Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Сто восемь минут…




страница1/4
Дата06.01.2017
Размер1.16 Mb.
  1   2   3   4




СТО ВОСЕМЬ МИНУТ…
«Не будем завидовать людям будущего. Им, конечно, здорово повезет, для них станет привычным то, о чем мы могли только мечтать.

Но и нам выпало большое счастье. Счастье первых шагов в космос. И пусть потомки завидуют нашему счастью».

Юрий Гагарин.


«Я думаю, что успешный запуск Советским Союзом космического корабля с человеком на борту и возвращение его на Землю – это поразительное достижение науки и, прежде всего, советских ученых. Это настоящий триумф человечества. Я хотел бы выразить мои искренние поздравления выдающимся ученым, которые сделали это возможным, и майору Юрию Алексеевичу Гагарину – первому человеку, который проник в космос и вернулся на Землю. Этот триумф следует рассматривать как победу дела мира, и он должен заставить нас еще больше, чем раньше, задуматься о безумии войн на нашей маленькой Земле. Давайте же откажемся от всяких мыслей о войне на земном шаре и займемся мирными научными достижениями на благо человечества».

Джавахарлал Неру, премьер-министр Индии.
«..О герое, прошедшем сквозь звездные бури

Лишь немногое миру известно пока,

Что он летчик, майор, что зовут его Юрий,

И что утром апрельским взлетел он в века»

Евгений Долматовский, поэт, СССР.
«Советский Союз дал первого космического Христофора Колумба, русские были первыми, запустившими искусственный спутник Земли в 1957 году, они первыми достигли Луны в 1959 году, они первыми запустили вокруг Земли и вернули живых животных в прошлом году. Их достижения открывают новую главу человеческой истории. Подобного человечество не знало... Сегодня история остановилась на секунду, прежде чем повернуть страницу новой своей главы, главы космических путешествий»

Агентство Франс Пресс, Париж.

«…Рассвет. Еще не знаем ничего

Обычные «Последние известия»…

А он уже летит через созвездия

Земля проснется с именем его…

Волненье бьет, как молоток по нервам:

Не каждому такое по плечу:

Встать и пойти в атаку первым

Искать других сравнений не хочу»...

Константин Симонов, поэт, СССР.
«...Я уже слышал, что пилот-космонавт здоровым и невредимым вернулся на Землю. Поздравляю, желаю счастья русским коллегам. Я очень рад, что сбылись мои предсказания относительно возможности полетов человека в космическое пространство. Я сделал такое предсказание в 1923 году ... Я думал, что им будет немец... 4 октября 1957 года, когда Советский Союз успешно вывел на орбиту первый спутник Земли, стало ясно, что наша наука и техника не перекроют достигнутого русскими преимущества. Сегодня следует сказать, что Советский Союз поразил мир величайшим достижением с точки зрения науки и инженерной мысли!»

Профессор Герман Обер. (его называют «отцом немецкой ракетной техники» - авт.), ФРГ.
Я отложил в сторону газеты, купленные в киоске куйбышевского аэропорта, посмотрел в иллюминатор нашего самолета, на котором мы летели в Москву. Марк Галлай, заслуженный летчик-испытатель, Герой Советского Союза, с которым меня познакомил Королев месяца два назад, сидел рядом.

13-го апреля 1961 года. Всего несколько часов назад мы слушали рассказ Юрия Гагарина о его полете. Простой рассказ простого русского парня.

Как это событие воспринял мир! Когда московское радио сообщило о том, что советский человек впервые совершил полет в космическое пространство, произошло невероятное – мир разом заговорил на тысячах языках. Казалось, время остановилось на секунду, чтобы дать людям возможность ощутить величие момента.

От всех этих мыслей меня отвлек Марк Лазаревич:

– Да! Знаешь, все это у меня еще не очень улеглось в голове. Пока лишь ощущение, что произошло что-то очень большое… Два месяца с лишним у нас тут с тобой только срочные, только неотложные дела. Как тут осмотреться? А вот он интересно – он осмотрелся? Или тоже текучка тянет? А? – Галлай кивнул в сторону сидящего в правом переднем кресле Королева.

–Я не могу ответить. Это не просто. Ведь ты много больше знаешь его. Знаешь не только последние годы, и раньше знал. Всяким знал – не только Главным и академиком...

– Нет. Это не ответ... Я, худо-бедно, точку зрения на сей счет имею. По – крайней мере, для собственного употребления. Но мне интересно, как ты думаешь.

– Ты же прекрасно знаешь, что я не психолог, да и не задумывался. Скажу одно: он огромный и очень разный...

– Ну что ж, в этом я с тобой согласен.

Несколько минут мы молчали. Марк Лазаревич откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Затем опять повернулся ко мне:

– А я вам всем иногда чертовски завидую, хотя на свою работу не жалуюсь и из авиации вряд ли куда уйду. Но здесь у вас такие дела закручиваются! Да и просто работать с Королевым – это очень здорово! Личность! Это же большущее счастье, и вы должны это понимать, до конца понимать!

И вот тогда я вдруг особенно остро почувствовал, как он прав. Действительно, далеко не каждому выпало счастье участвовать в создании первых в мире космических аппаратов, работать рядом с Королевым, в коллективе, которым он руководит.

Первый в мире искусственный спутник, второй – с лайкой, третий – с «наукой», первые лунники, первые корабли-спутники... И вот вчера... Но сколько всего было перед этим «вчера»!

Память об этих днях сохранила все. И об этом не надо вспоминать, ибо вспоминается то, что ускользнуло из памяти, а потом, вдруг, всплыло.

Те дни из памяти не уходят. А ведь минуло полвека! И если даже теперь «прокрутить» кинолентой все события тех лет и дней, не будет пропущен ни один «кадр».
…В помещении нового, светлого и чистого, как операционная, цеха главной сборки, вдоль стен на блестящем полу ажурные подставки. На них легкие серебристые полуоболочки приборных отсеков. На подставках пониже шершавились теплозащитным покрытием массивные коричневые шары – спускаемые аппараты.

Человек десять монтажников в белых халатах у отсеков и шаров. Очередная смена вела сборку. Чуть в стороне, на высокой подставке с кольцевым помостом собранный корабль.

Он еще не предназначался для полета человека. Пассажиром в нем полетит собачка, а катапультируемое кресло займет манекен.

Подошел невысокий, плотный с удивительно мягкими чертами лица и улыбчивыми глазами ведущий конструктор 918-го завода, где главным конструктором в те годы был Семен Михайлович Алексеев – Федор Анатольевич Востоков. (Фамилия-то какая – словно специально подобранная, тематическая!)

С Федором Востоковым мы были знакомы уже не первый год, он занимался в нашем деле кабинами для животных, Лайку готовили, потом Стрелку и Белку, а вот тогда…

Он наклонился к ящику, щелкнули замки-лягушки на крышке. Шеи стоявших вокруг сразу вытянулись.

– Да не спешите же, товарищи, ну что вы, право, словно на слона глазеть…

В ящике, выклеенном внутри поролоном, серебристо-матово в свете ламп переливалось что-то для нас новое. Это было кресло. Кресло космонавта.

Помню, взглянул я на Федора. Глаза его с ласковой хитринкой обводили окружавших ящик. Он знал, что привез! Название, пожалуй, самое простое из того что оно имело. Сложное это было сооружение. Оно обезопасит человека при взлете, когда действуют перегрузки, оно провентилирует скафандр, в нем аварийные запасы пищи и волы, спасательные и сигнализационные средства, катапультная система, парашюты. Это рабочее место космонавта, место отдыха и сна, вообще место постоянного пребывания космонавта от посадки в корабль до посадки на Землю. Кресло…

Казалось бы, что особенного было в том, что по графику в этот самый день и час Востоков привез со смежного завода это кресло, «изделие»? Но как-то особенно четко в тот момент я почувствовал – настает, или уже настал тот день, когда то, к чему шли, то, к чему готовились, о чем мечтали эти годы – придвинулось вплотную. Человек. Корабль, сработанный нашими руками, должен будет взять в себя не приборы, не животных – человека.

В тот день намечалась примерка этого кресла в спускаемом аппарате, на его штатном, законном месте. Для того и привез его Федор Востоков.

Только я хотел дать команду о подготовке кресла к примерке, как по цеху из репродукторов громкой связи гулко разнеслось: «Ведущего конструктора к телефону в кабинет начальника цеха! Повторяю...»

Повторения я дожидаться не стал. Если объявляли по «громкой», значит, что-то важное. Да, звонил Королев. Это я понял по тому, с каким благоговением секретарь начальника цеха держала телефонную трубку, да по притихшей группке девушек-монтажниц, очевидно обсуждавших перед этим какие-то свои проблемы. Там же с каким-то растерянным видом стоял Евгений Фролов, мой заместитель. Взял трубку.

–Кто говорит? Здравствуйте! Как у вас дела с кораблем? Привезли кресло? Я вчера звонил Алексееву, он обещал сегодня.

Ответил, что все в порядке, кресло уже в цехе, хотим ставить его в кабину.

– Нет, пока этого делать не надо. Я через несколько минут приеду. И учтите – не один, а с хозяевами. Да, да, с хозяевами, – со значением повторил он. – Поняли? Приготовьтесь к тому, чтобы все рассказать и объяснить. И чтобы не было лишнего шума!

В трубке щелкнуло, раздались гудки. Я стоял и никак не мог сообразить, куда ее положить. Подошедший начальник цеха, все тот же Владимир Семенович Петров, по моему виду, наверное, понял, что произошло что-то необычное.

– Владимир Семенович… Женя… Люди! Сейчас с Сергеем Павловичем приедут!

Мы еще до этого знали, что уже отобрана первая группа молодых летчиков – истребителей и начата их подготовка к космическим полетам...

Рассказывали, что отбор кандидатов для подготовки к первым полетам в космос подробно рассматривался на большом совещании с участием крупнейших ученых, медиков, биологов, психологов. Высказано было много различных мнений. Одни считали, что космонавтами могут быть подводники, люди особенно выносливые и сильные; другие отдавали предпочтение парашютистам и альпинистам. Некоторые предполагали, что космонавтами могут быть любые здоровые и физически крепкие люди, независимо от специальности. Подобные проблемы еще нигде и никем не решались и нужно было тщательно во всем разобраться, взвесив все «за» и «против». Большинство сошлось на том, что предпочтение нужно отдать летчикам. Поскольку на первых кораблях пилот будет один, то лучше всего подошли бы летчики-истребители, как известно, имеющие опыт одиночных полетов и самостоятельного принятия решений.

Константин Давыдович Бушуев как-то рассказал, что хорошо помнит как свои мысли по этой проблеме излагал Королев. Он говорил, что от человека полет в космос потребует очень много. Безусловно важны физические данные и общая подготовка. Но все же определяющим при выборе пилота будущего космического корабля должно стать умение наилучшим образом управлять сложной космической техникой в полете, привычка не теряться в необычных обстоятельствах, способность принимать мгновенные решения. В первых полетах в космос человек окажется в одиночестве, значит в какой-то мере он должен быть универсалом – и летчиком, и штурманом, и связистом, и инженером. Кто ко всему этому лучше подготовлен? Двух мнений быть не может – летчик современной истребительной авиации. Он летает в стратосфере на одноместном скоростном самолете и в авиационном смысле – и швец, и жнец, и на дуде игрец.

Итак, остановились на летчиках-истребителях. Однако все понимали, что, как бы летчик ни был опытен, его навыки и умения не «космические»: летный опыт только фундамент, а специальность космонавта на этом фундаменте еще нужно строить.

Летчики-истребители... Первый этап отбора проходил в военно-воздушных частях. Отбирались летчики активные, энергичные, выдержанные, смелые и решительные. Правда, по нашей «вине» кандидатами в космонавты не прошли летчики весом больше 70 килограммов и ростом выше 175 сантиметров. Что поделаешь, были такие ограничения. Предварительных встреч с теми, кто прежде всего изъявил желание стать космонавтом, было более трех тысяч. После предварительного отбора осталось несколько сот, после второго этапа – около ста. В итоге весной 1960 года двадцать человек были зачислены в учебный отряд. Шестерых из них было решено готовить к первым полетам...
В дверях цеха показалась группа. Впереди, в белом халате внакидку, Королев. Но на этот раз все смотрели не на него, а на молодых людей в военной форме, шедших рядом и с интересом осматривавшихся по сторонам. Мы с Петровым пошли к ним навстречу, Женя Фролов остался около корабля. Сергей Павлович представил нас. На какое-то мгновенье я замешкался в проходе Так вот они какие – те, которые должны были быть первыми! Кто-то тронул меня за плечо. Обернулся. Это был Владимир Семенович:

– Ты что задумался? Смотри, к кораблю пошли.

– Да так, ничего, Владимир Семенович. Дай, пожалуйста, команду включить в пролете полный свет, будь добр! – И я пошел к кораблю.

Теперь нет нужды описывать внешность пришедших тогда и мало кому известных Юрия Гагарина, Германа Титова, Андрияна Николаева, Павла Поповича, Валерия Быковского, Григория Нелюбова. Да, это была первая «боевая» шестерка космонавтов.

Гости, подойдя к кораблю, полукругом стали около Королева. Он начал им что-то рассказывать. Чуть в сторонке, облокотившись на подставку приборного отсека, стоял их руководитель, начальник Центра подготовки полковник медик Евгений Анатольевич Карпов. С ним мы были знакомы еще по прошлым совместным делам, когда занимались подготовкой полетов животных. Я подошел к нему. Он, приветливо улыбнувшись, протянул руку:

– Здравствуй, здравствуй, ведущий! Что-то не сразу узнаешь старых друзей!

– Не сердись, я на ребят твоих засмотрелся.

– Понимаю, понимаю. Смотри. Но только имей в виду, они не сверхчеловеки. Обыкновенные ребята. Хорошие. Плохих не брали. Сам скоро убедишься. Мы перед походом сюда у Королева были. Он ребятам порассказал о ближайших задачах и о будущих – об орбитальных станциях, о длительной работе в космосе. Именно работе, а не просто полетах. И о полетах к планетам речь была. Ребята, затаив дыхание, слушали… Давай подойдем, а то неудобно как-то...

Мы подошли ближе. Королев объяснял, что корабль, около которого они стояли, еще не предназначался для полета человека. Кресло в нем займет манекен, а вместо ненужного манекену блока с питанием будет установлена клетка с собачкой. Но все в нем, начиная с программы полета и до последнего винтика, будет соответствовать основному – «человечьему» варианту.

Заметив нас с Карповым, Королев сказал, кивнув в мою сторону:

– Вот ведущий конструктор вашего корабля – «Востока», так мы ваш первый корабль называем, на котором кто-то из вас первым и полетит. Ведущий конструктор вам расскажет все, что вас заинтересует. А меня прошу извинить, я на минуточку отойду. Дела, простите, дела. Но я еще вернусь.

И Королев, взяв под руку Карпова, пошел по цеху.

Вопросов у гостей было немало. Это и понятно. Подобное, совсем не похожее на то, что принято было считать летательным аппаратом, они видели впервые.

Сергей Павлович вернулся минут через десять.

– Ну, не устали еще товарищи? За один раз корабль не изучить. Мы организуем специальные занятия, сейчас мы с вашим начальством кое-что уточнили. И не думайте, пожалуйста, что мы так просто будем вам все рассказывать и показывать, мы у вас потом экзамены примем, так, Евгений Анатольевич?

Конечно, Сергей Павлович, – ответил Карпов.

– Вот то-то, – Королев улыбнулся.– Кто плохо будет заниматься, в космос не полетит!

– Простите, Сергей Павлович, а отметки нам тоже будут ставить? – Этот вопрос, лукаво улыбнувшись, задал небольшого роста старший лейтенант с приветливым, открытым лицом.

– А как же вы думали, Юрий Алексеевич, обязательно будем. Вот закатим вам двойку, тогда не будете улыбаться! – шутливо ответил Главный. – А сейчас, я думаю, никто из вас не откажется посидеть в корабле, а? Кресло для вас нам уже привезли. Давайте отойдем на минутку, пусть его поставят в кабину...

На верхний помост площадки поднялся тот самый старший лейтенант, которого Королев назвал Юрием Алексеевичем. Он снял тужурку, ботинки, осмотрелся и ловко подтянувшись на руках, держась за кромку люка, опустился в кресло. Молча. Сосредоточенно. Серьезно.

Думал ли он в тот момент, что ему придется почти так же, только уже в скафандре и не здесь, а на стартовой площадке космодрома, садиться в легендарный «Восток»?

Вот так я впервые встретил Гагарина. Так он впервые увидел космический корабль.

Наверное, каждый из приехавших к нам в тот день летчиков думал о своем полете. Все они, аккуратно сняв ботинки и подымаясь на руках, садились в кресло и через несколько минут, притихшие и серьезные, спускались с площадки.

Встреча подошла к концу. Евгений Анатольевич уже несколько раз с беспокойством поглядывал на часы. Летчиков уже давно ждали предписанные твердым регламентом занятия. Гости уехали. А я, Евгений Фролов и Владимир Семенович Петров еще долго стояли у корабля…


Ракетно-космическая техника впервые готовилась принять на борт человека. Ответственность была огромной. Принципиально возможность полета была полностью обоснована. Теперь все зависело от надежности ракеты-носителя и корабля. На одной из оперативок у Главного его замы, начальники отделов и я со своим заместителем получили указание в недельный срок подготовить предложения по повышению надежности бортового оборудования всего комплекса – ракеты и корабля. О необходимости принятия особых мер предупреждали декабрьские аварии 1960 года.

Все подготовленные мероприятия были объединены в общий документ: «Основные положения для разработки и подготовки объекта 3 КА»

(Объектом «3 КА» в нашей заводской документации именовались корабли для полета человека)

В этом документе впервые директивно определялся порядок изготовления и испытаний всех приборов, агрегатов и систем для пилотируемых кораблей. На всех поставляемых изделий в их документах– паспортах, формулярах должна была быть запись: «Годен для «3 КА».

Военному представительству предписывалось вести тщательный контроль.

Нет нужды перечислять все системы ракеты-носителя и корабля и предусмотренные меры повышения их надежности. Старались предусмотреть все, что только могли. Помимо мер технических предусматривались меры и организационные, устанавливалась личная ответственность главных конструкторов, директоров заводов и руководителей организаций за качество, правильность принятых решений, отработанность и надежность всего, что создавалось для этих кораблей. Был введен такой порядок, при котором окончательное заключение о допуске ракеты-носителя и корабля к полету должно делаться совместно всеми главными конструкторами.

Отработка, проверка, испытания и еще раз испытания – таким законом руководствовались все, кто принимал участие в создании кораблей и ракет. Естественно, было желание использовать богатый опыт авиации, летчиков-испытателей при создании новых типов самолетов. Но их закон – «Испытано в небе» – в нашем случае не очень подходил. Обнаружив какую либо неисправность при выходе на орбиту, не посадишь же на космодром только что взлетевшую со стартовой площадки ракету, не развернешься, не скользнешь «на крыло», не катапультируешься в момент, когда обнаружилась неустранимая неисправность.

В те годы космические корабли создавались не для испытаний и доводки их в космическом полете, а для первого в мире гарантированного успешного полета человека в космическое пространство. Техника должна была принять в «свои руки» человека, а не человек – технику. Техника… Но, откровенно говоря, результаты всех предыдущих пусков у многих не вызывали энтузиазма. И действительно, в 1960 году из пяти стартов ракет с кораблями-спутниками в полет пошли четыре, на орбиту вышли три, а на Землю вернулись два. Из этих двух нормально приземлился только один! Вот такова была статистика. А в планах был полет человека. Сразу же? Нет, конечно, нет. По крайней мере, необходимы были еще два-три пуска без человека, но в полной комплектации пилотируемого корабля. Место пилота на этих кораблях должен был занять манекен со всем «человеческим» оборудованием.

«…29 марта 1961 года, – пишет Борис Евсеевич Черток,– состоялось заседание ВПК, заслушавшее предложение Королева о запуске человека на борту космического корабля «Восток». Заседание проводил Устинов. Он чувствовал историческую значимость предстоящего решения и, может быть поэтому, просил каждого главного конструктора высказать свое мнение. Получив заверение о готовности каждой системы и поддержку председателей Госкомитетов, Устинов сформулировал решение: «Принять предложение главных конструкторов…» Таким образом, его, Устинова, следует считать первым из высоких государственных руководителей, который дал «зеленый свет» запуску человека в космос.

3 апреля состоялось заседание Президиума ЦК КПСС, которое проводил Хрущев. По докладу Устинова Президиум ЦК принял решение, разрешающее запуск человека в космос…»

В цехе главной сборки после окончания монтажных работ, установки всех механизмов, приборов и их автономных проверок, порядок предусматривал подготовку к комплексным испытаниям – завершающему этапу заводского объема работ.

Комплексные испытания – это своего рода экзамен на зрелость. Сначала корабль «обрастает» разнокалиберными и разноцветными электрическими кабелями, соединяющими приборы корабля с контрольно-измерительной аппаратурой и испытательными пультами. Испытатели проверят работоспособность каждого отдельного прибора и механизма. Потом внимательно исследуются результаты этих испытаний, зарегестированные телеметрической системой.

После подтверждения своей работоспособности начинались комплексные испытания. Во время их проведения только ТДУ не включалась, и корабль покоился на подставке. Во всем остальном программа полета должна быть выполнена полностью по летному графику. Этот этап испытаний в руках «комплексников» – магов и волшебников, дирижеров перед партитурой – альбомом инструкций. То жестом, то по телефону отдававшим указания тем или иным «службам» вступать в общий ансамбль.

Вот вспомнилось…Виктор Петрович Кузьмин, «променявший» систему «Луч» на систему терморегулирования, вернее ее автоматику, со своего пульта вел испытания. Стоя рядом, вначале ничего особенного я и не заметил, но вспомнил, что повинуясь щелчку нажатого тумблера, внутри бесшумно завертелись крыльчатки вентиляторов. Потом нажимом кнопки на пульте имитировался сигнал температурного датчика «жарко». Тотчас же, тихо зажужжав, повернулись створки-жалюзи на нижнем конусе приборного отсека, приоткрыв белую матовую поверхность радиатора. Еще нажим кнопки – жалюзи послушно легли на место. Еще раз. Еще раз… Щелчок тумблера и короткий доклад:

– Автоматика системы терморегулирования проверена. Замечаний нет.

Юрий Карпов, проводивший комплексные испытания, повернув страницу большого альбома-инструкции, спокойно произнес:

– Приготовиться к испытаниям системы ориентации! Расчету занять места у объекта! Включить систему ориентации!

Взвыл, но тут же перешел на монотонный высокий тон умформер в приборном отсеке, замигали светящиеся табло на пультах. Новая команда, и ворвался новый звук – резкий, короткими всплесками: пст! пст! пст! Это заработали сопла-микродвигатели. На них шелковые красные ленточки. В момент срабатывания того, или другого сопла ленточка вздрагивала и на мгновенье вытянувшись, затрепетала, словно живая, в струе тугого воздуха, но тут же сникала, повисала, словно обессилев. Эти сопла-микродвигатели будут в полете медленно разворачивать корабль, пока он не займет необходимое положение в пространстве.

Они – исполнительные органы системы ориентации, выполняющие указания оптических и инерционных датчиков – органов чувств корабля и электронных вычислительных устройств – его мозга. Оптический датчик увидит Солнце, и сейчас же сигнал, преобразованный в электронном блоке, выдаст команду той или иной группе сопел. Выходящий из них под давлением газ, создавая реактивную силу, заставит корабль принять в пространстве нужное положение. Лишь тогда прекратит выдавать команды оптический датчик. Он устроен так, что «молчит», если смотрит точно на Солнце.

Еще раз взвыли умформеры, преобразующие постоянный ток аккумуляторных батарей, от которых питалась вся аппаратура корабля, в переменный, питавший гироскопические приборы системы управления. Эта система и будет удерживать корабль во время работы ТДУ в том положении, в которое его «поставила» система ориентации. В полете ТДУ включится точно в рассчитанное и заложенное в бортовое программное устройство время, а выключит ее система управления, определив, что корабль заторможен на нужное количество метров в секунду. На испытаниях ТДУ, конечно, не включилась. Она стояла рядом с кораблем, соединенная с ним толстым жгутом проводов.

В конце комплексных испытаний – проверка пилотажных систем и радиосвязи. Один из испытателей в кабине в кресле «работал» за космонавта. Управление кораблем в полете автоматическое, но в любой момент космонавт мог выключить автоматы и взять управление на себя. Такое могло произойти, несмотря на то, что приборы задублированы или даже затроированы. А если возникнет ситуация, в которой автоматы не смогут обеспечить благополучную посадку? Так, кстати, и получилось в полете Леонова и Беляева на корабле-спутнике «Восход-2». Тогда находчивость, знание возможностей систем корабля помогли космонавтам.

В кабине, прямо против люка, чуть выше иллюминатора – приборная доска. На ней приборы, по показаниям которых космонавт может знать температуру, давление воздуха, содержание кислорода и углекислого газа в кабине. В левой части доски – небольшой глобус. Он подвижный. Инженеры конструкторского бюро ЛИИ под руководством Сергея Григорьевича Даревского – энтузиасты создания интересных пилотажных приборов – вложили в этот глобус немало смекалки и остроумия. Как только корабль выйдет на орбиту, глобус начнет вращаться. Расположенное перед ним перекрестье на прозрачной плексигласовой пластинке в любой момент покажет космонавту ту точку земного шара, над которой он пролетает. А если по необходимости космонавту пришлось взять управление кораблем перед спуском на себя, чтобы во время включить ТДУ и при этом знать где он приземлится, глобус покажет и это место, повернувшись почти на четверть оборота. Ведь тормозной путь корабля – около 11 тысяч километров, а это около четверти окружности земного шара.

Для включения ТДУ космонавт должен будет нажать на пульте особую красную кнопку, закрытую специальной крышкой. Чуть выше этой кнопки в два ряда – маленькие кнопочки с цифрами от нуля до девяти. Это логический замок. Не помню, в каком содружестве медиков, психологов, инженеров, летчиков, еще кого-нибудь родилась идея того логического замка, но необходимость его проистекала из предположения, что психика космонавта, особенно в первых полетах, штука малонадежная. Вдруг его охватит паника и он вздумает, пребывая в невменяемом состоянии, включить ТДУ, зачем и почему – не важно, включить и все… Чтобы такого не произошло и космонавт не натворил бы беды, приземлившись в совсем неподходящем месте, или, что совсем плохо, не дай Бог, улетев на какую-нибудь более высокую орбиту, он перед активным вмешательством в управление кораблем, если оно вдруг потребуется, должен доказать, что пребывает в здравом уме и трезвом рассудке.

Для доказательства ему надлежало в определенном порядке нажать три кнопки из девяти. А какие и в каком порядке, потом, уже перед стартом, по решению Государственной комиссии, было крупно написано на внутренней части запечатанного конверта, который мы прикрепили внутри кабины на видном месте. Логический замок отпирался, то есть давал возможность космонавту начать управление кораблем, только в том случае, если заветные кнопки нажимались в установленном порядке. Чтобы не допустить предварительного ознакомления с этими самыми тремя цифрами, их можно было раз от раза менять, устанавливая на щиток специальную кодовую колодочку.

Теперь эти меры вызывают ироническую улыбку. Но тогда… Кто мог тогда, набравшись смелости или нахальства, заявить: «Все это глупости, и нечего…» Кто мог?

Что же произойдет после нажатия той красной кнопки? Включившись, система ориентации определит правильность положения корабля в пространстве, или это должен будет сделать космонавт, а система управления в нужное время включит и выключит ТДУ. Дальше все пойдет автоматически. Сработают пирозамки и корабль разделится на две части. Спускаемый аппарат чуть отстанет от приборного отсека. Потом оба понесутся к земле. Заполыхает пламя за стеклами иллюминаторов, они покроются копотью, от их стального обрамления полетят капли расплавленного металла. Приборный отсек со всеми его приборами и ТДУ разрушится и сгорит.

Против пульта пилота на небольшом прямоугольном выступе, обклеенном поролоном, чуть ниже шкалы вещательного радиоприемника – ручка управления ориентацией корабля. Она легко, почти без усилия, двигается влево и вправо, вверх и вниз, и вращается по часовой и против часовой стрелки. (Шутили, чтоб не спутать, как вращать ручку «по» и «против» часовой стрелки, рядом установили авиационные часы хронометр).

Поворот на пульте тумблера. Доклад оператора:

– Ручное управление включено. Начинаю отрабатывать тангаж.

Углы тангажа, крена и курса - это отклонения корабля в трех взаимно перпендикулярных плоскостях (тангаж – носом вверх или вниз, курс – носом вправо, или влево, крен – на левый, или правый борт).

Снова знакомые: «пст! пст! пст!» Это газ из сопел. Их не отличить от тех, что работали при проверке системы ориентации, но это дублеры, работающие при ручном управлении.

Еще несколько команд, несколько докладов и проверка системы ручного управления окончена.

Последний этап – проверка радиосвязи. Бортовая и наземная части системы были создана под руководством главного конструктора смежной организации, НИИ-648, Юрия Сергеевича Быкова. Этот этап вызывал улыбки: вспоминали задачку, поставленную связистами: как лучше проверить электрический и акустический тракт радиосвязи. В качестве контрольного сигнала – человеческий голос, предварительно при испытаниях записанный на бортовой магнитофон и с борта переданный на землю. А что записать? Проще всего – цифровой счет. «Но представьте себе, – додумался кто-то, – что какие-нибудь радиостанции на Земле, приняв случайно с борта советского спутника голос человека, и, не поверив официальной информации ТАСС об этом полете, разнесут по всему миру весть: «Русские секретно вывели на орбиту человека, и не просто человека, а шпиона! Он информацию передает в зашифрованном виде, цифрами…»

Кстати, весной 1961 года западная пресса настойчиво писала: «Советы готовят в космосе что-то новое и грандиозное».

Нет, счет не подходил. Не подходила и песня в сольном исполнении. Вдруг подумают: «С ума сошел космонавт, запел перед смертью…» А радисты требовали только голос, и никаких других сигналов! И не помню, кто уж и предложил: «Давайте запишем хор Пятницкого! И голос будет, есть там солисты, и вряд ли самые борзые журналисты и комментаторы решатся заявить о выводе целого хора в космос!» Так и было сделано. И вот, в углу испытательной станции прислоненная к стене, одетая «для приличия» в белый халат, человеческая фигура. Все при ней: голова, руки, ноги... То был манекен, который должен был лететь. На голове у него шлемофоны, во рту – репродуктор. И вдруг он один… стоя в ночном зале начал петь… хором! Застывшая фигура с мертвыми стеклянными глазами, и отлично пела хором! Нарушая все инструкции и порядки, раздался мощный хохот. Хохотали до боли в скулах, до слез. Разрядка тогда была весьма кстати. Устали – комплексные испытания шли без перерыва третьи сутки.

После окончания всех предусмотренных испытаний вместе с разработчиками и «хозяевами» исследование телеметрических записей. Словно врачи над кардиограммой, все испытатели, проводившие комплекс склонялись над пленками и лентами, чтобы поставить безошибочный диагноз.

И, наконец, долгожданное – замечаний по комплексным испытаниям нет!

Здесь кратко я вспомнил только о заключительных электрических испытаниях, а сколько предшествовало им конструкторских испытаний и на вибростендах, в тепловых, вакуумных камерах, испытаний всех многочисленных механизмов, приборов, агрегатов и отдельных узлов сложнейшей конструкции. И все это не только у нас, а в десятках смежных НИИ, заводов, лабораторий…

В те дни мы, кроме как о подготовке кораблей, ни о чем не мечтали и ни о чем не говорили. В конце рабочих дней, освободившись от текущих забот, конструкторы обязательно заходили в цех, на испытательную станцию еще и еще раз посмотреть на свое детище: вдруг появились какие-нибудь вопросы, что нибудь неясно в документах? А то заходили и просто так – постоять в сторонке минут пятнадцать-двадцать, посмотреть на то, что получилось из чертежей. И кто мог сосчитать, сколько выстрадано, сколько мозговой и нервной энергии затрачено тысячами людьми в НИИ и конструкторских бюро, в Академии наук и у медиков, теоретиками и производственниками! По 12 – 15 часов не уходили из цеха инженеры, испытатели, конструкторы, слесари-монтажники, электрики, а отдохнув часа три-четыре, возвращались опять.

Первый «3 КА» мог покинуть стены родного завода и, поднявшись в воздух, пока в качестве груза в фюзеляже самолета, опуститься за тридевять земель, в казахских степях на космодроме.
В КИС зашли Королев, Черток, Осташев, директор Роман Анисимович Турков, главный инженер завода Виктор Михайлович Ключарев.

– Ну что же, если все в порядке, завтра соберем всех главных конструкторов, руководителей, сообщим им итоги подготовки первого корабля и, если возражений не будет, попросим у руководства согласия на отправку ракеты и корабля на космодром. Надеюсь, списки испытателей уже есть?

– Да, Сергей Палыч, списки готовы, – ответил Осташев.

– Борис Евсеич, прошу тебя лично посмотреть эти списки. На космодроме должны быть только те, кто сможет обеспечить подготовку на самом высоком уровне. Невзирая на обиды лишних не брать! Думаю, состав испытателей на космодроме не должен меняться: те, кто будет готовить первый корабль, будут готовить и второй, и третий. Вам, – Сергей Павлович посмотрел на меня, – лететь сейчас. Здесь остается ваш зам – Фролов.

Известно, какое значение имеют слаженность действий орудийных расчетов в бою, слетанность самолетных экипажей, взаимопонимание с полуслова, вера друг в друга… Наша «первая сборная» должна была отлично «сыграться». В том, насколько был прав Сергей Павлович, установив такой порядок, мы много раз убеждались впоследствии.

Таким образом в окончательной подготовке гагаринского «Востока» на заводе я участия не принимал. С февраля с группой испытателей я был на космодроме. Мы должны были готовить к полету два корабля, как и было предусмотрено программой, с манекенами на местах будущих пилотов. Работа была расписана по дням, часам и минутам, назначены ответственные за каждый этап испытаний. Испытания шли четко, без замечаний. Настроение было у всех весьма приподнятым. Помню, закончили проверку кресла пилота, всех его механизмов и приборов. Инженеры из группы Федора Востокова подготовили и манекен, одели его уже не в белый халат, а в настоящий летный скафандр. Когда ярко-оранжевую фигуру уложили в кресло, застегнули замки привязной системы и подсоединили электрические штепсельные разъемы от микрофонов, телефонов и телеметрических датчиков, подошел Сергей Павлович. С ним было еще несколько человек. Одного из них я видел впервые.

– Заканчиваем подготовку кресла с манекеном к установке в корабль! –доложил Востоков.

Подошедшие стали рассматривать лежавшего в кресле «человека».

– Сергей Палыч, а знаете, увидев такую фигуру где-нибудь в поле или лесу, я решил бы, что это покойник и немедленно поднял бы панику по этому поводу, – усмехнувшись, заметил незнакомый мне товарищ.

– Да, Марк Лазаревич, пожалуй, вы правы. Мне это как-то до сих пор в голову не приходило. Перестарались чуть-чуть товарищи – не надо бы придавать манекену такого сходства с живым человеком. А вдруг после его приземления подойдет к манекену кто-нибудь из местных жителей? Пожалуй, и недоразумение может получиться. Федор Анатолич, что же делать?

Кто-то мне рассказывал, что Королев для изготовления манекенов, привлек специальную организацию, разрабатывавшую и изготавливавшую человеческие протезы. Поручение это было совершенно секретным. Но товарищи, очевидно догадавшись о назначении заказа, решили показать все свои таланты и возможности. Сделанные ими манекены были столь подобны человеческому телу даже во всех своих мелочах и органах, вплоть до ногтей на пальцах рук, глаз, бровей, ресниц, губ, зубов и так далее, что при близком общении с ними оторопь брала…

– Сергей Палыч, подготовка уже закончена, герметичность скафандра проверена, электрические испытания проведены…

Но быстро родилось вполне приемлемое предложение: на спине скафандра краской крупными буквами написать: «Макет», открыть шлем и лицо манекена закрыть куском поролона с такой же надписью. На это ушло полчаса. Кресло подали для установки в кабину корабля.

В монтажном корпусе около ракеты я опять встретил Сергея Павловича с тем товарищем, которого он назвал Марком Лазаревичем. Главный подозвал меня:

– Вы знакомы? Заслуженный летчик-испытатель, Герой Советского Союза, кандидат наук Марк Лазаревич Галлай. Уже полгода он занимается с космонавтами. Его, наверное, интересует корабль…

– Ну конечно, Сергей Палыч, очень бы хотелось потрогать все своими руками…

– Так вот, в вашем распоряжении ведущий конструктор корабля, – и, повернувшись ко мне: – Покажите и расскажите Марку Лазаревичу все, что его будет интересовать!
Манекен в скафандре и со всем настоящим оборудованием был не единственным «космонавтом» на корабле. Чтобы манекену не было «скучно», в компании с ним должна была лететь собачка. Медики назначили для этого полета Чернушку. Так ее звали.

В отличие от предыдущих космических путешественниц – Стрелки и Белки, она не располагала отдельной комнатой в «двухкомнатной» квартире с питанием, регенерационной системой, индивидуальной вентиляцией. Ее поместили в простую клетку, установленную вместо космического «гастронома» – маленького шкафчика для продуктов питания космонавта. Подобное ущемление собачьего достоинства было допустимо, поскольку полет будет продолжаться не сутки, как с Белкой и Стрелкой, а всего около ста минут – один виток. Но у Чернушки, несмотря на непродолжительность полета, задача была не из легких – перенести в простой клетке взлет, вибрации, перегрузки, потом невесомость, потом опять перегрузки при входе в атмосферу и впервые приземлиться внутри спускаемого аппарата, а не катапультироваться, как ее предшественницы.

На заседании Государственной комиссии был подробно рассмотрен и утвержден порядок подготовки к пуску, назначенному на 9 марта.

Генеральные испытания ракеты на старте прошли без замечаний. После них – наш черед.

Я решил перед установкой клетки с Чернушкой внутрь аппарата, там, на самом верху, у носа ракеты, как следует оттренировать закрытие и открытие люка в спускаемом аппарате. Сделать это раз десять. С секундомером наблюдал я, как работали наши монтажники, хорошо работали, четко, быстро. Смотрю вниз, приехал на старт Королев. Вышел из машины, подошел к ракете. Бушуев что-то стал ему докладывать. Я вызвал лифт, спустился вниз, подошел к ним.

– Сколько времени уходит на эту операцию? – спросил Главный, посмотрев на часы.

Я ответил.

– А нельзя ли быстрее, экономия здесь нам может пригодиться...– и, не ожидая ответа, тут же: – Что-то медики задерживаются. Почему же они до сих пор не привезли Чернушку? Пойди-ка быстренько позвони, узнай, в чем дело?

Дежурный ответил, что машина с «медициной» вышла три минуты назад.

Не успел я подойти к ракете, как из-за поворота «бетонки» показался «газик». Через минуту два медика с Чернушкой поехали на лифте вверх, поместить ее в «комнату без удобств». Минут через десять они спустились вниз. Федору Востокову предоставлялась возможность последний раз осмотреть кресло, скафандр, подключить штепсельные разъемы к катапульте – это его «хозяйство». Королев ушел в маленький домик неподалеку, приказав мне докладывать ему о ходе подготовки. Востоков поднялся наверх, к кабине. Я знал, что ему понадобится минут десять-двадцать от силы.

Вдруг минуты через две лифт стремительно понесся вниз. Из него выскочил красный от ярости Федор Анатольевич. Налетев на меня, он выдал такую витиеватую и труднопроизносимую тираду, что даже у меня, бывшего фронтовика, перехватило дыхание. Понять можно было только одно: кто-то жулики, кто-то бандиты, и те и другие мои любимцы, он этого так не оставит, и сейчас же доложит Королеву и председателю Госкомиссии. Я уж и впрямь подумал, что случилось что-то ужасное. Ну, по крайней мере, украли кресло вместе с манекеном, не иначе!

Дыхания у Востокова больше не хватило, он умолк. Во время паузы мне удалось вставить несколько уточняющих вопросов.

– Нет, ты понимаешь, – кипятился он, – что творит эта медицина! Ты думаешь, они Чернушку сажали?

– А что же?

– Они открыли шлем скафандра на манекене и напихали туда каких-то пакетиков! Нет, ты представляешь, что это такое?

– Ну и что, – пытался я смягчить его ярость, – они же устройство шлема хорошо знают. Не сломали, надеюсь?

Федор опять начал захлебываться. Несмотря на комизм ситуации, грубое нарушение установленного порядка было налицо.

Пришлось идти к «банкобусу» и, увидев там мирно беседующих Сергея Павловича, руководителя группы медиков Владимира Ивановича Яздовского, и главного конструктора кресла и скафандра Семена Михайловича Алексеева, решили, что обстановка самая подходящая.

Выслушав заикающегося от волнения Востокова, Королев спокойно попросил нас «немного погулять». Едва мы вышли на крылечко, как в комнате стало шумно, хотя слышны были только два голоса. Разговор был серьезный. Через пяток минут и я получил от Главного свою порцию за то, что у меня на глазах творятся подобные безобразия. В тех «каких-то» пакетиках были семена лука. Это медики решили провести еще один дополнительный биоэксперимент. К величайшему неудовольствию Востокова пакетики разрешено было оставить на их незаконном месте. Но на следующий день медиков стало на одного человека меньше. Наука требовала жертв...

9 марта. Старт. Корабль вышел на орбиту. Все прошло нормально. Параметры орбиты были близки к расчетным. В те дни мы уже стали привыкать к такой фразе: «Параметры орбиты близки к расчетным». А что за этим кроется? Чтобы представить себе с какой точностью должна работать система управления ракеты-носителя, можно привести хотя бы такой пример.

В случае вывода корабля на орбиту с высотой 200 километров при отклонении направления полета от горизонтального всего на один градус, корабль поднимется в апогее примерно на 115 километров выше той точки, на которую его вывела ракета–носитель, а в перигее на столько же опустится. Перигей при этом будет равен 85 километрам. Но это только расчетный случай! Не дай Бог получить его на практике! На орбите с перигеем 85 километров корабль не сделает ни одного витка, а зарывшись в атмосферу, прекратит свое существование. Вот цена ошибки только в один градус!

Выход корабля на расчетную орбиту – это всегда большая победа управленцев – ракетчиков.

Через полтора часа ждали посадку. Замечаний по полету не было. Чернушка перенесла и полет, и приземление внутри корабля вполне удовлетворительно.

Только при послеполетном обследовании, как говорили, на ее задней лапе были обнаружены мужские наручные часы. На браслете. Не видал. Не знаю. Но часы есть часы, и у них, конечно, был хозяин, заинтересованный в благополучном завершении своего индивидуального эксперимента. Говорили: действительно, хозяин отыскался, хотя по понятным причинам, он до поры до времени не очень торопился признать свой приоритет.


  1   2   3   4

  • Юрий Гагарин.
  • Джавахарлал Неру, премьер-министр Индии.
  • Евгений Долматовский, поэт, СССР.
  • Агентство Франс Пресс, Париж.
  • Константин Симонов, поэт, СССР.
  • Профессор Герман Обер. (его называют «отцом немецкой ракетной техники»