Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Стайн Гертруда «Автобиография Элис БиТоклас»




страница1/6
Дата30.06.2018
Размер0.87 Mb.
  1   2   3   4   5   6
Стайн Гертруда «Автобиография Элис БиТоклас». (перевод с англ. В. Михайлина) Содержание 1. До приезда в Париж 2. Мой приезд в Париж 3. Гертруда Стайн в Париже 4. Гертруда Стайн до приезда в Париж 5.1907-1914 6. Война 7. После войны, 1919-1932 1. До приезда в Париж  Я родилась в Сан-Франциско, штат Калифорния. А потому всегда предпочитала жить в умеренном климате хотя и на Европейском континенте, и в Америке трудно найти умеренный климат и жить в нем. Мой дед по материнской линии был пионер, он приехал в Калифорнию в сорок девятом и женился на бабушке, которая очень любила музыку. Она была ученицей отца Клары Шуман. Моя мать была тихая милая женщина по имени Эмили. Отец был из потомственных польских борцов за свободу. Его прадед собрал для Наполеона полк и сам его возглавил. Его отец едва женившись на бабушке, уехал в Париж драться на баррикадах, но вскоре после того, как жена перестала высылать ему деньги, вернулся и зажил жизнью состоятельного помещика-консерватора. Сама я никогда не испытывала симпатий к насилию и питала склонность к вязанию и садоводству. Мне нравятся картины, мебель, гобелены, дома и цветы, а также овощи и фруктовые деревья. Бывает, мне нравится тот или иной пейзаж, но я предпочитаю сидеть к нему спиной. В детстве и юности я была тихой воспитанной девочкой как то и полагалось в семьях нашего круга. Мне случалось чем-нибудь этаким увлечься но только тихо. Лет в девятнадцать я была большая поклонница Генри Джеймса. Мне казалось, что из «Трудного возраста»1 выйдет замечательная пьеса и я написала Генри Джеймсу и предложила сама сделать инсценировку. Я получила от него в ответ восхитительное письмо, а потом, когда поняла, какой это с моей стороны было наглостью, мне стало очень стыдно, и я письмо уничтожила. Наверное тогда мне казалось что я просто не имею права его хранить, в любом случае письма больше нет. До двадцати лет я всерьез интересовалась музыкой. Я все училась и упражнялась со всем усердием, а потом все это показалось мне бессмысленным, умерла мама и тоска была не то чтобы уж совсем отчаянной, но интерес двигаться дальше пропал как-то сам собой. В рассказе Ада из книги География и пьесы Гертруда Стайн очень хорошо меня описала какая я тогда была. С тех пор лет примерно шесть я была страшно занята. Жизнь у меня была очень приятная, много друзей, всяких развлечений, много разных интересов, жизнь была довольно полнокровная, и мне это нравилось, хотя и не то чтобы до дрожи. Вот тут и случился Большой пожар в Сан-Франциско2, из-за которого в конечном счете в Сан-Франциско вернулись из Парижа старший брат Гертруды Стайн и его жена а это привело к тому, что моя жизнь полностью переменилась. Я тогда жила с отцом и с братом. Отец был человек спокойный и ко всему относился спокойно, хотя про себя очень переживал. В первое страшное утро Большого пожара я разбудила его и сказала, что город трясло а теперь повсюду горит. Присадили нам фингал с востока, ответил он, перевернулся на другой бок и снова уснул. Помнится как-то раз когда мой брат с приятелем отправились верхом на прогулку, одна из лошадей вернулась к гостинице без седока, и мать того второго парня впала в истерику. Успокойтесь мадам, сказал отец, а вдруг это мой сын погиб а не ваш. Одну из его аксиом я запомнила навсегда, если чего-то не делать нельзя, постарайся делать это пристойно. Еще он говорил мне что хозяйка ни в коем случае не должна извиняться за непорядок в доме, раз в доме есть хозяйка значит непорядка в доме быть не может. Как я уже сказала мы жили очень дружно и никакой потребности в переменах ни даже мысли такой у меня не было. Все началось с пожара он взбаламутил тихое течение наших будней а потом приехали старший брат Гертруды Стайн и его жена. Миссис Стайн привезла с собой три маленьких картины Матисса, первые модернистские полотна, пересекшие Атлантический океан. Я познакомилась с ней, время было тяжелое и смутное, и она мне их показала, а еще рассказала массу историй из своей парижской жизни. Со временем я сказала отцу что может быть уеду из Сан-Франциско. Его это не слишком обеспокоило, в конце концов люди в то время постоянно уезжали и приезжали к тому же многие из моих тоже собирались ехать. Уехала я меньше чем через год и оказалась в Париже. Там я зашла к миссис Стайн которая тоже успела тем временем вернуться в Париж, и там в ее доме встретила Гертруду Стайн. На меня произвели большое впечатление коралловая брошь которую она тогда носила и ее голос. Надо сказать только три раза за всю мою жизнь я встречала гениев и всякий раз у меня внутри звенел колокольчик и я понимала, что не ошиблась, и надо сказать каждый раз это было до того как становилось принято замечать в них черты гениальности. Эти три гения были Гертруда Стайн, Пабло Пикассо и Альфред Уайтхед3. Мне часто доводилось встречать людей значительных, встречалась я и с великими людьми, но свела знакомство я только с тремя первоклассными гениями, и всякий раз при виде одного из них у меня внутри раздавался этот звон. И я ни разу не ошиблась. Вот так и началась моя новая полнокровная жизнь.   2. Мой приезд в Париж Год был 1907. Гертруда Стайн как раз следила за выходом из печати «Трех жизней»4, которые она издала за свой счет, и с головой ушла в «Становление американцев»5, в свой тысячестраничный гигант. Пикассо только что закончил ее портрет, который тогда никому кроме портретиста и его натуры не нравился6 а теперь стал таким знаменитым, и едва-едва успел начать свою странную и непонятную картину с тремя женщинами, Матисс как раз дописал «Радость жизни», первую большую композицию, которая принесла ему имя фовиста или дикого. Это был тот самый момент, который Макс Жакоб назовет впоследствии героической эрой кубизма. Мне помнится не так давно я слышала как Пикассо и Гертруда Стайн говорили о разных событиях произошедших в это самое время, и один из них сказал, но послушай это все не могло случиться в один и тот же год, ну сказал другой, дорогой мой ты забываешь мы тогда были молоды и чего только не могли сделать за год. Много чего можно порассказать о том что тогда происходило и о том, что было до того и послужило причиной, но сперва я должна описать что увидела когда появилась там сама. Дом номер 27 по Рюде Флёрюс состоял тогда как и сейчас из крохотного двухэтажного флигеля на четыре маленькие комнатки, кухни и ванной и обширной пристройки - студии. Сейчас флигель соединен со студией выстроенным в 1914 году коридорчиком, а тогда у студии был свой отдельный вход, и вы либо звонили у порога флигеля, либо стучались в дверь студии, а многие делали и так и эдак, но большинство все-таки стучалось в студию. У меня была привилегия делать и так и эдак. Меня пригласили к обеду в субботу вечером когда обычно собирались. Все, и все действительно собрались. Я пришла на обед. Обед готовила Элен. Я просто обязана немного рассказать об Элен. Элен работала у Гертруды Стайн и у ее брата уже два года. Она была из породы восхитительных французских бонн как здесь называют прислугу за всё, из славных кухарок более всего озабоченных благополучием хозяев и собственным благополучием и твердо уверенных что цены на все что продается завышены неимоверно. Господи, да ведь это•же так дорого, стандартный ответ на любой вопрос. У нее ничего не пропадало и она умудрялась вести хозяйство из расчета вечных восьми франков в день. Она даже и гостей пыталась проводить по тем же расходам, что составило бы предмет ее особой гордости, но этого конечно добиться было нелегко поскольку если иметь в виду честь дома и пожелания хозяев приходилось каждого кормить так чтоб наелся. Она была великолепная кухарка и готовила изумительное суфле. В то время большая часть гостей жила от более или менее случайных доходов, голодающих не было, всегда находился кто-то кто мог помочь деньгами, но все-таки большая часть этой компании отнюдь не купалась в роскоши. Года четыре спустя когда они все уже нашли приобретать известность Брак сказал, с улыбочкой и вздохом, как изменилась жизнь теперь у всех у нас есть кухарки которые умеют готовить суфле. У Элен были свои симпатии и антипатии к примеру она не любила Матисса. Однажды она заявила, француз не должен ни с того ни с сего оставаться к обеду особенно в том случае если он успел поинтересо-ваться у служанки чем сегодня будут кормить. Она сказала, иностранцы могут вытворять все что им угодно но только не француз а Матисс однажды именно так и сделал. Мисс Стайн сказала ей, мсье Матисс остается сегодня к обеду, а она ответила, в таком случае я сделаю не омлет а яичницу. Яиц и масла уйдет столько же а уважения меньше, и он поймет. Элен служила у Стайнов до конца 1913 года. Потом ее муж, а она к тому времени успела выйти замуж и обзавестись маленьким сыном, настоял чтобы она перестала работать на чужих людей. Она уволилась о чем очень жалела и впоследствии всегда говорила что дома жизнь совсем не такая интересная как была на Рю де Флёрюс. Много позже, года три тому назад, она вернулась на год, они с мужем очень бедствовали а сынишка умер. Она была все такая же веселая и разбитная и ей все на свете казалось невероятно интересным. Она говорила, ну разве не удивительно, все эти люди которых я знала когда они были никто так о них теперь постоянно пишут в газетах, а позавчера вечером по радио упомянули мсье Пикассо. Да что там говорить они в газетах стали писать даже про мсье Брака, который обычно держал картины потому что он был самый сильный, пока консьерж забивал гвозди, а еще они повесили в Лувре, вы только представьте себе, в Лувре, картину этого бедняжки мсье Руссо, который был уж такой застенчивый, что у него не хватало смелости даже в дверь постучать. Ей было страшно любопытно взглянуть на мсье Пикассо с женой и ребенком, и она приготовила для него свой самый изысканный ужин, но как же он изменился, сказала она, хотя, сказала она, это, конечно, так и должно быть но зато сынок у него очень милый. Нам казалось, что на самом деле Элен вернулась, чтобы взглянуть на молодое поколение собственными глазами. В каком-то смысле так она и сделала, но они оказались ей не интересны. Она сказала, они не произвели на нее должного впечатления и очень расстроились по этому поводу потому что про нee-то уж точно знает весь Париж. Через год дела снова пошли в гору, муж начал больше зарабатывать, и она опять перестала работать на чужих. Но вернемся к 1907 году. Прежде чем говорить о гостях, я хочу рассказать о том, что увидела. Как уже было сказано, получив приглашение на обед, я позвонила в дверь небольшого флигеля и меня провели сперва в крохотную прихожую, а потом в маленькую столовую, где стены были уставлены книгами. Единственное пустое пространство, дверные панели, было заполнено приколотыми на кнопках рисунками Пикассо и Матисса. Поскольку остальные гости еще не пришли, мисс Стайн повела меня в студию. В Париже часто идет дождь и переход от флигеля до двери в студию всегда был настоящим испытанием, однако предполагалось что вас это беспокоить не должно, поскольку ни хозяев, ни большую часть гостей это не беспокоило. Мы отправились в студию, которая запиралась на йейльский1 замок, единственный в то время йеильский7 замок во всем квартале, и не столько из соображений безопасности, поскольку картины тогда особой ценности не представляли, сколько потому, что ключ был невелик и его можно было свободно класть в сумочку, в отличие от огромных французских ключей. Вдоль стен стояла массивная итальянская ренессансная мебель, не слишком много, а в самой середине был большой итальянский ренессансный стол, на нем чудесный чернильный прибор, а на краю аккуратно разложенные блокноты, вроде тех, которыми пользуются французские дети, с землетрясениями и исследовательскими экспедициями на обложках. А по стенам вплоть до самого потолка висели картины. В одном конце комнаты находилась большая чугунная печь, приходила Элен и с грохотом растапливала ее, а в одном из углов широкий стол где лежали подковные гвозди и камушки и маленькие мундштуки под сигаретки и вы смотрели на все на это с удивлением но ничего не трогали, а потом выяснялось, что Пикассо и Гертруда Стайн просто выгребли все это из карманов. Но вернемся к картинам. Картины были настолько странные, что поначалу вы инстинктивно цеплялись взглядом за что угодно только не за них. Я специально просмотрела несколько моментальных фотографий, сделанных в студии, чтобы освежить память. Стулья в студии тоже стояли итальянские, ренессансные, не слишком удобные если у вас короткие ноги, так что приходилось постепенно вырабатывать привычку сидеть подобрав ноги под себя. Мисс Стайн сидела у печки как раз на таком стуле очень изящном с высокой спинкой, ноги у нее не доставали до пола, но ей это нисколько не мешало, и если кто-нибудь из визитеров подходил к ней и задавал вопрос, она вставала со стула и отвечала, обычно по-французски, только не сейчас. Обычно это относилось к чему-то, что человек хотел посмотреть, к рисункам, которые убрали куда подальше, потому что как-то раз один немец пролил на рисунок чернила, или еще к какой-нибудь неуместной просьбе. Но вернемся к картинам. Как я уже сказала, они висели на выбеленных известью стенах сплошь под самый потолок а потолок там был очень высокий. В то время студия освещалась при посредстве высоченных газовых светильников. Это был второй этап. Их только что установили. А до того были одни только лампы, и тот из гостей кто был покрепче обычно держал лампу пока остальные смотрели. Но газ едва успели провести и гораздый на все руки художник-американец по фамилии Сайен, у которого как раз родился первенец, дабы отвлечься от этого обстоятельства налаживал какое-то механическое устройство от которого светильники должны были зажигаться сами собой. Старушка-домовладелица была страшный консерватор и не держала в своих домах электричества и электричество провели только в 1914-м, хозяйка к этому времени уже настолько одряхлела, что все равно не заметила бы разницы, и агент по недвижимости дал разрешение. Однако на сей раз я и в самом деле намерена перейти к картинам. Сейчас, когда все и ко всему уже привыкли, очень трудно передать то ощущение тревоги которое испытывал человек впервые взглянувший на развешенные по стенам студии картины. В те дни картины там висели самые разные, до эпохи когда там останутся одни только Сезанны, Ренуары, Матиссы и Пикассо было еще далеко, а тем более до еще более поздней с одними Сезаннами и Пикассо. В то время Матиссов, Пикассо, Ренуаров и Сезаннов там тоже было немало, но немало было и других вещей. Были два Гогена, были Мангены, была большая ню Валлотона, про которую можно было сказать разве что она совсем не похожа на Одалиску Мане, и был Тулуз-Лотрек. Как-то раз примерно в это самое время Пикассо, глядя на эти картины и сильно рискуя, сказал, но я все то же самое пишу лучше чем он. Тогда, в самом начале, Тулуз-Лотрек влиял на него сильнее всех прочих. Позже я купила крохотную картину Пикассо тех лет. Был там еще портрет Гертруды Стайн работы Валлотона очень под Давида но не Давид, был Морис Дени, и маленький Домье, множество акварелей Сезанна, короче говоря, там было все на свете, там были даже маленький Делакруа и средних размеров Эль Греко. Там были огромные Пикассо периода арлекинов, были два ряда Матиссов, большой женский портрет Сезанна и еще несколько маленьких Сезаннов, у каждой из этих картин была своя история, и я о них со временем расскажу. А пока я была в полном замешательстве и я смотрела и я смотрела и была в полном замешательстве. Гертруда Стайн и ее брат настолько привыкли к подобной реакции, что не обращали на нее никакого внимания. Раздался резкий стук в дверь студии. Гертруда Стайн открыла и вошел маленький юркий человечек, у которого и волосы, и глаза, и лицо, и руки, и ноги пребывали в непрерывном движении. Привет, Элфи, сказала она, это мисс Токлас. Очень приятно миссис Токлас, серьезнейшим тоном сказал тот. Это был Элфи Морер, здешний завсегдатай. Он бывал здесь еще до того, как появились все эти картины, когда здесь были только японские картинки на шелке, и он был из тех кто зажигал спички чтобы получше разглядеть фрагмент сезанновского портрета. Ну конечно это полотно закончено, сразу видно, объяснял он каким-нибудь американским художникам, которые зашли на огонек и теперь подозрительно оглядывались по сторонам, сразу видно, потому что оно же в раме а вы хоть раз в жизни слышали чтобы холст вставляли в раму если картина не закончена. Он все вникал, вникал, вникал, всегда почтительно всегда искренне, и это именно он несколько лет спустя самоотверженно и увлеченно подобрал первую партию картин для знаменитой коллекции Барнза. И это именно он сказал когда чуть позже Барнз лично явился в дом на рю де Флёрюс и принялся размахивать чековой книжкой, упаси меня бог, я его не приглашал. В другой раз Гертруда Стайн, натура взрывная, пришла домой и дома были ее брат, Элфи и еще какой-то незнакомый человек. Который ей сразу не понравился. Это еще кто такой, спросила она у Элфи. Я его не приглашал, сказал Элфи. Он похож на еврея, сказала Гертруда Стайн, он еще того хуже, ответил Элфи. Но вернемся к первому вечеру. Через несколько минут после того, как пришел Элфи, опять раздался отчаянный стук в дверь и, ужин готов, на сей раз Элен. Забавно что четы Пикассо нет, сказали все едва ли не хором, но ждать мы никого не будем по крайней мере Элен уж точно никого не станет ждать. Ну мы и пошли обратно через двор, во флигель, в столовую и сели обедать. Как все-таки забавно, сказала мисс Стайн, Пабло всегда сама точность, он никогда не приходит слишком рано и никогда не опаздывает, он так гордится своей пунктуальностью, вежливость королей, он даже Фернанду приучил к пунктуальности. Конечно если он сказал да это отнюдь не всегда означает что он действительно сделает то на что согласился, он просто не умеет говорить нет, нет такого слова в его словаре и нужно уметь различать когда его да значит да а когда нет, но если он сказал да которое значит да а про сегодняшний вечер он так и сказал, он всегда пунктуален. Эра автомобилей тогда еще не наступила и никто не боялся несчастных случаев. Мы как раз успели доесть первое когда во дворе послышались быстрые шаги и Элен открыла дверь еще до того как прозвенел звонок Вошли Пабло и Фернанда как их все обычно тогда называли. Он был маленький, шустрый, но не суетливый и глаза его имели странное обыкновение распахиваться до предела и впитывать то что он хотел увидеть. В нем была отстраненность тореро во главе процессии и такая же характерная манера двигать головой. Фернанда была высокая и красивая женщина в чудесной большой шляпе и в платье судя по всему только что от портнихи, и оба они были сильно на взводе. Я просто вне себя, сказал Пабло, ты же прекрасно знаешь Гертруда я никогда не опаздываю но Фернанда заказала к завтрашней выставке платье и оно не подошло. Ну зато в конце концов вы все-таки пришли, сказала Гертруда Стайн, а раз пришли именно вы Элен ворчать не станет. И мы все сели за стол. Я оказалась рядом с Пикассо он все время молчал а потом понемногу успокоился. Элфи рассыпался в комплиментах Фернанде и она тоже в скором времени стала тихая и безмятежная. Чуть погодя я шепнула Пикассо что мне нравится его портрет Гертруды Стайн. Да-да, сказал он, все говорят она не похожа но это все чушь, она будет похожа, так он сказал. Разговор вскоре стал оживленным речь шла об открытии салона независимых как о главном событии года. Всем было очень интересно по какому поводу будет скандал а по какому скандала не будет. Пикассо никогда не выставлялся но выставлялись его последователи и с каждым из них связана целая куча историй и оттого надежды и страхи были самые неподдельные. Когда мы пили кофе во дворе послышались шаги много шагов и мисс Стайн встала и сказала, не торопитесь, я пойду их впущу. И ушла. Когда мы вернулись в студию там уже была целая куча народа, разбросанного там и сям группами, поодиночке и парами и все они смотрели и смотрели. Гертруда Стайн сидела у печки и говорила и слушала и вставала чтобы открыть дверь или просто подойти к каким-нибудь людям поговорить и послушать. Если стучали в дверь открывала обычно именно она и была стандартная формула, de la part de qui venezvous8, кто вас пригласил. Идея была такова что прийти мог кто угодно но с формальной точки зрения а в Париже без готовых формул и шагу не ступишь, предполагалось что каждый в состоянии назвать имя человека который ему об этом доме рассказал. Это была чистой воды формальность, на самом деле пускали всех и картины в то время никакой ценности не представляли и знакомство с кем-то из завсегдатаев не давало никаких социальных привилегий, так что приходили только те кому на самом деле было интересно. Вот я и говорю пускали всех но формальности соблюдались. Однажды мисс Стайн отворила дверь и спросила как обычно, кто вас сюда пригласил и мы услышали обиженный голос в ответ, да вы же сами и пригласили, мадам. Это был некий молодой человек Гертруда Стайн где-то успела с ним познакомиться и проговорила с ним бог знает сколько времени и сердечнейшим образом пригласила его к себе а потом совершенно об этом забыла. Комната вскоре была забита до отказа и кого там только не было. Венгерские художники и писатели во множестве, потому что как-то раз пригласили одного венгра а потом по всей Венгрии прошел слух, и в каждой деревне где был свой подающий надежды молодой человек знали о доме номер 27 по рю де Флёрюс, и у молодых людей появлялась в жизни цель добраться до рю де Флёрюс и многим это и в самом деле удавалось. Их тут всегда было полным-полно, всех размеров и типов, всех возможных степеней богатства и бедности, некоторые были очаровательны, другие просто неотесанны, и время от времени попадался очень красивый крестьянский паренек. Было много немцев, но их недолюбливали потому что им вечно хотелось взглянуть на что-нибудь этакое что из студии убрали и потому что они всегда все ломали а у Гертруды Стайн слабость к хрупким вещам, люди, которые коллекционируют только то что не ломается внушают ей ужас. Были еще американцы в должном количестве, то Мил-дред Олдрич приведет несколько человек, то Сайен, электрик, то один из художников а иногда забредал по случайности какой-нибудь студент-архитектор и еще были завсегдатаи и среди них мисс Марс и мисс Сквайерс которых Гертруда Стайн увековечит потом в истории про мисс Ферр и мисс Скин. В тот первый вечер мы с мисс Марс говорили на тему для тех времен совершенно новую, как накладывать макияж Ее интересовали общие типы, она знала, что бывают femme decorative, femme dinterieur и femme intrigante9; не было никакого сомнения что Фернанда Пикассо была femme decorative, но вот что такое мадам Матисс Femme dinterieur, сказала я, и ей это очень понравилось. Время от времени были слышны высокий на испанский манер похожий на лошадиное ржание смех Пикассо и веселое контральто Гертруды Стайн, а люди так и сновали, то туда, то сюда. Мисс Стайн велела мне сесть рядом с Фернандой. Фернанда всегда была красавицей но с норовом. Я села, и это был первый раз когда я сидела с женой гения. Прежде чем я решилась в конце концов написать эту книгу о двадцати пяти проведенных с Гертрудой Стайн годах, я часто говорила что называться она будет «Как я сидела с женами гениев». Их было великое множество. Я сидела с женами, которые на самом деле были не жены, гениев, которые на самом деле были гении. Я сидела с настоящими женами ненастоящих гениев. Я сидела с женами гениев, почти что гениев, несостоявшихся гениев, короче говоря я часто и подолгу сидела с множеством жен и с женами множества гениев. Как я уже сказала Фернанда, которая тогда жила с Пикассо и жила с ним уже довольно долго то есть я хочу сказать им обоим было по двадцать четыре года но они были вместе уже довольно долго, так вот Фернанда была первой женой гения, с которой мне довелось сидеть и отнюдь не самой худшей. Говорили мы о шляпках. У Фернанды были только две темы духи и шляпки. В тот первый вечер мы говорили о шляпках. Она обожала шляпки и относилась к шляпкам как настоящая француженка, и если шляпка не вызывает во встречных мужчинах желания блеснуть остроумием, зачем нужна такая шляпка. Как-то раз много позже мы с ней вдвоем прогуливались по Монмартру. На ней была большая желтая шляпа а на мне много меньших размеров и голубая. Так мы с ней и шли а потом остановился проходящий мимо рабочий и крикнул на всю улицу, вот идут луна и солнышко и светят вместе. Ага, сияя улыбкой обернулась ко мне Фернанда, наши шляпки имеют успех.
  1   2   3   4   5   6