизни Наполеона» писал:

«Одинаково трудно удовлетворить читателей, когда пишешь о предметах либо мало интересных, либо представляющих слишком большой интерес».

Жизнь и работа Сергея Павловича Королева несомненно представляет слишком большой интерес. Не многим людям нашего поколения, да и не только нашего, довелось открывать эру. Новую эру в жизни, в науке, в истории, в будущем планеты Земля. Эру космическую.

Ярослав Голованов в своих «Заметках вашего современника» писал, что он нашел замечательные слова Альберта Эйнштейна, словно специально сказанные о Королеве:

«Так мало людей одного поколения, которые соединяют ясное понимание сущности вещей с сильным чувством глубоко человеческих побуждений и способностью действовать с большой энергией. Когда такой человек покидает нас, образуется пустота, которая кажется невыносимой для тех, кто остается».
Действительно, создать портрет этого человека очень сложно. Но любой портрет, каким бы красочным он ни был написан, должен содержать и неуловимо мелкие штрихи характера человека. Каждый писатель, художник, скульптор знает, какое решающее значение порой имеет, казалось бы, совсем незаметный штрих или блик. Только соединение обобщающего, главного с деталью, с мелочью и создает истинный образ.

Я далек от цели создать портрет Королева. Но некоторые живые черточки его характера, списанные почти с натуры, могут оказаться как раз теми штрихами к его портрету, которыми воспользуются другие.

Один раз судьба уготовила мне встречу с Королевым еще в 1950 году. Тогда при одной из реорганизаций нашего отдела я как парторг узнал в партбюро о назначении к нам нового начальника отдела вместо Бориса Евсеевича Чертока. Через день состоялось знакомство.

– Здравствуйте, товарищи. Я ваш новый начальник отдела. Моя фамилия Янгель. Зовут меня Михаил Кузьмич. Прошу любить и жаловать, как говорят. Будем вместе работать. Наши общие задачи я понимаю так…

Начальник отдела, несмотря на весьма сложную обстановку, довольно быстро осваивался на новом для себя месте. Мне как парторгу надлежало способствовать ускорению этого процесса. Кстати, и Борис Евсеевич этому способствовал в полной мере.

Однажды на расширенном заседании профкома ОКБ подводились итоги работы отделов. Главный конструктор сидел за длинным «совещательным» столом справа от председателя профкома и что-то записывал в маленькую потертую книжечку, распухшую от вложенных в нее листков. Я заметил, что когда он закрывал книжечку, то натягивал на ее переплет тоненькое резиновое колечко.

При обсуждении так называвшихся «классных мест» Главный не очень одобрительно отозвался о работе нашего отдела. Янгеля на заседании не было. Не зная еще характера Королева, я, по молодости и «зелености», позволил себе «принципиально возразить». Весьма скоро я был посажен на место. Но этим не кончилось. Через день, поднимаясь по лестнице с первого этажа на второй, я встретил Королева. Он жестом остановил меня:

– Как ваша фамилия? Вы, значит, в пятом отделе работаете? У Янгеля? Кем? Хорошо-о-о!

Ничего хорошего, надо сказать прямо, в его тоне я не почувствовал. Главный быстро спустился на первый этаж, свернул в наш коридор. Я потихонечку пошел вслед за ним. Он зашел в кабинет Янгеля. Буквально через секунду стало понятно: разговор был крупным. Как только до меня донеслось: «Ваш парторг позволяет себе…» – и что-то там далее, я почувствовал, что лучше мне здесь не болтаться. Сообразил, к счастью, что под горячую руку лучше не лезть…

А вот еще одна. Год 1958-й. Осень. Часов одиннадцать вечера. Сергей Павлович зашел в цех. Увидев его, я пошел навстречу.

– Ну как, старина, что делается?

Я подробно доложил о ходе сборки лунной станции, о трудностях, задержках, неприятностях… Словом, обо всем повседневном, обычном, будничном в веренице наших дней и ночей.

– Да, тяжело идет эта штучка. Надо будет поговорить с народом. Соберу-ка я на днях смежников наших. Пусть друг другу в глаза посмотрят… Вы домой-то сегодня собираетесь? – неожиданно задал он вопрос.

Я кивнул головой, не очень уверенный в том, что он поддержит мое желание.

– Ну и хорошо. Нам ведь по пути, насколько я помню. Поехали. Я тоже домой собрался.

Через несколько минут, одевшись, я вышел из цеха. Сергей Павлович уже сидел на заднем сиденье ЗИМа. Помню, что незадолго до этого вечера у нас умер талантливый конструктор. Умер внезапно – сердце. Быть может, это навело меня на мысль задать Сергею Павловичу один вопрос. Выехали на шоссе. Главный, откинувшись на сиденье, молчал, видимо, погруженный в свои мысли.

– Сергей Палыч, – не очень уверенным голосом проговорил я, – хотел спросить…

– Спрашивай, раз хотел.

Не помню, сколь связно я изложил сидевшее в голове. Суть моих рассуждений была в том, что, в общем-то, и мы, и наши смежники за работой не очень отдаем себе отчет в том, что творится-то история. Большая история. И делают ее люди. А они не вечны, они уходят из жизни. Что же остается в памяти народной о тех людях, которые начинали космические дела? Не правильно ли будет, договорившись с кем следует, найти талантливого писателя, принять его к нам на работу. Пусть он год-два покрутится вместе с нами и пусть пишет. Пишет про людей и про их дела. Опубликуют ли это сразу или потом когда-нибудь, не столь важно. Но пусть пишет.

Сергей Павлович молчал. Глаза его были закрыты. Помню, мелькнула мысль: «Ну что я к нему лезу? Может он и не слушал меня, дремлет? День-то, как всегда, тяжелый был…» Прошла минута, другая… Но он повернул голову в мою сторону:

– В общем-то ты прав. Действительно, наши люди делают великое дело. И это не может быть забыто. Обидно будет, если забудется. Этого не вернешь… Писать надо. Но приглашать на это дело писателя, даже мастера, я не буду. Нет-нет, не буду. Он будет обо мне писать. А я не хочу, чтобы получилась «Жизнь Бережкова»…

Через несколько минут, простившись, я вышел из машины. Признаться, к своему стыду, я не понял его последних слов. «Жизнь Бережкова» – книги Александра Бека, я не встречал. Только несколько лет спустя в букинистическом магазине она попалась. Прочитав, я догадался, что имел в виду Сергей Павлович. Автор книги, увлекшись личностью своего героя, видного конструктора, забыл о том, что тот работал не в одиночку, и невольно преувеличил его роль…

Еще один штрих… Случилось так, что в сентябре 1963 года я оказался в одном санатории в Сочи вместе с Королевым. Однажды на пляже, сняв очки и отложив в сторону книгу Краффта Эрике «Космический полет», он, повернувшись в мою сторону и чуть прищурив глаза, глядя на набегающие волны, спросил:

– А вы были в Ленинграде в Русском музее?

– Был, Сергей Палыч…

– А в зале, где Брюллов, были? Знаете, какая картина меня там поразила однажды и на всю жизнь? Айвазовского – «Волна». Это просто удивительно! На нее можно смотреть часами. Кто бы и что не говорил про Айвазовского, но он великий мастер… Слышал я, что его ремесленником называют. Ремесленник…побольше бы нам таких ремесленников. А что, мы – тоже ремесленники или нет? А? Трудное наше ремесло, трудное. Но интересное, черт возьми, и необычное. Да, необычное. А ведь жить просто нельзя! Жить надо с увлечением!

И он, замолчав, повернулся к морю.

Потом он опять надел очки, взял книгу. Я стал просматривать местную газету. На последней странице внимание привлекло объявление: «Сегодня в парке «Ривьера» состоится лекция на тему: «Успехи Советского Союза в исследовании космического пространства». Лекцию читает член общества по распространению научных знаний, кандидат наук …… из Москвы. Лекция сопровождается диапозитивами. Начало в 20 часов. Вход свободный». Я протянул газету Сергею Павловичу. Он пробежал глазами объявление и, повернувшись к супруге, с улыбкой сказал:

– Нинуся, смотри, сегодня в парке лекция о космосе. Пойдем? – И тут же ко мне: – А у вас какие планы на вечер? Быть может, вместе сходим?

После ужина мы пошли в «Ривьеру». На открытой веранде была растянута простыня-экран. Народу было не очень густо. Вскоре лекция началась. Высокий худощавый очень серьезный мужчина добросовестно изложил все известные ему последние достижения в области освоения космоса, не забыв, естественно, упомянуть и о первом спутнике, и о Лайке, и о «Лунах». Очевидно, чтобы придать своим словам большую достоверность, завоевать слушателей, он, как мне запомнилось, несколько раз употребил такие вот обороты речи: «И вот мы поняли, что ориентация станции состоялась, тут же даем команду: «Начать фотографирование обратной стороны Луны!»

Сергей Павлович легонько подтолкнул меня в бок и вполголоса:

– Вот дает! Здорово! Нет, ты слушай, слушай, действительно интересно рассказывает! Я с большим интересом слушаю!

Диапозитивы, которыми лектор сопровождал лекцию, почти не были видны на качающемся экране. Я был уверен, что Сергей Павлович не пожалел, что пошел на эту лекцию. Ведь, пожалуй, это в его жизни было впервые. Приходилось ли ему раньше да и после этого слушать лекции на тему «Освоение космического пространства»?
Люди будут помнить имя Королева. Миллиарды людей не знали его, но рукоплескали его подвигу и всегда будут с благодарностью вспоминать его подвиг. Подвиг всей его жизни…
Во весь рост встал на пороге космоса человек. Человек, который вобрав многовековые мечты, опыт, мысли сотен ученых, тысяч инженеров, биологов, медиков, летчиков-испытателей, должен шагнуть туда, в неведомое… И вся энергия, ум, силы, нервы отдавались ему, первому, его ста восьми минутам полета вокруг света. А сколько плыли корабли Колумба? Но имя того человека еще не знал мир.
***
– Слово для доклада о готовности космонавтов предоставляется генералу Каманину Николаю Петровичу.

Каманин встал. Минуту стоял молча. Только щеки немного покраснели…

– Трудно из шести выделить кого-либо одного, но решение нам нужно принять. Рекомендуется первым для выполнения космического полета назначить старшего лейтенанта Гагарина Юрия Алексеевича. Запасным пилотом назначить Титова Германа Степановича…

И шквал аплодисментов.

Как только в зале наступила тишина, председатель предоставил слово Юрию Гагарину.

– Разрешите мне, товарищи, заверить наше Советское правительство, нашу Коммунистическую партию и весь советский народ в том, что я приложу все свои силы и уменье, чтобы выполнить доверенное мне задание – проложить дорогу в космос. А если на пути встретятся трудности, то преодолею их, как преодолевают коммунисты…

В волнении тех минут, да и последующих суток память не сохранила слов, которые тогда были произнесены. Уже позже, с многократно прокрученных магнитофонных лент, удалось документально восстановить то, что говорилось на том историческом заседании.

Константин Николаевич Руднев:



«Товарищи! Партия и правительство направляли всю нашу работу по подготовке первого полета человека в космос. Ученые, инженеры, конструкторы и рабочие немало потрудились над созданием космического корабля «Восток». Сегодня этот корабль на старте, его два предшественника в марте продемонстрировали нашу готовность послать человека в космическое пространство. Мы все уверены – полет подготовлен хорошо и будет успешно выполнен…»

Маршал Кирилл Семенович Москаленко:



«Родина, труды ученых, инженеров, конструкторов и рабочих дали нам возможность подготовиться к первому полету человека в космос. Очень большая заслуга в этом всеми нами глубокоуважаемого Главного конструктора Сергея Павловича Королева. Кроме нашей уверенности в технике у нас есть полная уверенность и в подготовленности всех присутствующих здесь космонавтов и, в первую очередь, в вашей подготовленности, Юрий Алексеевич. От имени министра обороны Маршала Советского Союза Родиона Яковлевича Малиновского, от себя лично, я поздравляю вас, товарищ Гагарин, с высоким и ответственным поручением, которое дает вам Родина. Летите, дорогой Юрий Алексеевич, и возвращайтесь на советскую землю в объятия всего нашего народа…»
То апрельское утро было необычным и вместе с тем обычным. Перед утром, как всегда, была ночь. Для всех. Не было этой ночи только для людей в зааральских космодромных степях. Они понимали, что свершается необычное, чего не делал еще никто. Находилось ли время для философского осмысливания происходившего? Нет. Мы делали дело. Мы работали.

Порой особая обстановка заставляет человека по иному воспринимать даже привычные события. Праздничный вечер – тоже вечер. Но иллюминационный пересвет, лозунги, музыка, делают его иным, не похожим на вчерашний. И идешь по той же улице, к тому же дому, в тот же час – все то же, но все другое. И мысли, и чувства…

На космодроме в те дни обстановка не побуждала к необычному восприятию происходившего. Она была строгой, деловой, непраздничной, словом такой же, как и при всех предыдущих космических стартах. Торжественность, наверное, выбила бы людей из привычного ритма, породила бы робость или страх перед тем, что делается, или же лихорадочное желание сто раз перестраховаться.

Режим работы на старте, в отличие от применявшихся на других пусках, был трехсуточным. В первый день, 10 апреля, ракета с кораблем была вывезена на старт, установлена в стартовую систему. Были подключены все коммуникации, проверены все системы ракеты и корабля, проведены генеральные испытания.

Во второй день – резервный,11 апреля, прямо на «нулевой» отметке рядом с ракетой была проведена встреча стартовой команды – боевого расчета с Гагариным.

Третий день… 12 апреля…

Режиссуру, сценарий тех трех дней. И особенно дня 12 апреля, по-моему, никто не разрабатывал, не утверждал. Быть может, я и ошибаюсь. Быть может, был человек, который ведал порядком этого дня, как и дней предыдущих. Этим человеком мог быть только Королев. Но это из области догадок. Не в том суть. Суть в том, что на космодроме в ту ночь, с 11-го на 12-е и в то утро были будни. Деловые, строгие, но исторические будни. И люди не отвлекались, делали свое дело – готовили к старту ракету с кораблем-спутником, с «Востоком». Необычность происшедшего пришла в сознание в тот же день, 12 апреля, но позже.
Когда кончилось 11 апреля и началось 12-е, я не заметил. Ракета на старте… С верхнего мостика стартового устройства открылась в дымке бескрайняя степь. Расчету верхнего мостика, как официально называлась наша группа, надлежало провести заключительные операции по подготовке корабля. Забот наверху, на сорокаметровой высоте, «на семи ветрах», хватало. Забот регламентированных документами, но помимо строго предписанных обязанностей были еще и не предписанные никем чувства…

Мы любили наш «Восток». Любили, как любят давно желанное, выстраданное, большим трудом созданное, достигнутое. Любили, как любят при неизбежном расставании, хотя и ненадолго, как перед дальней и нелегкой дорогой. Поэтому мы и не хотели расставаться! Чувствовали, знали, что с каждой минутой, с каждой секундой приближался тот миг. И всем существом стремились тянуть эти минуты и секунды. Это было где-то там – глубоко в сердце. А строгий регламент, чувство ответственности требовали точного соблюдения часов и минут предстартового графика.

Наш «Восток»… Детище наше… Необычное детище. Какому еще творению земному, несущему человека, живое человеческое сердце, предстояло сломать границы времени, взлететь утром, через полчаса вернуться во вчера и, обогнув планету, выйти из тени Земли и во второй раз за тот же день встретить восход Солнца?

На самом верху, на мостике холодно. Все проверки систем корабля уже выполнены. Корабль ждал. Он был рядом. Но полностью его не было видно – он под обтекателем. Только в его большом круглом окне – плотно прилегающий люк кабины. Люк пока закрыт легким красным щитком. Настоящая крышка люка – тяжелая, теплозащитная, в полиэтиленовом чехле рядом, прислоненная к ограждавшему верхний мостик бортику. У самого люка, внизу, две ступеньки приставной площадочки. С нее легче забираться в кабину.

Корабль ждал. Ни один прибор, ни один механизм пока не работал. Если приложить ухо к холодной стенке, ничего не услышишь. Все, что за красным щитком внутри кабины, знакомо до мелочей, до каждого болтика, каждого проводка, каждого прибора. Знакомо, как обстановка в давно обжитой квартире. Но как хотелось отодвинуть тот красный щиток и еще и еще раз всунуться внутрь кабины, еще и еще раз посмотреть, еще и еще раз потрогать...

Любили мы свой корабль. Но однолюбами ли мы были? Пожалуй, нет. Конечно нет! В эти весенние дни 1961 года в наши сердца, в наше сознание вошло совершенно новое чувство – любовь к человеку. И не просто любовь. Каждый в своей жизни любил, каждый испытал это чувство. Речь идет об общей любви к одному человеку, и не к какому-то особенному, великому, всеми почитаемому. То была не любовь к Пушкину, Лермонтову, Толстому, даже к кому-то из великих современников – литературных героев или героев в жизни. Это была любовь к простому русскому парню, к Юрию, Юрику. Официально этого человека называли по фамилии, имени, отчеству. А для нас он не мог быть никем иным, как Юрой, Юриком. Не всегда так называли его вслух, чаще – про себя.

Любовь эта была особенной. Она не стала бы такой, если бы Юра продолжал оставаться рядовым летчиком. Но он вошел в нашу жизнь, в нашу работу. И мы, до сих пор по роду своей деятельности знавшие механизмы, приборы, двигатели – технику, пусть умную, но технику, мы, знавшие и любившие людей, создавших эту технику, поняли, что тот парень принес с собой новое чувство, до сих пор не жившее в наших сердцах. Любовь к человеку, которому будет подарена вся без остатка наша любовь к той технике, что создавалась для этого человека. Два чувство слились в одно. Им мы жили в те весенние дни и ночи 1961 года.

Почему? Что знали мы о нем в тот день первой встречи, когда он со своими товарищами и наставниками, с Королевым пришел в цех главной сборки, где рождался «Восток»? Во всяком случае очень мало. Недостаточно для того, чтобы отдать ему наши сердца и головы.

Да, покорил он нас своей улыбкой, которой потом, после полета был покорен мир. Но понятно же, чтобы выбрать из сотен, тысяч достойных, только улыбки мало. Что-то было в нем такое, что сразу же бросалось в глаза, не кричало, но привлекало сильнее любого чудодейственного магнита.

И тысячу раз оказался прав Королев, говоривший, что в Гагарине удивительно сочеталось все то, что должно быть у первооткрывателя. Он все, что надо, заметил, все сделал как надо, ничего не упустил, не потерял самообладания. Он был тем, кем должен был быть первый землянин, взлетевший в космос.

Что ему предстояло совершить? Сесть в корабль, такой, как уже летавшие несколько раз? Выдержать давящие при взлете и при посадке перегрузки? Перенести вибрацию? Почувствовать впервые человеческим естеством, что такое неведомая ни одному из землян невесомость?

Только ли это? Да, и это. Но ему предстояло и нечто иное, гораздо большее. Ему предстояло осуществить мечту. Мечту всей жизни многих людей. Мечту Королева. Ему предстояло осуществить надежды сотен, тысяч его современников, создавших невиданное – космический корабль, сделавших сложнейшие баллистические расчеты броска в космическое пространство. Ему предстояло оправдать надежды своих учителей, наставников, ученых, товарищей-летчиков, готовившихся вместе с ним к невиданным полетам.

За всеми живыми современниками незримо стояли их предки. Те, кто предсказывал возможность полета в космос за много лет и веков до того апрельского утра. Те, кого осмеивали, отлучали от церкви, пытали, заключали в тюрьмы, жгли на кострах… Архимед, Леонардо да Винчи, Николай Коперник, Джордано Бруно, Галилео Галилей, Исаак Ньютон, Альберт Эйнштейн, Константин Циолковский… Это их жизни, свет их умов и сердец озаряли парня со Смоленщины.

Думал ли Юрий в то утро о страшном 1941 годе? Думал ли об испытаниях, доставшихся на долю родного Гжатска,, всей Смоленщины, всей Родины? Наверное нет. Мысли его были заняты будущим. Ему предстояло лететь в космос и лететь первым.

Прав, тысячу раз прав Константин Симонов, написавший в том апреле:

«…Волненье бьет, как молоток по нервам.

Не каждому такое по плечу–

Встать и пойти в атаку первым!

Искать других сравнений не хочу…»
12 апреля, 5 часов 30 минут. Гагарин и Титов в это время должны были проснуться и начать подготовку. Через пять минут к нам, на старт, должна была подойти машина с медиками. И действительно, на сереющей в рассвете ленте бетонки появился «газик». Подкатил к ракете. Зашумел лифт, хлопнула его дверка и улыбающийся медик появился на нашей площадке с «космическим гастрономом» в руках – тубами и пакетами. Укладка их заняла несколько минут

Это была последняя операция перед посадкой космонавта. Можно было и немного передохнуть.

Да, чуть не забыл. Днем раньше Государственная комиссия поручила Николаю Петровичу Каманину, Марку Лазаревичу Галлаю и мне установить кодовую колодочку в тот самый «логический замок». Совершив это таинство, мы подписали соответствующий акт, указав в нем номер колодочки и те три цифры – ключ к тому замку. Так и лезут теперь в голову из «Пиковой дамы»: «Три карты, три карты, три карты…» Но не верилось, честное слово, не верилось, что наш первый космонавт уподобится Герману –– не Титову, а тому, пушкинскому.

На востоке начинало алеть. Три-четыре облачка неподвижно висели на небе нежно-розовыми комочками. Предрассветный ветерок настойчиво пытался залезть под куртку. Тишина. Небо и степь. И в этой беспредельной степи люди создали космодром. Он ворвался в степной пейзаж контурами зданий, стартовой установки, перерезал степь лентами асфальта и железных дорог, линиями электропередач…И все-таки степь жила. Жила своим воздухом, ароматом, светом… Даже степные орлы свыклись с новым – их гнезда на электрических мачтах.

Показалась золотая, слепящая горбушка Солнца. Разбуженный ветерок подул резче. Солнце с востока приветствовало «Восток». И он, зарумянившийся от этого приветствия, заиграл световыми зайчиками. Корабль ждал своего первого хозяина.

На нижних этажах – площадках обслуживания, работали ракетчики. Шла заправка ракеты топливом. В самом низу, на «козырьке», людей не вдруг разберешь – кто есть кто. Я пытался разглядеть: вот от небольшой группы отделилась приземистая фигура. Королев. Прикрыв глаза рукой, поднял голову, смотрел вверх, махнул мне. Я спустился к нему. Он внешне был спокоен, но очень уставшее лицо, уставшие глаза.

– Ну, как дела, старик?

– Все в порядке, Сергей Палыч. Ждем.

– Знаю, что все в порядке, Так и должно быть... Я, пожалуй, поеду туда, к ребятам, посмотрю, как у них подготовка идет.

И он пошел к своей машине. Понял я, что он волнуется, сильно волнуется, что ему нужно чем-то занять паузу, а занять лучше всего делом.

Автобус с космонавтами должен был прибыть через час. Делать пока нечего. Я медленно пошел по «козырьку» вокруг ракеты. Хороша была наша машина! В ней и грандиозность, и вместе с тем легкость, изящество! Подошел мой товарищ, военный представитель на нашей фирме, Станислав Язвинский. (Впоследствии он перешел служить в Генеральный штаб Вооруженных Сил, работал там в одном из управлений уже в звании полковника, женился, правда не надолго, на дочери руководителя ансамбля танца Игоря Моисеева).

– Что, хороша?

– Хороша, Станислав, очень хороша!

– Пройдемся немного, пока Юрий Алексеевич не приехал.

Мы спустились с «козырька» и по дороге, кольцом окружавшей стартовое устройство, пошли вокруг ракеты, ждавшей старта… Сколько людей в стране тогда тоже ждали?

Ждали радисты на командно-измерительных пунктах, еще и еще раз проверяя передатчики, приемники, антенное хозяйство.

Ждали те, кому придется разговаривать с человеком в космосе, еще и еще раз проверяя аппаратуру в радиоцентрах.

Ждали летчики поисковых групп в районе приземления, проверяя еще и еще раз моторы самолетов и вертолетов.

Ждали баллистики, еще и еще раз проверяя сложнейшее свое хозяйство координационно-вычислительного центра.

Ждали в Москве и Ленинграде, Крыму и на Кавказе, в Средней Азии, в Сибире, на Дальнем Востоке.

Сколько сердец стучало тревожно. Сколько труда было вложено в осуществление мечты. А мечта была рядом, здесь, рядом с нами!

– Ну, Станислав, давай поднимемся еще разок, посмотрим, как там дела.

Люк все еще был прикрыт легкой предохранительной крышкой. Наши монтажники Володя Морозов, Коля Селезнев, старший лейтенант Володя Шаповалов – из полигонных военных, облокотившись о перила, поглядывали вниз – туда, откуда должен появиться автобус. Ждали.

Подошли машины с членами Государственной комиссии. Вернулся Сергей Павлович. По плану в шесть утра близ старта в «банкобусе» должно состояться последнее заседание Госкомиссии. Сверху хорошо было видно, как площадка у ракеты стала пустеть. Фигурки людей потянулись к одноэтажному домику.

Подумал: идти, или нет? Решил – не пойду. О том, что все в порядке, и так знал. Лучше побуду здесь, рядом с кораблем. Через полчаса площадка у ракеты опять заполнилась людьми.

Час прошел незаметно. И вот на бетонке показался голубой автобус. Все ближе, ближе, остановился почти у самой ракеты. Минута на лифте, и я спустился вниз. Открылась передняя дверца и в ярко-оранжевом скафандре, чуть неуклюже, вышел Гагарин. Несколько шагов, руку поднял к гермошлему:

– Товарищ Главный конструктор, летчик-космонавт старший лейтенант Гагарин к полету на первом в мире космическом корабле-спутнике готов!

Тут же осекся, смутился, понял, что доложить он должен был Председателю Государственной комиссии Рудневу… Извинился…Они обнялись с Рудневым, потом с Королевым, с маршалом Москаленко, генералом Каманиным…

Сергей Павлович смотрел на Гагарина. Добрый, лучистый взгляд. Отец, провожающий сына своего в трудный и опасный путь, но ни взглядом, ни словом не выказывающий своего волнения, своей тревоги.

Накануне, 11 апреля, генерал Каманин в своем дневнике записал:

«…Утром были на стартовой площадке. Проверка всего комплекса ракеты показала, что все обстоит благополучно. Сергей Павлович Королев попросил почаще информировать его о состоянии космонавтов, об их самочувствии, настроении.

Волнуетесь за них?



На мой вопрос он ответил не сразу. Видимо сказывается привычка не бросать пустых, необдуманных фраз.

А как вы думаете? Ведь в космос летит человек. Наш, советский. Юрий.



Помолчав немного, добавил:

Ведь его знаю давно. Привык. Он мне как сын.



Такой сердечности, откровенности от Сергея Павловича, обычно сосредоточенно-сдержанного, деловитого человека, я еще не видел…»
– Ну, Юрий Алексеевич, пора, нужно садиться,– Королев еще раз обнял Гагарина.

Я стоял рядом и, слегка поддерживая Гагарина под локоть, поднялись по лестнице к площадке лифта. Рядом Федор Востоков. Здесь, на площадке, Гагарин на минуту задержался, повернулся к провожающим, поднял руки – до свидания, Земля!

(Кстати, никакого «Предполетного заявления» в этот момент Гагарин не делал. Это все «Красивые выдумки». Это заявление был записано на радио чуть не за месяц до полета. И не только Гагарина, но и Титова, и Нелюбова. Опубликование его должно было быть только по специальной команде «Самого верха».)
В кабине лифта – нас трое: Гагарин, Востоков, я.

Две - три минуты подъема – и верхняя площадка. Открыл дверцу. Прямо в лицо – яркий свет ламп: уже и сюда успел Володя Суворов. Стрелял в упор, прильнув к видоискателю кинокамеры, как к прицелу. Отойти некуда, на мостике тесно. Стало как-то не по себе, знал я, что сниматься нам не положено. Хорошо еще, если фильм будет секретным. Протестовать? Глупо. Такое не повторяется. Дубля не сделаешь.

Подошли к люку. Гагарин осмотрелся по-хозяйски, заглянул вовнутрь.

– Ну как? – спросил, улыбнувшись.

– Все в порядке, «первый» сорт, как СП скажет, – с улыбкой ответил ему Володя Морозов.

– Раз так – садимся.

Востоков с одной стороны, я с другой помогли Гагарину подняться, закинуть ноги за обрез люка и лечь в кресло.

Я чуть отошел в сторону, чтобы не мешать Федору колдовать с привязной системой и креслом. Устроившись, Гагарин начал проверку радиосвязи.

Почти тотчас услышал из люка его голос… (Далее из фонограммы):

Как слышите меня? Вас слышу хорошо. Вас понял, приступить к проверке скафандра.

Через пять минут – спокойный доклад:

Проверку скафандра закончил.

Из бортового динамика голос Королева:

Как чувствуете себя, Юрий Алексеевич?

Чувствую себя превосходно. Проверка телефонов и динамиков нормальна. Перехожу сейчас на телефон.

Понял вас. Дела у нас идут нормально, машина готовится нормально, все в порядке.

Понял. Я так и знал. Проверку связи закончил. Как поняли меня?

Юрий переключил радиосвязь на телефоны гермошлема, и мы не смогли больше слышать вопросов, задаваемых ему, но по его ответам было понятно, что с ним говорили то коллеги-космонавты, то Королев.

Пять минут девятого. Голос Юрия:

Вас понял, объявлена часовая готовность. Все нормально, самочувствие хорошее, настроение бодрое.

Ну, теперь – последнее, самое трудное – прощаться и закрывать люк.

Тяжелая крышка уже на руках у Володи Морозова и Николая Селезнева. Протиснулся в кабину. Что-то хотелось еще сказать. Но что? Все сказано… Хотя вот…

– Юра… а эти три цифры на замке,– я кивнул на конверт,– 1.. 2.. 5…понял? Это по секрету.

– Да уж будет тебе – «по секрету». Без них обойдемся. А ты опоздал. Мне вчера их Галлай сказал.– И, подмигнув, улыбнулся.

Обнял его, как получилось, крепко руку пожал и похлопав по шлему, отошел в сторону.

– Давайте…

Мгновенье – и крышку люка накинули на болты замков. Их тридцать. Руки словно автоматы быстро навинчивали гайки замков. Володя Морозов, Коля Селезнев моментным ключом подтягивали каждую по очереди – первая…пятнадцатая…седьмая…двадцать третья…Некогда было смотреть на часы. Секунды отстукивались в висках толчками крови. Последняя…тридцатая! Опустили облегченно руки. Но тут же тревожный сигнал телефонного зуммера. Взволнованный голос:

– Почему не докладываете? Как у вас дела?

– Сергей Палыч, тридцать секунд назад закончили установку крышки люка. Приступаем к проверке герметичности.

– Правильно ли установлена крышка? Нет ли перекосов?

– Нет, Сергей Палыч, все нормально.

– Вот в том-то и дело, что не нормально! Нет КП-3 !

Я похолодел. КП-3 – это электрический контакт-датчик, сигнализирующий о прижиме крышки к шпангоуту люка.

– Крышка, Сергей Палыч, установлена правильно…

– Что можете сделать для проверки контакта? Успеете снять и снова установить крышку?

Я посмотрел на ребят. Морозов и Селезнев спокойно смотрели на меня. Без слов мы поняли друг друга.

– Успеем, Сергей Палыч. Только передайте Юрию, что мы будем снимать крышку и откроем люк.

– Все передадим. Спокойно делайте дело, не спешите.

А времени-то почти не было.

Из фонограммы переговоров:

«7 часов 58 минут. «Заря-1» ( Королев): Юрий Алексеевич, у нас так получилось: после закрытия люка вроде один контактик не показал, что он прижался, поэтому мы, наверное, сейчас будем снимать люк и потом его поставим снова. Как поняли меня?

В одно шестирукое существо слились мы трое. Не то, что теперь, но и тогда не понять было, кто и что делал. Казалось все делалось само. Помню только, что скрипнула крышка на полу нашей площадки, прикрывавшая лаз вниз по лестничкам стартового устройства, и показалась голова заместителя Королева Леонида Александровича Воскресенского.

Очевидно, он, встревоженный происшедшим, несмотря на солидный возраст и, скажу прямо, далеко не богатырское здоровье, поднялся сюда, на высоту пятнадцатого этажа, не воспользовавшись лифтом. Минуту он молча смотрел, потом его плечи и голова медленно ушли в проем люка и крышка опустилась. По всей вероятности он понял, что его вмешательство не требуется.

Сняли тридцать гаек, сняли крышку. Только и успел я заметить, что Юрий, чуть приподняв левую руку, внимательно смотрел на меня в маленькое зеркальце, пришитое на рукаве, и тихонько насвистывал мотив: «Родина слышит, Родина знает, где в облаках ее сын пролетает…»



«Кедр» (Гагарин). Понял вас правильно. Люк открыт, проверяют сигнализаторы».

«Заря-1». Ну, отлично…»

Посмотрел на кронштейн, на котором стоял контакт КП-3. Все было на месте. Так, на всякий случай, чуть тронул его. Подумалось, наверное это наши «электроколдуны» что-нибудь проморгали на своем пульте там, внизу, в бункере. Ведь КП-3 в схеме работал на замыкание цепи при открытии крышки, а при закрытой он был в разомкнутом состоянии! Как это могло контролироваться? Сейчас вспомнить не могу. Карповские пультовики потом признались, что действительно что-то проморгали, загоралась, или нет нужная лампочка на пульте.

Последний взгляд на Юрия. Прощаться еще раз уже было некогда, успел поймать только в зеркальце его хитрющий взгляд. Крышка опять на замках. Снова гайки: первая…пятнадцатая…седьмая…двадцать третья… Есть последняя – тридцатая!

Из фонограммы переговоров:



«8–13. «Заря-1». Как слышите меня? Крышку уже начали ставить, наверное?

«Кедр». Вас слышу хорошо. Крышку уже, очевидно, кончают заворачивать.

«Заря-1». Понял вас. У нас все хорошо… Только что справлялись из Москвы о вашем самочувствии. Мы туда передали, что все нормально.

«Кедр». Понял вас. Передали правильно…Если есть музыка, можно немножко пустить.

У меня трубка телефона у уха – голос Сергея Павловича:

– КП-3 в порядке. Приступайте к проверке герметичности.

Фу-у… Как гора с плеч…

Из фонограммы переговоров:

«8-17. «Заря-1». Ну как, музыку дали вам? Нет?



«Кедр». Пока не дали…

«8-19. «Заря-1». Понятно. Это же «музыканты»: пока туда, пока сюда – не так-то быстро дело делается, как сказка сказывается, Юрий Алексеевич.

«Кедр». Дали. Про любовь…

«Заря-1». Дали музыку про любовь? Это толково, Юрий Алексеевич, я считаю…
Нужно установить так называемую «присоску». Маленькое пояснение: люк должен был быть закрыт настолько плотно, что из кабины в окружающее пространство, в вакуум, не мог просочиться даже малейший пузырек воздуха. Иными словами, должна была быть обеспечена полная герметичность. Для проверки сверху люка накладывалась прочная круглая чашка и из-под нее насосом выкачивался воздух. При этом атмосферным давлением ее прижимало к борту люка. По изменению давления под чашкой можно было судить о герметичности люка. Эта чашка и называлась «присоской».

К нам поднялся инженер-вакуумщик. Все установили, включили вакуумный насос. Глаза впились в стрелку вакуумметра. Не дрогнет ли, не поползет ли по шкале? Положенные минуты истекли. Стрелка неподвижна.

– Есть герметичность! Произнесли все вслух, а я в трубку телефона. Опять голос Сергея Павловича:

– Хорошо, вас понял. Заканчивайте ваши дела. Сейчас мы объявим тридцатиминутную готовность.

Из фонограммы переговоров:

«8-25. «Заря-1». Герметичность проверена – все в норме, в полном порядке. Как поняли?

«Кедр». Вас понял: герметичность в порядке. Слышу и наблюдаю: герметичность проверили. Они что-то там постукивают немножко».

Закончили мы все, что было нужно, все проверили еще и еще раз. Надо спускаться, но до чего же не хотелось! Невольно руки тянулись к спускаемому аппарату – дотронуться еще разок, похлопать по круглому боку.

Ведь там, внутри ... ведь там ОН!

Как уйти? Как? Стукнула дверь лифта, рывком пол ушел из-под ног, минута – и мы внизу. До старта было еще минут двадцать. Подошел к Сергею Павловичу:

–Прошу разрешения быть в бункере…

– Ну что же, не возражаю, только в пультовой будет народу много, так что будь где-нибудь рядом.

Королев, Воскресенский и Анатолий Семенович Кириллов – полковник-ракетчик, руководитель стартовой службы, около ракеты. На стартовой площадке больше никого нет. Все проверки закончены. Заканчивалась заправка топливом третьей ступени. Центральный блок и боковушки уже заправлены. Бока их кислородных баков покрылись слоем инея, он пластами отваливался и падал вниз.

От ракеты отъехала высокая металлическая ферма с площадками обслуживания и лифтом, на котором мы спустились. Теперь к кораблю, если и захочешь – не доберешься. Но зато ракета предстала во всей своей красе, ничего ее не закрывает. На самом верху, словно шлем древнего рыцаря, снежно-белый обтекатель. Под ним корабль и только через большое окно на боку поблескивала крышка люка. Того самого… А за ней…

Что думал Юрий в те минуты? Я твердо знал лишь одно – он верил нам, верил в то, что сделано все, что только было в человеческих силах для его успешного полета. Он отдавал свою жизнь, себя машине, созданной людьми.

Из репродукторов громкой связи донеслось:

– Десятиминутная готовность! Готовность десять минут!

Заметил на себе косые взгляды Королева и Кириллова. Пора уходить. Взглянул на ракету еще раз – последний. Больше ее не увидишь...

Спустился в бункер управления. Он глубоко под землей, крутая неширокая лестница вниз, тяжелые массивные двери. Прошел по коридору, заглянул в пультовую. Стартовики на своих местах. Тихо. Ни разговоров, ни улыбок. Знаю, что один из них нажмет копку «Зажигание» в 9 часов 6 минут 54 секунды. Так указано в карточке стреляющего.

На невысоком помосте - два перископа. Телевидения тогда еще не было в бункере. У перископов встанут Кириллов и для страховки – Воскресенский. Рядом столик – это место Королева. Зашел в боковую комнату рядом с пультовой. Народу много – главные конструкторы из смежных организаций, испытатели, медики, связисты. В углу на столике телеграфный аппарат, рация, микрофон, телефон.

Шел разговор с Гагариным. Слышно было как кто-то из медиков проговорил:

Займите исходное положение для регистрации физиологических параметров.

Исходное положение занял, – донеслось из динамика,– Как по данным медицины сердце бьется?

Пульс у вас шестьдесят четыре, дыхание двадцать четыре. Все нормально.

Понял, значит сердце бьется!

Посчитали бы пульс у кого-то здесь, в бункере. Интересно, сколько бы ударов было? Уж никак не шестьдесят четыре.

В комнатке становилось тесновато. Прошли еще минуты две-три. Через открытую дверь донесся вой сирены. Это был сигнал для тех, кто, не дай Бог, замешкался с отъездом. Хотя таких быть не должно. Порядок соблюдался строгий.

В коридоре промелькнули три фигуры. Королев, Воскресенский, Кириллов. Дверь пультовой тут же закрылась. Из внутреннего динамика голос:

– Пятиминутная готовность!

Медленно, медленно тянулись минуты… Голос Королева в динамике:

«Кедр», я «Заря-1». Сейчас будет объявлена минутная готовность. Как слышите?

«Заря», я «Кедр». Занял исходное положение, настроение бодрое, самочувствие хорошее, к старту готов.

Должен еще раз признаться, что волнение, громадное напряжение тех минут не оставляли места для мысли о стенографировании. Мы слышали все эти фразы, понимали, знали их значение, но запомнились ли они? Одна-две, не более. Только потом помогли магнитофонные записи.

– Всем службам космодрома объявляется минутная готовность! Готовность одна минута!

Тишина такая, что, казалось, никто и не дышит.

– Ключ на старт!– голос Кириллова.


***
Анатолий Семенович Кириллов… Кто знает, сколько нервной энергии требовал от него тот старт, те последние минуты перед тем, как ему, впервые в мире «стреляющему» ракетой с человеком на борту, нажать «ПОСЛЕДНЮЮ» кнопку

Как справиться с тем грузом ответственности за доверие к своим подчиненным, за свои принимаемые решения в те последние секунды по ходу работ.

Да ведь и тревога была…К тому времени еще не было полного убеждения в высокой надежности ракеты-носителя и космического корабля.

Все это конечно влияло на состояние стреляющего в те последние минуты и секунды, когда он должен был подавать завершающие команды на запуск ракеты..

Те мгновенья стоили Анатолию Семеновичу огромного нервного напряжения.

***


– Ключ на старт!– голос Кириллова.

Оператор на главном пульте повернул металлический серый, с кольцом на конце, небольшой ключ, и, словно в праздничный вечер, расцвел пульт разноцветьем транспарантной иллюминации.

– Протяжка один!…Продувка…Ключ на дренаж…– голос Кириллова.

– Есть ключ на дренаж! Есть дренаж!

Это захлопнулись на кислородных баках дренажные клапаны.

В динамике голос Гагарина:

У меня все нормально, самочувствие хорошее, настроение бодрое. К старту готов. Прием…

Отлично! Дается зажигание. «Кедр», я «Заря-1». – это Королев.

Понял вас, дается зажигание!

– Предварительная! – голос Кириллова.

– Есть предварительная! – это режимы выхода двигателей ракеты на основную тягу.

– Промежуточная!.. Главная!…ПОДЪЕМ!!!

И вдруг сквозь шорох помех и обвальный грохот тридцати двух двигателей ракеты из динамика голос Гагарина:

1   2   3   4