Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Статья написана по просьбе „юности




страница1/19
Дата08.07.2017
Размер3.21 Mb.
ТипСтатья
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


11-1963
Степан ЩИПАЧЕВ
В семнадцатом…
Моему ровеснику
Гремела воина, кровавя свои след,

размалывая нации, расы.

Революция… а тебе восемнадцать лет!

Как здорово это, как это прекрасно!


Все двигалось, пело. Флаги кругом.

На лицах как будто и не было хмури.

История дула еще ветерком,

еще ветерком, а не бурей.


Все было еще в наброске, вчерне.

Дворцы не дрожали еще от прикладов.

Но ты разобрался, на чьей стороне

в ряды становиться надо.


Не прятался после от пуль юнкеров,

что в Зимнем по лестницам пятились в страхе.

Той ночью октябрьской дымом костров

шинель и обмотки твои пропахли.


Угадываю по твоей седине:

ты многое видел… Знаю, знаю:

ты юность далекую вспоминаешь

с самой историей наедине.


Есть мира огромность и дел огромность.

И каждому юноше в нашей стране

желаю,

чтоб к старости было что вспомнить.



Вот так же — с историей наедине.
СТАТЬЯ НАПИСАНА ПО ПРОСЬБЕ „ЮНОСТИ "
Манолис ГЛЕЗОС
ВЫПОЛНЯЯ ИХ ВОЛЮ
Маноли, ты выходишь на свободу, мы хотим, чтобы ты обязательно пошел.., съездил.., посмотрел.., чтобы ты отыскал и поговорил.., чтобы ты сказал…

Так говорили мне мои товарищи по заключению, когда я, вырванный усилиями мировой общественности из тюрьмы, покидал застенок. Многие из них просидели уже девятнадцать лет. Девятнадцать лет — это целая жизнь! Девятнадцать лет не видеть неба, не слышать птиц, не вдохнуть свежего воздуха. И все-таки у моих товарищей не было зависти. Провожая меня, они только просили, чтобы я по возможности выполнил их самые заветные желания, то, о чем они мечтали.

Один просил отыскать его мать, сесть перед ней на стул, взять ее руку в свою руку и сказать от его имени несколько живых слов. Другой требовал, чтобы я утром пошел на берег моря, посмотрел, как оно плещется между скал, послушал шум прибоя, полюбовался морской голубизной. Так наказывал мне тот, кто был рыбаком. Третий — тот, что родился и жил в горах,— говорил мне: «Маноли, заберись на скалу, прислушайся к ветру, шевелящему ветви елей, полежи на зеленой траве и обязательно напейся из холодного источника. Ах, как мне хочется хотя бы еще раз попасть в горы!» Четвертый — он был профсоюзным вожаком портовых рабочих — сказал мне: «Сходи в порт в полдень, когда там пахнет рыбой, солью, табаком, вдохни поглубже все эти запахи и вспомни обо мне».

Сколько было этих просьб! И как я понимал всех этих моих товарищей, просивших: «Выпей за меня, Маноли, хорошего крестьянского вина», «Если попадешь на сельскую вечеринку, обязательно спой мою любимую песню», «Ты умеешь плясать? Спляши хоть как-нибудь за меня, я ведь лихо плясал», «Пойди в парк, на берег моря вечером, когда там особенно хорошо пахнут цветы. В ночь перед арестом я гулял там с девушкой, и вот сейчас я помню этот аромат, хотя в тюрьме скзерно воняет». Были и такие, что говорили: «Полюби за нас, Маноли, молодость прошла, мы так и не узнали любви».

Читатели «Юности», вы удивлены такими проводами товарища, выходящего на волю, такими наказами? Не удивляйтесь. Когда их схватили и арестовали, они были молоды. Сейчас они уже пожилые люди. У них отняли все земные радости, их, по существу, лишили жизни.

Неисчислимы физические муки, которые пришлось пережить многим из них, но более страшны муки душевные. И нет, по-моему, ничего более жестокого, более бесчеловечного, чем быть отрезанным от жизни целых девятнадцать лет. Жить и не жить.

Сейчас, на свободе, я ни на один день не забываю тысячу сто моих товарищей-политзаключенных, до сих пор еще находящихся в греческих тюрьмах. Мир живет большой жизнью. Сколько событий произошло за эти девятнадцать лет — от разгрома фашизма до космических полетов! А до них все это доходило лишь как слабый отзвук, еле доносящийся откуда-то издалека на дно колодца, куда они брошены.

Кто же эти люди, которые, провожая меня на волю, давали мне такие наказы?

Советские юноши и девушки, спросите у своих отцов подробности второй мировой войны, и они расскажут вам, что жил некогда в Италии ближайший компаньон Гитлера по его разбойничьим делам Бенито Муссолини. Вместе они пытались захватать земной шар. Муссолини напал на мою любимую Грецию, чтобы поработить ее. Греки—небольшой, но храбрый народ. Они разбили фашистские когорты Муссолини (и подарили человечеству первую побед в великой антифашистской войне народов. Когда ваши отцы защищали Москву, когда в течение девятисот дней и ночей они в нечеловечески трудных условиях обороняли Ленинград и в титаническом сражении на берегах Волги перемалывали фашистские дивизии, партизаны Греции своими отважными действиями сковывали десять отборных гитлеровских дивизий, не давая перебросить их на Восточный фронт против Советского Союза. И свой долг перед человечеством мои друзья — греческие партизаны — выполнили с честью. Но когда в мае 1945 года колокола возвестили всему миру о победе над фашизмом, многие греческие соратники ваших доблестных отцов не услышали уже этого торжественного звона. В Грецию пришли английские и американские империалисты, и с их помощью лучшие борцы Национального Сопротивления были схвачены, брошены в тюрьмы, а к власти пришли не те, кто участвовал в битве за родину, а те, кто предпочитал тихо отсиживаться или даже сотрудничать с захватчиками. Тысячи партизан были расстреляны. Сотни умерли в тюрьмах от пыток и лишений.

Тысяча сто человек! Я прошу вас запомнить эту цифру — тысяча сто человек; все они еще погребены заживо.

Кто же они, эти люди? Их называют преступниками, убийцами. Вот некоторые из них. Христос Фомопулос. Когда выйдет эта статья, он начнет свой двадцатый год в тюрьме. За что он сидит? Если бы это не было большой человеческой трагедией, обвинение, предъявленное ему, могло бы стать достоянием юмористического журнала. Его обвинили в том, что где-то осенью между 1943 и 1944 годами он будто бы убил какого-то человека неизвестного пола, возраста, профессии. Хараламбос Лахос сидит за убийство человека, который… жив до сих пор. Заключенная Хриеула Калимани лишилась в тюрьме рассудка. Но ее продолжают держать в заточении и в оправдание этого зверского акта говорят: «Какая же она сумасшедшая, если не хочет отречься от своих политических убеждений!» Политические убеждения — вот за что сидят эти оклеветанные, оболганные люди, виновные лишь в том, что они любили родину, сражались за нее, что они любили солнце и сражались за солнце для всех людей.

Юноши и девушки социалистического мира! Знаете ли вы, что требуют от каждого из этих людей, просидевших общим счетом в тюрьме тысячи лет, чтобы немедленно же выпустить его на свободу? Только подпись. Подпись под бумагой, в которой он отрекся бы от своих политических убеждений. Каждому из них говорят: даже и подписи не надо, только обещай, что, когда выйдешь из тюрьмы, будешь заниматься работой и домом и не вмешиваться в политические дела. А эти заключенные отвечают: «Нет!» Так отвечают они потому, что это настоящие люди, передовой авангард своего народа. И это свое «Нет!» они говорят каждую минуту в течение страшных девятнадцати лет. Они предпочитают физическую смерть смерти моральной, эти простые мужественные греки — рабочие, крестьяне, пастухи, рыбаки, интеллигенты.

Вот они-то, провожая меня на свободу, и давали мне свои наказы. И среди их просьб была одна, самая заветная.

— Маноли,— говорили сни мне,— очутившись на свободе, ты, наверное, будешь путешествовать: ведь друзья мира ждут тебя во всех странах. И, может быть, ты попадешь в самую большую страну мира, в Советский Союз. Так передай, Маноли, наш привет строителям новой жизни, наше спасибо им, советским людям, открывшим новую эру в истории человечества… Посмотри, Маноли,— говорили они мне,— как они воздвигают строительные леса до самого солнца, как прокладывают звездные пути. Может быть, тебе удастся пожать вместо нас руки звездным братьям. Наверное, ты их встретишь… Передай привет советской молодежи, у которой теперь такие широкие крылья и такие великие мечты. Посмотри за всех нас, как формируется новый человек, как он работает и как живет… Положи от нас хоть немного цветов у памятников советским героям, спасшим мир от фашизма.

И, пожимая напоследок руку друзьям, я говорил им:

— Все это я постараюсь сделать.

Выполняя их волю, я пошел к матерям своих товарищей. Я побывал на берегу моря и посмотрел, как оно катит зеленую волну. Я заходил вечером в парк и любовался цветами. Я ходил в поля и поднимался в горы и даже, помня наказ моего друга пастуха-партизана, однажды встретил в горах восход солнца. Об этом он меня особенно просил.

И вот я приехал в Советский Союз выполнить их главную просьбу. Меня здесь встретили, как брата, очень тепло, очень человечно. Я бывал на фабриках, на заводах, в редакциях газет и журналов. Я бывал в клубах интеллигенции, беседовал с писателями, с художниками, с государственными деятелями. Я слышал аплодисменты и ощущал тепло рукопожатий. Даже когда я говорил по телевизору, я чувствовал, как миллионы советских людей слушают меня, ощущал их внимание, их сочувствие. И я понимал, что все это — и радушие, и аплодисменты, и энтузиазм — адресуется не мне, Манолису Глезосу, не моей жене и сыну, которые путешествовали вместе со мной. Я понимал, что все это адресовано моему славному, мужественному народу и тем моим товарищам — борцам за его честь, независимость, за его свободу,— которые сейчас еще томятся в тюрьмах.

Крепки стены тюрьмы. Толсты решетки. Не много света пропускают они. Но триумфы советского народа, отмечающие его путь, настолько величественны и звучны, что все время проникают сквозь толщу мрачных стен, просачиваются к заключенным а их цементные гробы, и отзвуки этих триумфов они воспринимают подобно дуновению надежды. Юноши и девушки Советской страны! Знайте, что любое ваше дело — полет в космос или вновь отстроенная школа в новом городе в тайге, пуск атомной электростанции' или создание небывалых энергетических гигантов в пустыне, победа в спортивных играх или успех советских танцоров—во всем мире и даже там, за стенами мрачной тюрьмы, любое ваше дело переживается как победа солнца над мраком ночи, мира — над войной, разума — над безумием. Я получил возможность видеть своими глазами все ваши достижения, о которых узнавал когда-то по слабому эху, доносившемуся до меня сквозь бетон. А увидев все это, я не уставал поражаться. Все это было прекраснее, чем могло представить самое пылкое воображение.

В Советском Союзе я второй раз. Впервые я приезжал сюда шесть лет назад. Четыре года из этих шести лет я провел в тюрьме. И вот я снова ходил и ездил по вашей стране, вглядывался в ее облик, сравнивал, сопоставлял и радостно поражался тому, как быстро эы шагаете.


Редакции и коллективу журнала «Юность» желаю от всего сердца больших успехов во всем их творчестве.

Юность имеет право радоваться счастью, но она должна завоевать его.

С большой любовью

Манолис ГЛЕЗОС


Вы любите свою страну, свои города. Москвичи не раз спрашивали меня: «Ну, как выглядит наш город, как изменился?» И я отвечал им, что прежде всего за эти годы изменились сами они, москвичи. И добавлял, что улыбаются они, наверно, от радости за те перемены, на которые они с гордостью мне указывали. Ведь нет большей радости, чем радость строить. Строить для всех, когда все строят для тебя. Строить в самом широком смысле этого слова.

Мы были в Ленинграде. С волнением входил я в здание Смольного. Долго стоял в комнатах, где в дни Октября жил и работал Владимир Ленин. И я поражался простоте и скромности его жизни. Я поднимался на палубу «Авроры». Я долго стоял возле орудия, выстрел которого был сигналом величайшей из революций, возле орудия, голос которого возвестил начало эры нового мира. Стоя здесь, я почему-то думал, что этим выстрелом начался и прорыв человека в космос. Ведь именно отсюда, с советской земли, ушел в звездное пространство первый космический корабль под водительством русского парня Юрия Гагарина. А потом мы были на Пискаревском кладбище и с величайшим уважением преклонили колени перед вечной памятью шестисот тысяч ленинградцев, которые погибли, защищая свой город — колыбель Октябрьской революции. И, возлагая цветы к подножию монумента на этом кладбище, я думал о том, что непобедим народ-герой, непобедим человек, верящий в великие идеалы, непобедима страна социализма.

Навсегда останется в моей памяти поездка в знаменитый город на Волге, где советские воины в великом единоборстве нанесли объединенным силам фашизма самый сокрушительный удар. И тут я постиг всю силу созидания, заложенного в самой советской системе. Весь мир знает, во что превратили этот огромный город на Волге гитлеровские варвары. Мертвые руины лежали бесформенными грудами на протяжении многих километров. И вот теперь я ехал и поражался: прекрасный город стоял среди зелени на берегу великой русской реки. Только одна мельница сохранила прежний облик. Ее оставили такой, какой она была после сражений. Оставили, чтобы люди не забывали ужасов войны. Оставили, вероятно, и для того, чтобы вот такие, как я, иностранцы могли легче представить себе, на каких развалинах воссоздали советские люди этот прекрасный город. Я радовался красоте вновь выстроенного города и жалел, что строители оставили мало таких естественных памятников, свидетельствующих о мужестве людей социализма. Никакой самый роскошный монумент не расскажет о беспримерном подвиге лучше, чем эти куски истории.

Каждый камень, каждый метр земли здесь как бы прославляет в векзх величие духа советского человека.

Долго стоял я возле «дома Павлова». Обычный жилой дом в ряде других домов. И люди в нем живут обычные. Но как много связано с этим домом и как красноречиво события, разыгравшиеся здесь, говорят о советской молодежи, о комсомоле, воспитавшем таких людей, как Павлов, о великих идеях, вдохновляющих человека на беспримерные подвиги.

Когда мы поднялись на Мамаев курган, у меня захватило дух, и я невольно произнес вслух стихи нашего греческого поэта:

…Величие нации не измеряется стреммами. Оно измеряется пламенем сердца и кровью.

1 Стремма — мера площади, принятая в Греции.

Всего несколько стремм занимает Мамаев курган, а сколько пролилось здесь крови, какой героизм показали здесь советские воины, как жарко горел здесь их сердечный пламень! Казалось, что на несколько стремм, которые занимает этот холм, опирается величие истории этого города.

Ведь где-то здесь, через этот курган, проходит межа истории. От этой межи фашизм, еще находившийся в расцвете своей разбойничьей мощи, пошел под ударами советских армий к своему краху.

Я стоял на этом кургане и думал о том, как же счастливы вы, советские юноши и девушки, имея таких мужественных дедов, которые здесь вот, у этой реки, у этого города, проявляли чудеса героизма в гражданской войне, имея таких отцов, которые тут вот, на этом холме, поразили весь мир своим героизмом! Я долго стоял на Мамаевом кургане, а потом наклонился, взял горсть земли и поднял несколько осколков снарядов, что некогда рвались тут. Сходя с кургана, я думал, сколь же бесценное наследство оставило поколение Павловых вам, сегодняшним советским юношам и девушкам, сегодняшней советской молодежи: долг, честь, площадку для взлета мысли, источники для вдохновения в труде.

В Москве я побывал во Дворце пионеров. Чудесная растет в Советском Союзе детвора! Отличная смена растет у вас, сегодняшние советские юноши и девушки! Я иностранец. И во Дворце пионеров я тоже думал о дедах и прадедах этих детей, о братских могилах на Марсовом поле и у Кремлевской стены, о красногвардейцах, которые отстояли вашу страну, о босых и голодных рабочих, которые под руководством своей партии сотворили «русское чудо». И знаете, мне кажется, что сила вашего народа в том, что его поколения несут эстафету, как несли ее когда-то мои соотечественники в древней Элладе в дни спартанских игр, несут, передавая жезл друг другу и на каждом новом этапе увеличивая темп, силу и красоту бега.

Потом, в конце своей поездки, я зашел в редакцию журнала «Юность». Это не чужой для меня журнал. Когда-то, еще в тюрьме, я начал писать для него статью на крохотных бумажках, которые можно было спрятать в окурке папиросы. Статью я дописал уже на свободе, и мне приятно было сознавать, что мой разговор с советской молодежью, тогда еще заочный, состоялся. На этот раз сотрудники «Юности» вручили мне корреспондентское удостоверение, где в строчке «Действительно по такой-то месяц» было написано: «На вечные времена». Ну что ж, я с удовольствием принял звание вечного работника «Юности». И в знак того, что я отношусь к этому званию всерьез, я тут же начал обдумывать вот эту свою статью, которую вы сейчас читаете. Мне, профессиональному журналисту, написать ее оказалось все же нелегким делом, ибо у меня слишком много впечатлений от этой поездки, а сердце переполнено, и бумага не выдерживает.

Если бы речь шла о маленькой заметке, я бы написал: «Юноши и девушки Советского Союза, гордитесь вашими дедами и отцами, как гордимся ими мы и все прогрессивное человечество. Гордитесь тем, что вы строите, тем, что вы есть, и тем, чем вы станете, вдохновленные своими великими идеями. Гордитесь тем, что вы в первых рядах боретесь за мир, за светлое будущее всего человечества. Гордитесь и не забывайте, что взоры всех людей земли с интересом и надеждой устремлены на вас и что это налагает на вас обязанность во всем быть примером».

Вот что я написал бы, если бы редакция «Юности» попросила меня о краткой заметке, но меня попросили написать статью, а для меня трудовая дисциплина — закон жизни. И я вдобавок к тому, что написал бы в краткой заметке, рассказываю о своих впечатлениях подробно.

Теперь я скажу вам о самом дорогом моем впечатлении. Я побывал в Мавзолее Ленина. Иностранцы обычно удивляются нескончаемой и нетающей очереди, которая все время тянется, пересекая Красную площадь, на другую площадь, названия которой я не знаю, и уходит своим концом в далекий парк. Иностранцам удивительно, что в жару и холод эта очередь не становится меньше, что в ней терпеливо стоят и старые, и молодые, и штатские, и военные, и матери с детьми, и дети, почтительно ведущие своих стариков. Меня это не удивляет, нет. Уже миллиард людей на земле живет под знаменем Ленина. Мыслящие люди всей земли знают, чем они обязаны этому великому русскому человеку. И вот вновь, второй раз в своей жизни очутившись в Мавзолее, через который непрерывно тянется такая обновляющаяся череда паломников, я думал обо всем, что видел в Советском Союзе, снова думал о «русском чуде», думал о героизме советских людей и думал о том, что всем этим советские люди обязаны Ленину и ленинизму.

Выполнил ли я наказ моих товарищей, провожавших меня из тюрьмы?

Я побывал в первой стране социализма. Я путешествовал по ней. Я возложил цветы у памятников бессмертных и попросил разрешения считать, что эти цветы возлагаются и в память героев греческого Национального Сопротивления, ибо у нас памятников им не существует и многие герои томятся в тюрьмах.

— …Поезжай.., посмотри.., запомни.., расскажи им, советским людям, о нас…— наказывали мне товарищи.

Я ездил, смотрел, запоминал. И я говорил вам, советским людям, о тех, кто еще томится в греческих тюрьмах, просил вашего содействия делу их освобождения. Я знаю ваши сердца, советские люди. Я знаю, что вы не забудете об этой моей просьбе. Я знаю чуткость советской молодежи и знаю, что она сделает все от нее зависящее, чтобы добиться свободы тем, кто сейчас томится и стареет в цементных гробах.

Гордый за человека, я, уезжая, увез греческому народу драгоценный подарок советских людей — их дружбу, любовь, уважение. Я увез с собой сияние глаз советской молодежи, я увез улыбки пионеров, чтобы подарить греческим матерям этот драгоценный цветок. Я увез с собой тепло рукопожатий строителей коммунизма, чтобы передать это тепло моему трудолюбивому и пока еще несчастному народу. И я увез с собой слезы, которые видел на глазах советских писателей, журналистов, общественных деятелей, слезы, которые появлялись всякий раз, когда я рассказывал о моих товарищах, еще томящихся в тюрьме. От таких подарков люди богатеют духом. Это бесценные подарки. И я благодарю вас за них, мои друзья.

Что же касается моей дорогой «Юности», то, посылая ей этот свой материал, я несколько смущен, ибо сам не знаю, что я написал. Просили написать побольше, я написал побольше. А вот что и как написал, я не могу оценить. Пусть уж это решают сами читатели журнала, провозгласившего меня своим сотрудником на вечные времена.


Повесть
Мария ПРИЛЕЖАЕВА

ТРЕТЬЯ ВАРЯ


1
Варе шел пятнадцатый год, когда произошли события, о которых рассказывается в этой повести. Лето только наступило. Оставалось три дня занятий, после чего семиклассников без экзаменов переведут в восьмые классы. При условии, разумеется, приличных отметок. Варе беспокоиться не приходилось. Училась она хорошо. Более того!

— Исключительно ответственная девочка! — хвалила Варю учительница истории Валентина Михайловна.

— Исключительно ответственная, редкой примерности!— говорила она Вариному деду Арсению Сергеевичу, когда он приходил в школу на родительские собрания.

Густые, как щетки, белые брови деда лезли на лоб. Лицо принимало язвительное выражение.

— Что за штука «примерность»?

— Ну… скромность.

— Копейка цена вашей скромности, ежели ничего, кроме, нету,— отвечал Варин дед.

— Но как же… Другая бы на ее месте…

— Значит, дура эта ваша другая.

Валентина Михайловна не спорила. Она была молода, основной чертой ее характера была романтичность, оттого к Варе и Вариному деду она питала особое отношение, нечто вроде влюбленности.

Барин дед в Отечественную войну был начальником войсковой раззедки армии, теперь он полковник в отставке. Мать умерла. Когда она умерла, Варе не было году, а отец… Видно, отец был плохим человеком, если мама от него ушла. На всем белом свете у Вари был один дед.

Но, конечно, у романтической Валентины Михайловны были свои причины относиться особенно к семье полковника в отставке Арсения Сергеевича Лыкова. Об этом речь впереди.

В день, с которого начнется наша повесть, Барину школу посетила иностранная делегация.

В Москве постоянно гостят делегации из разных стран. Некоторые из них интересуются постановкой школьного дела в Советском Союзе. Так как Барина школа была у Министерства просвещения на хорошем счету, гостей нередко направляли сюда. Учителя и ребята привыкли к таким посещениям, им даже надоели эти визиты. Особенно сейчас, к концу года, иностранная делегация вовсе была не ко времени, но отказаться принять гостей невозможно: долг гостеприимства требует. Да и министерство.

В седьмой класс на урок Валентины Михайловны делегация пришла незадолго до звонка. Директор без предупреждения привел ее, торопливо бросил учительнице:

— Побеседуйте с нашими зарубежными друзьями, пока я вернусь,— и исчез, озабоченный делами: надвигающимися экзаменами, успеваемостью ребят, ремонтом, производственной практикой и прочим.

— Здравствуйте, дорогие друзья! — любезно приветствовала Валентина Михайловна.

Директор не сказал, откуда они прибыли, но это неважно. Важно, что друзья. Ласковость так и лилась, так и струилась из жизнерадостно сияющих глаз Валентины Михайловны,— как не заулыбаться в ответ! Иностранные гости заулыбались, закивали, и сразу, как пишут в газетах, создалась теплая атмосфера взаимопонимания.

Гостей было трое — пожилой тихий мужчина и две женщины средних лет, в пестрых джемперах, темноволосые, смуглые и любопытные. Мужчина молчал, видимо, не все понимая в разговоре, а женщины хорошо знали по-русски и быстро вступили в оживленное общение с учительницей.

— Да, да! — кивали они, слушая ее.

Валентина Михайловна, как обычно, давала положительную характеристику классу: дружный, способный, на втором месте в школьных соревнованиях по спорту, участвует в олимпиаде по физике, а через три дня, когда кончатся уроки, весь бывший седьмой, как один, всем коллективом отправится на практику (наш метод воспитания — труд!): мальчики — на завод, а девочки — в цветочное хозяйство Ве-Де-Эн-Ха.

— Да, да, — кивали иностранные гости.

— Да-а? — вопросительно протянула одна, услышав кВе-Де-Эн-Ха».

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19