Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Справочников «Сорок сороков» и«Мона­стыри»




страница1/26
Дата08.07.2017
Размер5.72 Mb.
ТипСправочник
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26



Надежда Ивановна Якушева

Ж И Л И -- Б Ы Л И


М О С К В И Ч И


Москва

2003
ББК Я – 63

УДК – 929 : 947



Якушева Надежда Ивановна (1908-2002), «Жили-были москвичи». Автор - краевед, москвовед и мемуарист, создатель первоначальной версии справочников «Сорок сороков» и «Мона­стыри».

В 17 лет лишилась кормильца-отца и осталась старшей из троих детей при больной матери. Зарабатывала стенографией. В этом деле достигла большого искусства, получив образование в школе прогрессивного преподавателя Николая Михайловича Крулёва (погибшего в ГУЛАГе), система которого фактически была положена в основу принятого Стандарта, формально чис­лившегося за министром Соколовым.

Здесь вспоминает о многих событиях и родственниках, прошедших через окаянные дни и погибших во время них. Стремится запечатлеть Русь уходящую. Характеризует старшее поколение и сверстников и общую обстановку в Москве. Протестует против русофобии и гонения на православие в послереволюционные годы. Касается личной жизни.
Обложка и титул – рисунки С.И.Якушева.

На первом плане дом 61 по ул. Большая Ордынка.


Ó Аннотация и предисловие – С.И.Якушев, 2003.

Ó Cоставление и оформление -- С.И.Якушев, 2003.



Н. И. ЯКУШЕВА

Сыну моему, Сергею Ивановичу -

м о с к в и ч у.

-- --- ---- « «о0о» » ---- --- --






П Р Е Д И С Л О В И Е
Якушева (Никитина) Надежда Ивановна (1908 - 2002), моя мать, известный в своих кругах краевед, москвовед и мемуарист. Одна из 12-ти инициаторов возобновления в 1989 году, после 60-летнего перерыва, деятельности общественной Комиссии «Старая Москва», имевшей целью защиту и сохранение или архивацию исторического облика города.

Более 10 лет, начиная с 1963 г., она бескорыстно и бесплатно, иным на удивление, трудилась, направляемая исключительно своими убеждениями и общей культурой, над сохранением части нашего русского национального достояния. В сотрудничестве с Историческим музеем составляла список и описание сохранившихся и разрушенных церквей, обследуя их на месте с привлечением воспоминаний старожилов и архивных данных. Изначально создала, около 1980 года, машинописные справочники «Сорок сороков» и «Монастыри», служащие московским экскурсоводам благодаря компактной и удобной для вне библиотечного пользования форме подачи содержания; дала материал, послуживший основанием более подробной 4-томной работе Петра Георгиевича Паламарчука под тем же названием, законченной изданием в 1995г. В 1986 году он подарил маме свою книжку «Един Державин» с надписью: «Надежде Ивановне Якушевой с обещанием не посрамить того правого дела, которое она начинала».

Надежда Ивановна родилась в «разночинной» семье выходцев из купечества средней руки. Её отец Иван Петрович Никитин (1870-1925) происходит из села Подмоклое (Подмоклово), известного своей уникальной церковью Рождества Богородицы, на правом берегу Оки немного выше Серпухова. Десятилетним мальчиком он был послан учиться в Москву, где прошёл курс Комиссаровского технического училища. Стажировался слесарем, потом вступил в должность инженера-механика на текстильных фабриках Богородска у Елагиных. Впоследствии- член Правления и технический директор ткацких фабрик Барышниковых в Клинцах Черниговской губ. и «Йокишь» в Михалкове на окраине Москвы.

Пройдя путь от слесаря до авторитетного инженера, он везде пользовался уважением и, можно сказать, любовью сотрудников. Неоднократно получал от них памятные подарки. Прекрасный неординарный фотограф, стараниями которого оставлена обширная зрительная память. Один из первых в России пробовал силы в цветной фотографии, что отмечено специальной статьёй в Альманахе «Фото-89», стр. 432. Страстный охотник. Под Богородском и в Брянских лесах было, где поохотиться.

Переехав из Клинцов в Москву осенью 1916 года и проработав всего до февраля 1917-го на тонкосуконной фабрике общества «Поставщик», он получил в подарок от служащих массивный серебряный портсигар от Фаберже с вензелем, сердечными пожеланиями и подписями сослуживцев. После переворота 1917 года и национализации фабрики товарищества «Йокишь» Иван Петрович не подвергся оскорбительному выдворению с территории, но наоборот, решением фабричного комитета был утверждён в должности технического директора.

Её мать - Надежда Сергеевна (1885-1961) из семьи небогатого и разорившегося по причине славянофильских убеждений фабриканта тканей и одновременно ктитора церкви Тихвинской иконы Божьей Матери в городе Богородске (Ногинске) Сергея Григорьевича Куприянова. Он поддерживал крестьян из недалёкой деревни своих предков Молзино, удерживая от реконструкции и перевода на машинное производство небольшой цех ручных станков, где они могли работать зимой в отсутствие сельскохозяйственных работ. Разорился, вытесненный компаньонами.

Надежда Сергеевна была четвёртым ребёнком и старшей дочерью в очень большой (8 сыновей и 3 дочери ) православной семье Куприяновых, с раннего детства нагружена большими обязанностями и ответственностью. Имела диплом домашней учительницы. В замужестве занималась благотворительностью, попечительствуя над богадельней и сиротским домом в Клинцах.

Однажды собрал Сергей Григорьевич взрослеющих сыновей и упредил их всегда вести себя достойно, заметив при этом, что молва не будет разбираться, кто именно провинился. А скажут: «Знаем мы этих Куприяновых», и дурная слава может пасть на всю семью…

А знали их многие. Был собственный дом, скромный деревянный одноэтажный с васнецовскими наличниками и с небольшим садом. Недалеко - «собственная» церковь - второй дом, где встречались и поздравляли друг друга по праздникам. Дома устраивались приёмы несколько раз в году, а в Тихвинскую, 9 июля -- особенный. Когда после 1961 года в Москве остался последний подлинный Куприянов, Фёдор Сергеевич, на Тихвинскую на даче у него за день проходило 30 - 35 человек. Такова была негромкая СЛАВА СЕМЬИ КУПРИЯНОВЫХ, родившаяся в Богородске и перешедшая в Москву. Надо было постараться донести до доброжелательных слушателей и читателей этот феномен. Надежда Ивановна помянула тех, кто не смог или не успел сделать этого сам.

Из собственного дома выгнали, церковь ограбили и превратили в клуб, кладбище затоптали танцплощадкой, небольшой кирпичный завод в Кучине прикрыли и развалили. Но остались люди, добрая память, ядро, вокруг которого расходятся волны известности. О Куприяновых и Никитиных знают и в Богородске (Ногинске) и в Кучине, помнят в Клинцах, в Москве, знают в архивах, а теперь и в «Интернете» по адресу: «ALL PHOTO.Ru \ Российская империя в фотографиях \ Куприяновы », тоже не без участия Надежды Ивановны.

Важно помнить, почему русские интеллигенты, элита нации, стали объектом политического преследования и физического истребления окаянной властью. Ленин подписал им смертный приговор во главе своего чужеродного нам правительства, заявив, что «эти люди вырваны с корнем и не приживутся». Даже не выступая открыто против политической системы, будучи нейтральными к власти во имя гражданского чувства сохранения Родины от войны и разрухи, они самим своим существованием представляли гарантию сохранения национальных и духовных ценностей и ставили под сомнение лозунги большевиков и их вдохновителей о переделке мира под их мировоззрение.

Каждый из интеллигентов, подобных Надежде Ивановне и её окружению, был ячейкой памяти, генерируя вокруг себя определённое культурное пространство. А большое семейство Куприяновых в этом смысле было и ячейкой, и мощным ядром. Современные православные историки отводят таким ячейкам и вместе с ними православной России роль Удерживающего общество от разложения, навязываемого «закулисой».

Большевики вообразили себя хозяевами истории и попытались начать её сначала, уничтожая все следы прошлого. Из открытых недавно архивов цитировались из газеты «Красный террор» слова чекиста Лациса о том, что этот слой населения должен быть вырезан не за преступления. «Первым должен быть задан вопрос: «Каково Ваше происхождение и воспитание?…»

Ещё в записках мамы видно, как она старалась всячески защитить гонимое православие, фиксируя репрессии православного духовенства и мирян и разорение церквей. Её заметки об отце Алексее Никольском, настоятеле церкви в Троицком-Кайнарджи в Кучине, расстрелянном в 1938 году и прославленном в 2000-м, занимают видное место в Книге памяти, изданной Балашихинским благочинием. Во времена от Хрущёва до Черненко, когда воспоминания писались, положение было чрезвычайно тяжёлым. Стоял вопрос об искоренении православной веры, мешавшей вере в коммунизм. По словам тогдашнего генсека К.У. Черненко, нужно было «изменить народ, потому что с таким народом коммунизма не построить…». Мама попала как-то в милицию по подозрению в религиозной пропаганде, когда на Красной площади, по пути в Исторический музей, из-за порыва ветра высыпались из папки её записи.

Наши иерархи просили митрополита Василия Родзянко, предстоятеля православной Америки, уведомить президента Рейгана о катастрофическом положении православия в России и просить его дипломатической помощи. Спустя несколько лет, в пору перестройки, Родзянко выступил с этим признанием по нашему телевидению.

В семье Никитиных было 5 детей. Первые двое умерли во младенчестве. Остались Надежда 1908 г. рождения, Галина 1910 г.р. и Владимир 1913 г.р. Сам Иван Петрович был злостный и, можно сказать, распущенный курильщик. Он курил даже по ночам и перешёл на сигары. Возможно, это было следствием той колоссальной нагрузки и личной ответственности, которые он нёс, и которые не покидали его ни днём, ни ночью. Но от него так несло табаком, что, в конце концов, и кроткая жена объявила протест. Потом он бросил курить совсем, но лишь по настоянию врачей и под страхом смерти. На всех семейных фотографиях, даже в фото-студии, он присутствует с дымящейся папиросой в руке. И не нанёс ли он этим ущерба здоровью детей?

Я не застал в живых Ивана Петровича, но хочу по-своему немного оценить различие натур его и жены его, моей бабушки Надежды Сергеевны, с которой мы были очень дружны. Бабушка не чуралась никакой работы, умела делать всё и вела домашнее хозяйство. У неё были крестьянские руки труженицы. Но её характеру больше соответствовали попечительство, царственная осанка, без тени самолюбования, и корсет, который она носила до старости. К тому же у неё на голени была незаживающая язва от воспалённой вены. Бабушка была склонна к полноте, и ей не шло развлекаться охотой и пикниками. Иван же Петрович хоть и ходил в крахмальных рубашках, но был в душе турист и любитель вольной природы, прямодушен и недипломатичен. Ему больше были свойственны шарабан, костёр и ружьё. Он был весьма состоятельный инженер, кормил и хорошо содержал семью. Может быть, он невольно игнорировал возможность немного подвинуться и проявить уступчивость?!

Прошу простить мне эту вольность, но сами мои предки и я до некоторого возраста обладали в сильной степени свойством переживать обстоятельства прошлого и настоящего... Прагматики считают переживание пустым делом. Но вот, русский философ Иван Ильин прямо настаивает на реальном переживании, на интуитивном вживании, как на предваряющем этапе осмысления и познания явления

Мама рассказывала ещё, что Иван Петрович, отец её, пытался несколько раз открыть мастерскую, т.е. начать собственное дело. Но он так беспокоился о качестве и тратил столько времени и труда для его достижения, что всякий раз разорялся, и, наконец, оставил эти свои попытки.

Переехав в Москву, семья сменила несколько мест жительства. Сначала в Кожевниках, потом при фабрике «Йокишь» в Михалкове, потом в Барабанном переулке при «Моссукне» и, наконец, в 1924 году на Большой Ордынке № 61 в коммунальной квартире, где Никитины заняли бывший зал особняка с четырьмя двустворчатыми дверями. Зал перегородили портьерами. Иван Петрович соорудил очень эффективную печку - голландку, декорированную кафелем. В большой прихожей разместилась кухня на двоих. Из проезда между флигелями в дом вело крыльцо белокаменное под крышей и белокаменные же сени в семь ступеней. А из окошка, выходившего на крыльцо, сразу было видно, кто пришёл, и можно было приготовиться, проходя сенями ко входной двери.

Этот дом очень много значил и в моей жизни. Он сам был прекрасно сделан по старинным нормативам. Вся штукатурка, наложенная на паклю и дранку, например, была оклеена перкалью и не нуждалась ни в каком ремонте в течение 100 с лишним лет. А белые двери зала выглядели такими гладкими, как после станочной обработки, и краска тверда, как эмаль.

Здесь я «доходил» в колыбели, обложенный тёплыми бутылочками, здесь полюбил свои корни. Сюда стекались старые москвичи, большинство которых ещё не было выселено за пределы Садового кольца. Здесь, возвращаясь из командировок и путешествий и вступая на крыльцо с ключом в руке, я всегда вспоминал слова Льва Толстого о его яснополянском доме: «МИЛЫЙ ДОМ, КАК МОГ Я ТАК ДОЛГО БЫТЬ БЕЗ ТЕБЯ ?!»

Много было нас, москвичей. Потом начали «уходить». Одни - из жизни, другие, по принуждению - из старых просторных квартир в новые «благоустроенные». Оставались «лишние» вещи, которые попадали под мамино попечительство. Она их пристраивала. Одним таким местом стало имение Николая Михайловича Пржевальского в Смоленской обл., куда увезли старинную обстановку и утварь для музея в его восстановленном доме. Связь инициировал через маму наш добрый знакомый, друг детства маминого брата Владимира, Михаил Владимирович Пржевальский, племянник того великого…

В 1920-21 гг. Надя Никитина была в критическом состоянии из-за голода и с трудом преодолевала открывшийся туберкулёз. Очень выручило благотворительное общество «АРА», которое отказалось от посредников и организовало временные столовые, в которые допускались только сами голодающие, преимущественно дети и подростки. Потом разрешили даже уносить недоеденную порцию с собой.

Отец, Иван Петрович умер 55-ти лет в 1925 году. Сироты, испытывая стресс и сомнения окаянного времени, ошибочно предпочли государственную пенсию персональной, считая её, хотя и меньшей, но более надёжной. Однако выплата её, наоборот, оказалась связанной с периодическими оскорбительными осмотрами Надежды Сергеевны, гинекологически больной после рождения сына Владимира и постоянно подозреваемой в симуляции. От пенсии отказались. Наде, старшей из троих детей, пришлось зарабатывать на жизнь с 17 лет. На первое время выручило имущество, оставленное ответственным профессиональным инженером, фотографом, рукоделом и охотником…

Надя с христианским смирением несла свой крест. Пришлось оставить мечты о Сельскохозяйственной академии. Она начала зарабатывать машинописью, потом окончила курсы стенографии у знаменитого, творческого преподавателя Николая Михайловича Крулёва и получила диплом съездовой стенографистки. В результате, проработав некоторое время в конторе «Скотовод», она была отозвана для совершенствования и работы в ВСНХ на совещаниях первых пятилеток.

Мама была прямодушна и бесхитростна и не умела пробиваться, ограничивалась критическими заметками про себя, вместо того, чтобы просто и спокойно сформулировать просьбу к начальству предоставлять ей, как не вполне здоровому человеку, хоть немного не слишком напряженной работы. (Я ощущаю это по наследству вместе с пагубным раздумьем: «неужели не ясно», или «сами могли бы догадаться».)

После войны 1941-45 гг. значимость квалификации мамы нивелировалась. Она довольствовалась очень скромным вознаграждением в 65 руб. в месяц в 1955 году, и потом пенсией -- 44 руб., несмотря на сверхсекретную работу в Центракадемстрое.

Мама до 14 лет, её сестра и брат прожили детство с прислугой. Как повлияло это обстоятельство на их характеры и поведение? Они не приобрели барского высокомерия, а наоборот, стали общежительно уступчивыми и склонными к служению нуждающимся от своего собственного благополучия. Было только отвращение к грубости выходцев из провинции, неприятие их опрощенчества (того, что Солженицын характеризовал словами «я – как все») и того, что ещё раньше мама называла «мастеровщиной»,- характеризуя людей, получивших в городе больший относительно деревни заработок, вскруживший необразованные головы и пробудивший инстинкты, способных плюнуть в душу.

У детей Никитиных возникло, по крайней мере, уважение к труду специалиста, из какого бы слоя общества он не происходил. Это усвоилось, а проявилось потом, когда собственный нелёгкий труд стал единственной опорой, когда появилась земля и началась реальная работа с ней. Но этот труд на земле был обусловлен не только голодом, но и любовью к красоте, свойственной всем Куприяновым и их подлинным потомкам. Много труда отдавалось украшению местности, ландшафной архитектуре, как теперь говорят. Заметим, что у подмосковных крестьян и хорошо оплачиваемых мастеров из ВПК до и после Отечественной войны около изб росла одна картошка и овощи, а цветы появились лишь на исходе 1970-х.

Провинциальные впечатления, гораздо более сильные и доходчивые, нежели городские, привили детям состоятельного инженера способность сострадать малоимущим. А, повзрослев, не только сострадать, но и помогать активно. Только на моей памяти, это было в эвакуации, где мама, бабушка и тётя Галя оказывали помощь многодетной семье погибшего солдата. Позже, вернувшись в Москву, мы вдвоём с бабушкой неоднократно ездили в пригород, чтобы посылать продовольственные посылки, которые из Москвы не принимали, её брату Алексею Сергеевичу на каторгу в Коми и неизвестной мне старушке Клыковой под Тутаевом. Потом у нас на даче бесплатно жили убогие тётины сослуживицы из среды курьеров и архивариусов. Регулярно привозилась в изрядном количестве мука для просфор в Троицкое-Кайнарджи и в Борщёво под Клином, куда посылались почтовые посылки, и сам я ездил с поручениями. Много денег, из заработанных машинописью, посланы мамой в Ленинград на лечение больному внучатому племяннику.

Несколько раз мама приводила из церкви Николы в Кузнецах странствующих русских пилигримов. Они угощались и ночевали у нас на Большой Ордынке в пустой комнате, освободившейся от уехавших соседей. Это были благообразные люди, избравшие себе такой образ жизни: ходить по храмам России и ночевать при них или там, где примут. Удивлялись, встретив в Москве очень настороженный приём. Наслышавшись разных происшествий, я боялся кражи и грабежа. Но, слава Богу, маме не надо было отлучаться на работу и оставлять дом без присмотра. С неё бы стало. Отец, как всегда, был недоволен и отчуждён. И я, услышав намерение её, протестовал, но, увидя их, успокоился, и стелил им свою походную постель.

В эвакуации шли на любую работу, лишь бы досталось, что поесть. Мама шила пилотки, а из оставшихся от кроя лоскутов мне вышла гимнастёрочка... Трудно поверить, но вместе с мамой я рыл колодец на даче, поднимая на блоке на поверхность по полведёрка песку. Ей доставалось лишь опрокидывать его. Но ведь другая могла счесть это тяжким или недостойным её статуса трудом. У мамы, как у всех Куприяновых, были крестьянские руки труженицы. При всём этом, она умела держаться и обладала, как и бабушка, во всех отношениях негнущейся спиной, и её называли дамой те, кто видел даже впервые.

Лев Толстой очень удобно оценивал людей, расставляя их по полюсам. На плохой - тех, кто живёт своими чувствами и чужими мыслями. На хороший – тех, кто живёт чужими чувствами и своими мыслями. Все прочие – в промежутке. По этому примеру я разделял женщин на тех, кто требует поклонения, провозглашая себя величеством, и тех, кому самому хочется поклониться. Так, я всегда разными способами «кланялся» бабушке Надежде Сергеевне и маме. Её сестра Галина Ивановна хоть и была самоотверженна, но уж слишком въедлива и упряма, и это портило впечатление от её великодушия.

Тётя Галя весьма интересовалась вопросами истории прошлого, Средних веков и Египта, помнила многие родословные, участвовала в диспутах и пыталась фиксировать то, до чего официальной историографии в то время не было никакого дела. Но это всё так и осталось без всякой системы, на отдельных бумажках, которые мама впоследствии привела в относительный порядок из любви и снисхождения к болезненной сестре, частенько ей же и досаждавшей своим скандальным характером.

Надежда Ивановна не умела пробиваться. И, несмотря на сверхсекретную работу в Академстрое, довольствовалась окладом обыкновенной стенографистки. Она вышла на пенсию досрочно в связи с командировкой мужа в Китай в 1956 г. Там она проявила живейший интерес к древней культуре и встретила адекватную реакцию у местной интеллигенции в бюро переводчиков. Далеко от Пекина уезжать не разрешалось, а на ближние экскурсии она всегда получала приглашения, и даже специальные, - в места, куда прочих дам, интересовавшихся больше ширпотребом, не приглашали. В результате появилось много заметок. И не простых наблюдений, но - со ссылками на историческую ретроспективу. Почти весь ширпотреб, привезённый из Китая, был роздан многочисленным родственникам с обеих сторон.

Конечно, она хотела и приодеться, когда это было возможно. Когда возможностей не стало, не искала новых, а довольствовалась имеющимся гардеробом. Более того, приходилось её убеждать выбросить изношенное старьё, или просто покупать за неё бельё, туфли, перчатки, тёплые носки, резиновые сапожки для огородных работ, вместо доставшихся даром дырявых…

Я любил её, весь её облик. Хрупкая, немного болезненная, но очень напористая и даже резковатая в деле защиты того, что считалось своим. И сама, с глазами, прямо-таки просящими защиты и сочувствия; такая отзывчивая на ласку!

Была дача. На лето туда привозилась пишущая машинка, стук которой можно было не скрывать, как в Москве, от чутких соседских ушей. Там и делилось время между огородом, цветником и печатаньем. С неё было достаточно. Несмотря на все мои многолетние старания разнообразить её досуг, обучив пользованию радиоприёмником и велосипедом, научить её так и не удалось.

Огород, со смородиной и клубникой, был расположен в задах участка. А самое видное и светлое место занимал партер - большой, во всю длину дачи. С ранней весны до осени там обязательно что-нибудь цвело, украшало сад и радовало душу. Кроме того, среди окружающего подлеска были присажены кустарники и полевые цветы. Ландыши, лесной жасмин, душистые пармские фиалки, цветущие два раза в год, крупные колокольчики, гвоздики и моя гордость генциан, который я обнаружил и привёз с соседнего болота. Я только умолял не сажать подснежники у калитки, как мама это делала, чтобы видеть их уже на подходе. К калитке в наше отсутствие подходили другие заинтересованные люди и выламывали её из-за этих подснежников.

На краях партера весной зацветали первоцветы, посредине - разбитые сердца. Дальше наступала очередь маков, ирисов, пионов, водосборов ( аквилегий ). Всё это было нескольких сортов. Мама очень любила длинношпорные водосборы, которые были четырех цветов и росли по углам партера. В этих угловых кущах потом зацветали высокие голубые дельфиниумы. Ближе к осени в симфонию вступали флоксы, душистые табаки, астры, лилии, астильбы и настурции.



Клематисы, посаженные мною, погибли по недостатку солнца в два мокрых лета подряд. Сирень тоже плохо цвела из-за недостатка света на лесистом участке, но было несколько сортов душистого махрового шиповника. Лепестки собирались во время цветения, подсушивались и ссыпались в сделанные мною специальные плоские мешочки ( с одной стороны полотно, с другой - марля) для укладки в мамино белье…

Выйдя на пенсию и получив свободное время, мама занялась составлением родословных, вспоминала многочисленных родственников и места их обитания. Это было лишь первым шагом, дало толчок и новую силу уже существовавшему увлечению историей Москвы. Началось собирание материалов о домах, где жили родственники. Начались контакты со старожилами, записи воспоминаний о ближайших к ним церквах и их приходах, отличающиеся от чисто архитектурных описаний своей краеведческой направленностью, любовью мамы к Москве, соединившей людей и место, как часть жизни, объект заботы и внимания. Она обошла город пешком.

Дальше понадобились архивы, дружба с которыми наметилась в юности, и в 1964-65 годах начались контакты с Историческим музеем. Я ободрял её во всём и помогал, чем мог, главным образом, с технической стороны. В частности, предложил систему записи и выполнил на листах ватмана А5 целую картотеку, специально разграфлённую (вместе со шкатулкой), подаренную ею потом музею; стремился всячески облегчить и уменьшить её ответственность по хозяйственным делам.

Однажды она испросила моего одобрения на покупку понравившейся ей портативной чешской машинки «Consul», взамен тяжеленной и совершенно износившейся старой машинки «Smith premier», производства 1905 года, у которой ещё были две клавиатуры. Потом мама, конечно, захотела и приработать на свои и на семейные цели. В издательствах не принимали работы с мелким шрифтом, и я переделал машинку на крупный, благо шрифт предусмотрительно прилагался производителем.

Мама не просто прирабатывала, но выполняла работы по интересующим её темам и для своего круга лиц. Так, она размножала труды Николая Евграфовича Пестова, профессора химии из МИХМ"а, защитившего диссертацию на тему «Опыт построения христианского миросозерцания». Тогда же он был отстранён от преподавания как неблагонадёжный элемент.

Преданность семье и близким была одной из главных её черт. А, гражданственность! Достаточно маме было услышать, что в мире не хватает пресной воды, как сразу началась строгая её экономия. Не задумываясь, она собралась сдавать кровь, когда узнала, что в этом есть нужда и, что я –донор… По пути со станции на дачу следовало нести с собой обломок кирпича, чтобы уложить его для улучшения тротуара.

Не обладая аналитическим умом, она посвятила своё старание делу увековечения православной Москвы (подвергавшейся в те времена разрушению за ненадобностью в коммунистическом обществе), а также делу увековечения своего ближнего и дальнего окружения, большинству представителей которого досталась короткая и горькая судьба под давлением окаянного времени. Надежду Ивановну Бог миловал: дал силы преодолеть голод и туберкулёз 20 -х, наградил благополучным мужем и преданным сыном, подарил содержание и время для работы над любимым делом.



Не было бы её, и ничего бы этого не было. Не было в нашем роде ещё человека, который с таким упорством и последовательностью доводил бы описания церквей, воспоминания и родословные до завершённого вида. И кто бы из обывателей мог подумать в то десятилетие 1960-70 гг. образования «нового сообщества – советского народа» и торжественного провозглашения скорого пришествия коммунизма, что возникнет интерес к семьям неких Никитиных и Куприяновых, с их славянофильством, подвизавшихся около Тихвинской церкви в г. Богородске, к ушедшей России и судьбе её церквей? Но мама не сдалась! А митрополит Питирим, к которому она явилась в конце 1960-х, её поддержал…

Для неё главной целью оставалось благополучие России. Свои заслуги она не выставляла и оплаты не просила. Это было выражением православной этики и отражением истинно христианского смирения. Она видела здесь свой долг и только; дарила свои работы, не особенно заботясь об авторстве.

Я почёл необходимым напомнить об этом и защитить её, прослушав недавнюю (14 фев.2004г.) передачу по «Радонежу», посвящённую очередной годовщине смерти П.Г.Паламарчука. Его влиятельные друзья единственно ему, и с упором на исключительность, записали в заслуги и хождение по Москве, и картотеку (хотел бы я её освидетельствовать!).

Заслуги Паламарчука и объём выполненной им работы по 4-томному изданию «Сорока сороков», действительно, очень велики. Он уже пользовался компьютером, заведовал издательством «Столица», привлёк сотрудников и иллюстрации, и добрался до Солженицына в Париже, пробивая его в Imca press под псевдонимом Семён Звонарёв. Но он был не единственным «сеятелем», как это представили. И не упомянуть в передаче ни единым словом Надежду Ивановну, которая дала этому делу направление, пример и представила общественности законченный 15-летний труд, неприлично. Ходить-то по окраинам Москвы и собирать материал она начала, когда Пете не было ещё и 10 лет…

Я рад, что в «Центральном Архиве-музее личных собраний», в «Старой Москве» и во многих умах в других местах заслуги мамы, её благородство и бескорыстие не забыты. Более того, контактируя с руководителями российского краеведения, С.О.Шмидтом и В.Ф.Козловым я услышал этому подтверждение.

К сожалению, далеко не всегда мама воспринимала меня адекватно. Она страдальчески относилась не только к доброжелательной критике, но и к простому диалогу, идущему не в духе уже принятого ею мнения. Могла посчитать это за проявление враждебности и замкнуться. Страдал и я, потому что любил её. Жаль, было бы меньше недомолвок. Вспоминаю, что тщательрно объяснял ей всю подоплёку своих действий и рекомендаций, но ни разу не сказал главного: я, как пастырь, взял на себя ответственность за её существование. И вот этого «как пастырь» она так и не поняла.

У неё было сознание собственной полной ответственности. Она работала упорно и методично, преданная своей цели. Она подготовила к публикации всё, что могла, и насколько можно было под всевидящим оком КПСС, и принесла многочисленные дары в память о предках в Исторический музей Москвы, Краеведческий музей города Богородска и устроила собственный фонд № 170 в «Московском Центральном Архиве-музее личных собраний», которым сейчас и я пользуюсь, внося свои дополнения. Она побудила и мужа - инженера Ивана Сергеевича написать свои воспоминания, перепечатывала их и провела всю предварительную работу с музеем МВТУ, где их приняли с большим удовлетворением.

Архивом можно пользоваться и простым гражданам. Он находится по адресу Профсоюзная ул № 82, у метро Калужская.

Повторюсь, мама была простодушна и бесхитростна. Иногда в подражание некоторым знакомым она пыталась приукрашивать события, чтобы семью и себя выделить. Но у неё не получалось. Зато она пользовалась безупречной репутацией. У нас на даче, без всякой мзды, только при собственном пропитании, подолгу жили дети близких родственников и они сами. Была одна львовянка, с которой мама познакомилась в Шкло, подлечивая печень на водах. Та овдовела и жила с внучкой, но предпочла отдать маме на хранение несколько своих золотых украшений, за которыми после её смерти приезжала дочь.

Я, Сергей Иванович, ещё мальчиком проникся любовью и почтением к предкам, представшим передо мною на фотографиях в красивой старинной одежде и крахмальных манишках. По этому признаку в детстве я зачислил их в аристократы. Мама посмеялась надо мною, но так ничего и не объяснила. Считала, что вопрос слишком глуп, чтобы на него отвечать? Что потом само дойдёт? По-видимому, свое непролетарское происхождение надо было тщательно скрывать и не дать повода мальчишке проболтаться в школе… Потом я стал записывать тех, кто уходил безвозвратно. Но я не обладал такой систематичностью и после, исполняя основные обязанности инженера-механика, не имел столько времени и не оставил бы ничего, кроме разрозненных заметок, пусть и многочисленных.

Почти каждое сообщение мама воспринимала с подтекстом, и весьма неожиданным, и, несмотря на предупреждение, что подтекста никакого нет. Кое-что она осмысливала потом. Это видно мне по сравнению её записок с прошлыми разговорами, но в общении она никогда и никак не давала об этом знать. Это упрямство «съедало» ту ласку, которую мы могли бы подарить ещё друг другу. Я драматически переживаю это сейчас.

Кроме того, мама часто своевольно считала, что только ей одной принадлежит информация, направляемая через неё всей семье. И многие действия она совершила тайком, вопреки моей с нею договорённости о принятии исключительно совместных решений. Некоторые материалы она не показывала из своего предубеждения, и я увидел их впервые только недавно.

Наброски воспоминаний были сделаны мамой до перестройки, да так и остались. Поэтому некоторые реплики и выводы расходятся с современным и более объективным взглядом на ушедшее время. Мною сделаны по этому поводу некоторые замечания в скобках.

Мама печатала на машинке, делая по ходу уточнения. Поэтому фразы получились громоздкими, а некоторые места малопонятными. Приходится их осмысливать, и фразы упрощать. Наверстывать сейчас. На компьютере это делать удобно, но это кропотливая работа для преданного и знающего семью человека. А она и сейчас как будто стоит рядом, вернулась и готова заговорить… Мама, милая и усердная. СОБИРАТЕЛЬНИЦА ! Помнишь, когда тебе бывало плохо, я прижимал тебя к себе, чтобы ободрить, со словами: «я здесь, мама, я с тобой… »

Сергей Иванович, сын

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

  • Якушева Надежда Ивановна
  • Н. И. ЯКУШЕВА Сыну моему, Сергею Ивановичу - м о с к в и ч у.
  • П Р Е Д И С Л О В И Е Якушева
  • Комиссии «Старая Москва»
  • Якушевой
  • СЛАВА СЕМЬИ КУПРИЯНОВЫХ
  • . Сюда стекались старые москвичи
  • Я любил её, весь её облик
  • Преданность
  • Не было бы её, и ничего бы этого не было.
  • Но мама не сдалась!
  • Мама, милая и усердная