Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Современные социологические теории 5-е издание Серия «Мастера психологии»




страница9/49
Дата12.06.2018
Размер10.8 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   49
Драматургический анализ: творчество Ирвинга Гофмана Об Ирвинге Гофмане (1922-1982) часто говорят как о последнем крупном мыс­лителе, который стоял у истоков Чикагской школы (Travers, 1992; Tseelon, 1992); Файн и Мэннинг считают его, бесспорно, самым влиятельным социологом Аме­рики XX в. Он получил степень доктора философии в Чикаго в 1953 г., спустя год после отъезда Герберта Блумера (который был учителем Гофмана) из Чикаго в Беркли. Вскоре после этого Гофман последовал за Блумером, где вместе с ним раз­рабатывал центральные положения символического интеракционизма. Однако ситуация, которая складывалась в Беркли, была далека от той атмосферы, кото­рая царила в Чикаго. Тот период, когда Блумер славился как организатор, мино­вал, а Гофману не удалось собрать вокруг себя группу аспирантов. После 1952 г. символический интеракционизм стал приходить в упадок, хотя и оставался выда­ющейся социологической теорией. Несмотря на закат символического интеракционизма, Гофман прочно занял особое место в современной социологической теории (Manning, 1992). В период с 1950-х по 1970-е гг. Гофман издал серию книг и очерков, которые дали жизнь драма­тургическому анализу как варианту символического интеракционизма. Хотя Гофман позднее изменил свои взгляды, он наиболее известен как автор драматургической теории. Знаменитая работа «Представление себя другим в повседневной жизни», в ко­торой излагается драматургическая теория Гофмана, была опубликована в 1959 г. Гофман видел много общего между театральными представлениями и своего рода «актами», которые мы все совершаем в своей повседневной жизни и, соответствен­но, взаимодействиях. Взаимодействия, поддерживаемые социальным исполнением, изображены как очень хрупкие. Плохое исполнение или провал рассматриваются как большая угроза социальному взаимодействию, аналогично театральному пред­ставлению. Гофман зашел довольно далеко, проводя аналогию между сценой и социальным взаимодействием. Во всяком социальном взаимодействии есть передний план, ко­торый соответствует авансцене в театральном представлении. Считается, что для действующих лиц как на сцене, так и в общественной жизни имеют значение внеш­ний вид, костюмы и используемый реквизит. Кроме того, у тех и других есть задний план, место, куда действующие лица могут удалиться, чтобы приготовиться к испол­нению. В глубине сцены или за кулисами, выражаясь театральными терминами, исполнители могут сбросить маски и быть самими собой. [91] Драматургический анализ четко согласуется со своими символико-интеракци-онными корнями. Центральное место в процессе анализа отводится действующе­му лицу, действию и взаимодействию. Работая на той же самой арене, на которой когда-то возник традиционный символический интеракционизм, Гофман нашел бле­стящую метафору на примере театра, и таким образом смог пролить новый свет на мелкомасштабные социальные процессы (Manning, 1991, 1992). Сегодня труды Гофмана читаются многими и пользуются признанием благо­даря оригинальности и проницательности автора (R. Collins, 1986b; Ditton, 1980). Существует и несколько критических отзывов о его творчестве. Во-первых, неко­торые считают, что Гофман интересовался, скорее, эзотерическими темами, чем по-настоящему существенными аспектами социальной жизни. Во-вторых, он был микротеоретиком в эру, когда великие награды ушли к создателям макротеорий. Как говорит Рэндалл Коллинз: «Чем больше мы смотрим на эту [Гофмана] рабо­ту... тем больше он видится как ведущая фигура в микросоциологии в наше вре­мя» (1981с, р. 6). В-третьих, немногие были способны подвести теоретическую базу под его идеи. В самом деле, некоторые полагали, что творчество Гофмана невозможно брать за основу. Его можно рассматривать как не более чем серию идиосинкратических вспышек блестящей проницательности. Наконец, мало те­оретических работ было выполнено другими в драматургических традициях (ис­ключения составляют Lyman and Scott [1970]). Единственной сферой, где творчество Гофмана оказалось весьма полезным, стало эмпирическое исследование, применившее его драматургический подход (Meyrowitz, 1995; Shirazi-Mahajan, 1995; Sijuwade, 1995). Развитие социологии повседневности 1960-е и 1970-е гг. стали свидетелями бума (Ritzer, 1975a, 1975b) вокруг несколь­ких теоретических изысканий, которые можно объединить под общим понятием социологии повседневности (J. Douglas, 1980; Weigert, 1981). Феноменологическая социология и работа Альфреда Шюца (1899-1959) Философия феноменологии, в центре внимания которой находится сознание, имеет долгую историю. Попытку разработать социологический вариант феноме­нологии можно проследить на примере «Феноменологии социального мира» Аль­фреда Шюца, вышедшей в 1932 г. в Германии. До 1967 г. она не переводилась на английский язык, в результате чего только недавно произвела сильный эффект на американскую социологическую теорию. Шюц прибыл в Соединенные Штаты в -1939 г., спасаясь бегством от нацистов, занявших Австрию. Вскоре он получил Место в Новой Школе социальных исследований (New School for Social Research) в Нью-Йорке и смог работать над развитием феноменологической, а позднее и эт-Нометодологической социологии в Соединенных Штатах. Шюц опирался на феноменологическую философию Эдмунда Гуссерля, кото­рая была нацелена внутрь, на понимание трансцендентального эго и которая на­правляла его вовне, к рассмотрению интерсубъективности (Rogers, готовится [92] к изданию). Шюца главным образом интересовал способ, которым люди постига­ют сознание других, в то время как живут в пределах своего собственного потока сознания. Шюц также использовал понятие интерсубъективности в более широ­ком смысле, чтобы обозначить отношение с социальным миром, особенно соци­альной природой знаний. Многие из трудов Шюца акцентируют внимание на аспекте социальной жизни, называемой жизненный мир или мир повседневности. Это интерсубъективный мир, в котором люди выступают, с одной стороны, в качестве созидателей социальной реальности, а с другой стороны, сдерживаются ранее образовавшимися социальны­ми и культурными структурами, созданными их предками. Несмотря на то что мно­гое в жизненном мире разделяется многими людьми, существуют также частные (биографически определенные) аспекты этого мира. Внутри понятия «жизненный мир» Шюц различал интимные отношения лицом к лицу («мы-отношения») и сдер­жанные безличные отношения («они-отношения»). Хотя межличностные отноше­ния имеют большое значение в жизненном мире, для социологов гораздо проще исследовать с научной точки зрения отношения более безличного характера. Со временем Шюц перестал интересоваться проблемами сознания и обратился к ин­терсубъективному жизненному миру, однако он выдвигал предположения о созна­нии, в частности, в своих размышлениях о значении и людских мотивах. Шюц интересовался диалектическими отношениями способа, посредством которого люди строят социальную реальность, и жестокостью социальной и куль­турной действительности, которую они наследуют от своих предшественников в социальном мире. Середина 1960-х гг. стала критическим периодом в развитии феноменологи­ческой социологии. Этот период был ознаменован выходом в свет перевода основ­ного произведения Альфреда Щюца и публикацией собрания его очерков. В то же время Питер Бергер и Томас Лукманн совместно работали над книгой «Социаль­ное конструирование реальности» (Berger and Luckmann, 1967), которая стала од­ной из самых читаемых теоретических работ того времени. Она внесла по край­ней мере два важных вклада. Во-первых, в этой книге были представлены идеи Шюца в доступной широкой американской аудитории манере. Во-вторых, в ней представлена попытка объединить взгляды Шюца с точкой зрения основного на­правления социологии. Этнометодология Несмотря на существенные различия этнометодологию и феноменологию неред­ко приравнивают друг к другу (Langsdorf, 1995). Данный факт отчасти можно объяснить тем, что создатель теоретического направления Гарольд Гарфинкель был студентом Альфреда Шюца в Новой школе. Интересно, что Гарфинкель преж­де учился у Толкотта Парсонса, и именно объединение идей Парсонса и Шюца способствовало тому, что этнометодология оформилась в самостоятельное на­правление социологии. Гилберт (Hilbert, 1992) недавно пролил свет на источники идей Гарфинкеля и основы этнометодологии в целом. Несмотря на то что Гарфинкель был студентом [93] Парсонса, он отвергал структурно-фукциональные взгляды последнего и лишь постепенно пришел к тем классическим социологическим идеям, которые отра­жены в трудах Дюркгейма и Вебера (Hilbert, 1992). В частности, соглашаясь с ос­новными идеями Парсонса, например, важностью нормативных предписаний и со­вместных соглашений, Гарфинкель отклонял главную его предпосылку, которая гласит: нормативный порядок независим от поведенческого порядка и влияет (по­средством социализации) на соблюдение правил поведения. Вместо теоретиче­ских абстракций Парсонса в центре внимания Гарфинкеля находились эмпири­ческие исследования повседневного мира. Таким образом, Гарфинкель продолжал заниматься парсонианскими проблемами порядка и общества не в теории, а «де­тально их прорабатывая применительно к действительной ситуации... чтобы эти проблемы разрешить» (Button, 1991, р. 6-7). В своих исследованиях Гарфинкель открыл разнообразие социологических принципов, согласующихся с работами Дюркгейма и Вебера. Во-первых, он обнаружил, что социальный мир не ове­ществлен. Это не соответствует тенденции Парсонса овеществлять культурные (и социальные) системы, зато перекликается с отказом Вебера материализовать со­циальную структуру и тенденцией Дюркгейма исследовать, не овеществляя, внешние и принудительные социальные факторы. Во-вторых, обязательное для Гарфинкеля эмпирическое исследование противоречит стремлению Парсонса создать научную теорию и более соответствует склонности Вебера и Дюркгейма к эмпиризму. Получив в 1952 г. в Гарварде степень доктора философии, Гарфинкель обосновал­ся в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе (Heritage, 1984; Rawls готовит­ся к изданию). Именно там Гарфинкель вместе со своими аспирантами разработал этнометодологию. С годами из его окружения вышел ряд крупных этнометодологов. Если мы посмотрим, где в первую очередь развивалась этнометодология, то увидим, что она явилась первым характерным детищем социологической мысли Западного побережья и долгое время занимала там центральные позиции. Сегодня этномето­дологов можно встретить и на остальной территории Соединенных Штатов, а так­же в других уголках мира, особенно в Великобритании. К этнометодологии широкое общественное признание стало приходить с пуб­ликацией в 1967 г. «Исследований в этнометодологии» Гарфинкеля. Хотя книга была написана сложным и непонятным языком, она вызвала большой интерес. Тот факт, что книга вышла одновременно с «Феноменологией социального мира» Шюца, а также с «Социальным конструированием реальности» Бергера и Лукман-на, казалось, указывал, на то, что социология повседневности достигла пика свое­го развития. В своей основе этнометодология представляет собой исследование «структу­ры разумного знания и серии операций и соображений [методов], посредством которых обычные члены общества понимают смысл этого знания, получают к нему Доступ и действуют по обстоятельствам, в которых находятся» (Heritage, 1984, р. 4). С большой натяжкой можно сказать, что писатели этого течения работают в на­правлении исследования повседневной жизни. В то время как социологи-фено-Менологи стремились сосредоточиться на том, что люди думают, этнометодологов в большей степени интересовало то, что люди делают. Таким образом, этномето- [94] дологи уделили много внимания подробному исследованию разговоров. Подобные мирские интересы были совершенно противоположны увлечениям многих социо­логов основного направления такими абстракциями, как бюрократия, капитализм, разделение труда и социальная система. Этнометодологов, возможно, интересовал способ, посредством которого эти структуры воссоздаются в повседневной жизни; сами по себе подобные структуры как феномены их не интересовали. Этнометодология носит эмпирический характер. Этнометодологи, главным образом, склонны теоретизировать о социальном мире, предпочитая изучать его на месте. Это ставит под сомнение правомерность включения этнометодологии в данную книгу. Как говорит Баттон, «Этнометодология... никогда не была вовле­чена в дело теоретизирования» или «Мысль, что этнометодология есть теория... привела бы в недоумение многих этнометодологов» (1991, р. 4, 9). Но этномето­дология рассматривается в этой книге, по крайней мере, по двум причинам. Во-первых, основной предпосылкой ее возникновения была враждебная критика разных аспектов социальной теории, и из этих нападок мы многое узнаем об этнометодоло­гии (и традиционной теории). Во-вторых, открытия этнометодологических иссле­дований используются для создания теорий повседневной жизни (как мы увидим на примере творчества Энтони Гидденса). По-видимому, существовало что-то, связанное с этнометодологией, что пуга­ло социологов основного направления, все еще находящихся во власти дисцип­лины. Фактически, как феноменология, так и, что еще важнее, этнометодология, были предметами несколько жестоких нападок со стороны социологов основного направления. Вот два примера. Первый взят из рецензии Джеймса Коулмена на «Исследования в этнометодологии» Гарфинкеля: Гарфинкелю совершенно не удалось проникнуть в суть данного подхода... Возможно, программа была бы более успешной в руках кого-то более проницательно­го, но в данном случае она оказалось на редкость неэффективной... ... Эта глава — еще одно большое бедствие, в котором сочетается холодный расчет спе­циалистов, вызывающих восхищение своими математическими познаниями, техниче­ский сумбур и заблуждения, характеризующие впечатлительного клинициста, а также отсутствие проницательности и технической компетенции способного творчески мыс­лить и хорошо подготовленного социолога. Опять же, Гарфинкель хорошо разрабатывает вопросы, которые настолько банальны, что могли бы показаться пошлыми, если бы были сформулированы на простом англий­ском. Поскольку это так, то коэффициент отношения времени чтения ко времени, не­обходимому для передачи информации, очень высок, так что в процессе чтения триви­альности не замечаешь (Coleman, 1968, р. 126-130) Второй пример — президентское обращение Льюиса Коузера к Американской Социологической Ассоциации, сделанное в 1975 г.. Коузер находил в этномето­дологии мало положительных качеств и подвергал ее жесткой критике, по боль­шому счету очерняя и наклеивая ярлыки «банальной», «массового бегства от действительности», «оргии субъективизма» и «потакающего своим желаниям предприятия». Горечь этих и других нападок может быть показателем того, в ка­кой степени эти нападки представляли угрозу положению дел в социологии. [95] Сегодня этнометодология преодолела важный этап ранней оппозиции и в значительной степени стала признанным компонентом социологической теории. Например, в настоящее время привычно встречать работы социологов на страни­цах главных журналов основного направления социологии, таких как «Американ­ское социологическое обозрение» (например, Greatbatch and Dingwall, 1997). Од­нако это признание далеко не полное, как шутливо заметил Поллнер (Pollner, 1991, р. 370): немногие социологи хотят, чтобы их дети сочетались браком с эт-нометодологом, а тем более были этнометодологами сами, и поэтому редко об­ращаются к ним. Тем не менее, дисциплина признает и начинает воплощать вкла­ды того, к чему когда-то относилась как к отвергнутому. Другие этнометодологи жалуются на то, что их направление искажено, доведено до абсурда и неправиль­но понято (Button, 1991). Последние несколько страниц этой книги были посвящены некоторым микро­теориям: теории обмена, феноменологической теории и этнометодологии. Хотя в последних двух теориях разделяется мнение о вдумчивом и творческом действу­ющем лице, подобный взгляд не поддерживается сторонниками теории обмена. Тем не менее все три теории изначально имеют микроориентацию на исполните­лей, их действия и поведение. В 1970-х гг. подобные теории упрочились в социо­логии и были готовы заменить более макроориентированные теории (такие, как структурный функционализм, теория конфликта, неомарксистские теории) в ка­честве доминантных теорий в социологии (Knorr-Cetina, 1981a; Ritzer, 1985). Расцвет и упадок () марксистской социологии В конце 1960-х гг. марксистская теория наконец начала «вторжение» в американ­скую социологическую теорию (Cerullo, 1994; Jay, 1984). На это есть ряд причин. Во-первых, господствующая теория (структурный функционализм) подвергалась враждебной критике по ряду позиций, включая излишнюю консервативность. Во-вторых, радикальная социология Миллза и теория конфликта, хотя и не представ­ляли собой сложное марксистское учение, заложили основу американской теории в рамках марксистской традиции. В-третьих, 1960-е гг. стали эрой негритянских протестов, пробуждением женского и студенческого движений, а также движения против войны во Вьетнаме. Многих из молодых социологов, обучавшихся в этой атмосфере, привлекли радикальные идеи. Сначала данный интерес проявлялся в том, что тогда называлось «радикальной социологией» (Colfax and Roach, 1971). Радикальная социология была полезной, поскольку она работала, но подобно творчеству Миллза, она была довольно неубедительной в том, что касалось дета­лей марксистской теории. Трудно выбрать какое-либо одно произведение, ставшее существенным для развития марксистской теории в Америке, но «Социология Маркса» Генри Лефев-ра (Lefevr, 1968) на самом деле сыграла важную роль. Ее важность заключалась в основном аргументе, который гласил, что Маркс хотя не был социологом, все же в своих работах затрагивал многие социологические проблемы. Возрастающее Число социологов обращались как к работам самого Маркса, так и многих маркси­стов за идеями, которые могли бы способствовать развитию марксистской со- [96] циологии. На первых порах это означало, что американские теоретики, наконец, всерьез занялись чтением Маркса, в дальнейшем американские социологи отме­тили важность многих положений марксистского учения. Американских теоретиков больше, чем кого-либо другого, привлекала деятель­ность критической школы, в частности из-за того, что она объединяла теории Мар­кса и Вебера. Многие произведения были переведены на английский , а некоторые ученые написали книги о критической школе (например, Jay, 1973; Kellner, 1993). Вместе с тем рост интереса явился институциональной поддержкой для по­добного направления. Несколько журналистов уделили значительное внимание марксистской социологической теории, включая «Теорию и общество», «Телос», «Марксистские исследования». Секция марксистской социологии была созда­на в Американской Социологической Ассоциации в 1977 г. Не только первое по­коление теоретиков-критиков стало хорошо известно в Америке, но также по­лучили широкое признание мыслители второго поколения, особенно Юрген Хабермас. Развитие важных положений американской социологии, сделанных с марк­систской точки зрения, имело огромное значение. Так одна группа социологов занималась исторической социологией в соответствии с марксистскими воззре­ниями (например, Skocpol, 1979; Wallerstein, 1974,1980, 1989). Другая же груп­па анализировала экономическую сферу с точки зрения социологии (например, Baran and Sweezy, 1966; Braverman, 1974; Burawoy, 1979). Во многом увлечение традиционной эмпирической социологией диктуется здравым смыслом, заклю­ченным в марксистской теории (например, Kohn,1976). Однако с распадом Советского Союза и крахом марксистского строя в мире в 1990-х гг. марксистская теория переживала тяжелые времена. Некоторые остались неперестроившимися марксистами; другие создали видоизмененные версии марксистской теории (см. ниже обсуждение пост-марксистов; также существует журнал, называемый «Переосмысление марксизма»). Иные пришли к заключе­нию, что марксистскую теорию следует оставить. Выразителем последней точки зрения стал Рональд Аронсон со своей книгой «После марксизма» (1995). В са­мом начале книги рассказывается такая история: «Марксизм закончен, и мы те­перь сами по себе» (Aronson, 1995, р. 1). И это мы слышим от признанного маркси­ста! Несмотря на допущение Аронсона, что некоторые продолжат работать с марксистской теорией, он предостерегает, что их деятельность не станет частью более крупного марксистского проекта социальных преобразований. Это значит, что марксистская теория больше не связана, как хотел Маркс, с планом, нацелен­ным на изменение базиса общества; это теория без практики. Бывшие марксисты сами по себе в том смысле, что не могут больше полагаться на марксистский план, а скорее должны бороться с современным обществом своими «собственными си­лами и энергией» (Aronson, 1995, р. 4). Аронсон входит в число наиболее радикальных критиков марксизма, принад­лежащих к марксистскому лагерю. Другие признают трудности, но пытаются раз­ными способами адаптировать некоторые варианты марксистской теории к со­временной действительности (Brugger, 1995; Kellner, 1995). Тем не менее более [97] Крупные социальные изменения поставили под серьезное сомнение теоретиков-марксистов, которые отчаянно пытаются приспособиться к этим изменениям раз­личными способами. Что бы ни говорилось, «дни славы» марксистской социаль­ной теории миновали. Общественные теоретики-марксисты различных типов выживут, но они не достигнут статуса и силы своих предшественников в недав­ней истории социологии. Вызов со стороны феминистской теории Начиная с конца 1970-х гг., как раз в тот момент, когда марксистская социология получила признание со стороны американских социологов, новое теоретическое направление, возникшее за рамками социологии, бросило вызов упрочившимся социологическим теориям и даже самой теории Маркса. Это более поздний вид радикальной социологической мысли — современная феминистская теория, кото­рая расширила свои рамки, стала более сложной и повлияла на социологию в XX в. Развитие современной феминистской теории основано на новом подъеме активности женщин в борьбе за полное гражданское равенство — так называемая «вторая» волна женского движения, начавшегося в 1960-е гг (Первый этап, или волна мобилизации, относится к первым годам столетия и последнему десятиле­тию; он достиг высшей точки своего развития в 1920, когда женщины добились права принимать участие в голосовании.) Возникновению новой волны феминистской активности способствовали три фактора: общая атмосфера критического мышления, которым характеризовал­ся тот период; сексизм, проявляемый либералами и радикалами-мужчинами по отношению к стремлению женщин принимать активное участие в движении за гражданские права, в антивоенных и студенческих выступлениях и приводив­ший лидеров женских движений в ярость (Densimore, 1973; Evans, 1980; Shreve, 1989; Snitov, Stansell, and Thompson, 1983); а также предвзятость и дискримина­ция, которые женщины постоянно испытывали при найме на работу и получе­нии высшего образования (Bookman and Morgen, 1988; Caplan, 1993; Garland, 1988; MacKinnon, 1979). По этим причинам, в особенности последней, женское Движение продолжало существовать и в 1990-х, несмотря на то что многие дру­гие движения 1960-х гг. угасли. Более того, все эти годы политическая актив­ность женщин и во имя женщин стала международным феноменом, который охватил представительниц прекрасного пола многих обществ и живущих в наи­более стратификационных поселениях Северной Америки. Творчество фемини­стов сейчас переживает свою «третью волну», благодаря произведениям жен­щин, которым предстоит большую часть сознательной жизни провести в XXI в. (С. Baily, 1997; Orr, 1997). Главная черта данного международного женского движения — появление но­вой литературы, посвященной женщинам, что делает открытыми все до сих пор скрытые аспекты женской жизни и переживаний. Эта литература, которую назы­вают исследованиями женщин или новой наукой о женщинах, представлена твор­чеством писателей из разных стран и различных областей знаний, рожденным как в стенах, так и за пределами университетов, и адресованным как широкой обще- [98] ственности, так и специфически академической аудитории. Одним из самых ярких примеров последних лет, подтверждающих, что интеллектуальная дея­тельность активно продолжается, служит тот факт, что феминисты впервые подвергли многосторонней критике ту систему, в которой женщины занимают подчиненное положение, благодаря чему стала очевидной сложность этой си­стемы. Феминистская теория — теоретическая «нить», проходящая сквозь литера­туру подобного рода: иногда она прослеживается в произведениях на такие са­мостоятельные проблемы, как работа (Daniels, 1988; Devault, 1991; Hochschild, 1997; Kanter, 1977; Pierce, 1995; Rollins, 1985) или изнасилование (Sanday, 1996; Scully, 1990), или поп-культура (McCaughey, 1997; Radway, 1984); иногда феминистская теория четко представлена и занимает центральное мес­то, как, например, в анализах материнства Адрианны Рич (Rich, 1976), Ненси Чодороу (Chodorow, 1978) и Джессики Бенджамин (Benjamin, 1988); и все в боль­шей степени становится единственной, четкой темой ряда произведений. Опре­деленные утверждения этих, опубликованных недавно в большом количестве ра­бот исключительно теоретического содержания, признаны особенно выдающимися в социологии, потому что они направляются в данную область знаний людьми, хорошо сведущими в социологической теории (Chafetz, 1984; P.Collins, 1990, 1998; LengermannandNiebrugge-Brantley, 1990; Lengermann and Niebrugge, 1995; D. Smith, 1979, 1987, 1990a, 1990b, 1992, 1993; Stacey and Thorn, 1985; Wallace, 1989). В число журналов, представивших феминистскую теорию вниманию соци­ологов, входят «Знаки», «Исследования феминизма», «Социологическое исследова­ние» и «Тендер и общество», так как этим занимается профессиональная ассоциа­ция «Социологи за положение женщин в обществе» (Sociologists for Woman in Society, SWS) и Национальная ассоциация изучения женщин {National Womens Studies Assotiation, NWS A). Феминистская теория смотрит на мир глазами женщин — ранее не признавае­мого и не замечаемого меньшинства. Ее цель — открытие важных, но непризнанных методов, благодаря которым деятельность женщин (находящихся в подчиненном положении по половому признаку и подвергающихся разнообразным воздействи­ям других стратификационных категорий, таких как класс, раса, возраст, вынуж­денная гетеросексуальность и геосоциальное неравенство) помогает создавать наш мир. Эта точка зрения коренным образом меняет наше понимание социаль­ной жизни. На этом основании феминисты-теоретики бросили вызов социологи­ческой теории. Те, кто бросает этот вызов, доказывают, что социологи упорно отказывались включать положения нового учения о женщинах в свое понимание социального мира в рамках дисциплины. Напротив, социологи-феминисты были изолированы от основного направления социологии, а исчерпывающая феминистская теория социальной организации сводилась к единственной исследовательской перемен­ной — полу, и простому социально-ролевому образцу — тендеру (Alway, 1995; Laslett and Thome, 1992; Lemert, 1992b; D. Smith, 1990b; Stacey and Thorne, 1985, 1996; R. Wallace, 1989; Yetman, 1987). Сначала эти обвинения кажутся обоснован- [99] ными. Причины, по которым феминистская теория несколько обособлена от со­циологии, возможно, кроются в глубоких антиженских, антифеминистских пред­рассудках и сомнении насчет научной достоверности этой теории, тесно связан­ной с политической активностью. Также полному принятию феминистской теории мешает тот факт, что для социологической теории и практики смысл первой пред­ставляется глубоко радикальным, что заставляет относиться к ней с осторожно­стью. Кроме того, эти феминистские произведения сейчас составляют критиче­скую массу в социологии. Они предлагают существующую парадигму для изучения социальной жизни. А те, чей опыт и восприятие делают их восприимчивой ауди­торией для этой теории — женщины вообще, а также женщины и мужчины, на­ходящиеся под влиянием феминизма в частности, теперь, возможно, составляют численное большинство в социологическом сообществе. По всем этим причинам феминистская теория все более проникает в дисциплину, занимая все ее подраз­деления, влияя на многие из ее давно упрочившихся теорий, как макро, так и мик-ро, и взаимодействуя с новыми постструктуралистскими и постмодернистскими разработками, описываемыми ниже. Структурализм и постструктурализм Событием, имеющим отношение к данному вопросу, которое мы уже немного за­тронули выше, явилсяся рост интереса к структурализму (Lemert, 1990). Обыч­но наблюдавшийся во Франции (и часто называвшийся французским структу­рализмом [Clark and Clark, 1982; Kurzweil, 1980]) структурализм в настоящее время стал международным феноменом. Несмотря на то, что его истоки лежат вне социологии, структурализм проложил себе путь в социологию. Проблема состоит в том, что структурализм в социологии еще настолько не разработан, что ему сложно дать точное определение. Ситуация обостряется тем, что хотя струк­турализм развивается более-менее одновременно в ряде областей знаний; труд­но отыскать какое-либо одно последовательное утверждение структурализма. Действительно, разные направления структурализма значительно отличаются друг от друга. Мы можем получить предварительное представление о структурализме, опи­сывая основные различия, существующие между сторонниками структуралист­ского направления. Одни делают акцент на «глубинных структурах разума», как они именуют данный феномен. Их точка зрения заключается в том, что эти под­сознательные структуры заставляют людей думать и действовать так, как они и поступают. В качестве примера этого течения может быть рассмотрено творчество психоаналитика Зигмунда Фрейда. Другие структуралисты во главу угла ставят незримые более крупные структуры общества и рассматривают их в качестве де­терминант действий людей, а также общества в целом. Иногда полагали, что этот вид структурализма применял Маркс, акцентировавший внимание на невидимых экономических структурах капиталистического общества. Еще одна группа рас­сматривает структуры как модели социального мира, которые эти структуры со­здают. Наконец, ряд структуралистов занимается изучением диалектических от­ношений между индивидами и социальными структурами. Они рассматривают [100] связь между структурами разума и структурами общества. С этой точкой зрения часто связывают имя антрополога Клода Леви-Стросса. По мере того как структурализм развивался в рамках социологии, вне социо­логии разрабатывалось движение, выходившее за пределы ранних предпосылок структурализма: постструктурализм (Lemert, 1990). Основной представитель постструктурализма — Мишель Фуко (J. Miller, 1993). В своих ранних работах Фуко заострял внимание на структурах, но позже вышел за границы структур, чтобы сосредоточиться на власти и зависимости между знанием и властью. В об­щих словах, постструктуралисты принимали важность структуры, но выходили за ее пределы, чтобы охватить более широкий диапазон других интересов. Постструктурализм важен не только сам по себе, но еще и потому, что его часто рассматривают в качестве предвестника социальной теории постмодернизма (ко­торая будет обсуждена позднее в этой главе). На самом деле, очень сложно, если не сказать невозможно, провести четкую линию между постструктурализмом и социальной теорией постмодернизма. Таким образом, Фуко, постструктуралист, часто рассматривается как постмодернист, тогда как деятельность Жана Бодрийа-ра (Baudrillard, 9721981), к которому часто приклеивают ярлык постмодерниста, на самом деле имела постсруктуралистский характер, особенно в начале его карь­еры. Развитие социологической теории в наши дни Если до сих пор мы обсуждали многие события, не потерявшие свою важность в конце XX в., в этом разделе мы будем иметь дело с тремя крупными наиважней­шими движениями: микро-макроинтеграцией, интеграцией действия и структу­ры и теоретическим синтезом. Микро-макроинтеграция Многие из последних работ в социологической теории были посвящены изучению зависимости между микро- и макротеориями и уровнями анализа. Я доказал, что микро-макрозависимость занимала центральное место в американской социоло­гической теории в 1980-х гг. и продолжала оставаться в центре внимания в 1990-х (Ritzer, 1990a). (Появлению современного американского учения о микро-макро­зависимости предшествовало творчество европейского социолога Норберта Элиа-са, внесшего большой вклад [Elias, 19391994] в наше понимание отношений между микроуровневыми способами действий и макроуровневым состоянием.) Существует целый ряд примеров попыток связать микро-макро уровни анали­за иили теорий. В своей работе (Ritzer, 1979, 1981а) я пытался разработать ин­тегрированную социологическую парадигму, которая объединяет микро- и мак­роуровни как в объективных, так и в субъективных формах. С моей точки зрения, необходимо иметь дело сразу с четырьмя основными уровнями социального ана­лиза: макросубъективность, макрообъективность, микросубъективность и микро­объективность. Джеффри Александер (Alexander, 1982-1983) создал «много­мерную социологию», предмет которой — модель уровней анализа. В ее основе [101] (Alexander, 1987) лежат проблема порядка и проблема действия. Порядок, соглас­но Александеру, имеет индивидуальный (микро) и коллективный (макро) уров­ни. Действие, как считается, обладает материалистическим (объективным) и идеалистическим (субъективным) уровнями. Из этих двух постоянных Алексан-дер выводит четыре основных уровня анализа: коллективно-идеалистический, кол­лективно-материалистический, индивидуально-идеалистический и индивидуаль­но-материалистический. Несмотря на то что полная модель, разработанная Алексан-дером, поразительно похожа на мою, Александер отдает приоритет коллективно-идеалистическому уровню, в то время как я настаиваю, что мы должны заниматься диалектическими отношениями между всеми уровнями. Схожие подходы разра­батывались Норбертом Уайли (Wiley, 1988), который также описывает четыре очень похожих основных уровня анализа — личность или индивид, взаимодей­ствие, социальная структура и культура. Однако если Александер и я делаем акцент как на объективном, так и на субъективном уровнях, уровни Уайли чисто субъек­тивные. Джеймс Коулмен (Coleman, 1986) сконцентрировался на проблеме «от микро к макро», тогда как Аллен Лиска (Liska, 1990) расширил подход Коулмена, чтобы изучить также проблему «от макро к микро». Чуть позже Коулмен (Co­leman, 1990) расширил свою «от микро- к макро» модель и разработал намного более сложную теорию микро-макроотношений, основанную на подходе рацио­нального выбора, заимствованного из экономики (см. ниже). Интеграция действия и структуры1 Параллельно развитию интереса в Соединенных Штатах к микро-макроинтегра­ции в Европе наблюдался рост внимания к агент-структурной интеграции (Sztomp-ka, 1994). Точно так же как я рассматривал микро-макро проблему в качестве центральной задачи американской теории, Маргарет Арчер (Archer, 1988) счита­ет тему действия и структуры основным вопросом в европейской социальной те­ории. Несмотря на то что в литературе, посвященной микро-макро и агент-струк­турной интеграции, можно отыскать много схожих черт (Ritzer and Gindoff, 1992, 1994), между ними также существуют значительные отличия. Например, такие коллективы, как трудовые союзы, также могут выступать и в качестве агентов, которые обычно рассматриваются на микроуровне. И, наоборот, структуры, обыч­но представляющие собой макроуровневые феномены, можно обнаружить и на микроуровне. Таким образом, мы должны быть очень осмотрительными, когда ставим знак равенства между двумя этими направлениями. В современной европейской социальной теории существуют четыре основные точки зрения на проблему интеграции действия и структуры. Первая — структура-Ционная теория Энтони Гидденса (Giddens, 1984). Ключевым моментом в подхо­де Гидденса является то, что он рассматривает действие и структуру как «дуаль­ность». Это означает, что они не могут быть изолированы друг от друга: агент вовлечен в структуру, а структура включена в агента. Гидденс отказывается счи- 1 Данную проблему в литературе обозначают как «объединение (интеграция) действия и структуры», «агент-структурная интеграция», структура и воля.» — Прим. перев. [102] тать структуру просто сдерживающей принуждающей (как, например, Дюрк-гейм), но видит ее как сдерживающей, так и дающей возможность. Маргарет Ар-чер (Archer, 1982) не считает, что к агенту и структуре можно подходить как к ду­альности, а скорее рассматривает их как дуализм. Это означает, что действие и структура могут и должны быть изолированы. Различая их, мы начинаем лучше анализировать соотношение одного к другому. Арчер (Archer, 1988) знаменита еще и потому, что, подняла в литературе по агент-структурной интеграции вопрос о соотношении между культурой и действием, а совсем недавно развила более общую агент-структурную теорию (Archer, 1995). Если Гидденс и Арчер из Британии, то третьей основной фигурой современно­сти, имеющей отношение к интеграции действия и структуры, является француз Пьер Бурдье (Bourdieu and Wacquant, 1992; Swartz, 1997). В творчестве Бурдье проблема действия-структуры преобразуется в интерес к соотношению между га­битусом и полем. Габитус — интернализованная психическая, или когнитивная, структура, посредством которой люди взаимодействуют с социальным миром. Габитус формирует общество, но в то же время и сам создается им. Поле — это сеть отношений между объективными состояниями. Структура поля служит для сдерживания агентов, будь они представлены индивидами или же коллектива­ми. В целом, Бурдье интересует отношение между габитусом и полем — диалек­тическое отношение. Последний основной теоретик агент-структурной зависимости — немецкий со­циальный мыслитель Юрген Хабермас. Мы уже упоминали Хабермаса как совре­менника, внесшего важный вклад в критическую теорию. Хабермас (Habermas, 1987а) также занимался проблемой интеграции структуры и действия, рассматри­вая ее в рамках проблемы «колонизация жизненного мира». Жизненный мир — это микромир, в котором люди взаимодействуют и общаются. Истоки системы лежат в жизненном пространстве, но, в конечном счете, она приходит к развитию своих соб­ственных структурных характеристик. Так как эти структуры развиваются самосто­ятельно и интенсивно, возникает необходимость усиления контроля над жизнен­ным пространством. В современном мире система пришла к «колонизации», т. е. контролированию жизненного пространства. Теоретики, которых мы рассматривали в этом разделе, признаны не только ведущими специалистами по проблеме интеграции действия и структуры, но, несомненно (особенно Бурдье, Гидденс и Хабермас) ведущими теоретиками в мире в наши дни. После долгого периода господства американских теоретиков (Мида, Парсонса, Хоманса и др.) центр социальной теории, кажется, возвраща­ется к месту своего рождения — в Европу. Более того, Недельман и Штомпка доказали, что с окончанием холодной войны и падением коммунизма, мы ста­новимся «свидетелями Золотой эры европейской социологии» (Nedelmann and Sztompka, 1993, p. 1). О справедливости данного утверждения свидетельствует тот факт, что произведения, к которым сегодня приковано внимание большин­ства теоретиков мира, написаны европейцами. Пример тому — «Общество рис­ка: на пути к новой современности» Ульриха Бека (Beck, 1992) , где он обсуждает беспрецедентные риски, с которыми сталкивается общество сегодня. Ясно, что, [103] по крайней мере на сегодняшний день центр социологической теории переместил­ся обратно в Европу. Теоретический синтез Направления микро-макро и агент-структурной интеграции возникли в 1980-х гг. и оба продолжали занимать прочные позиции в социологии 1990-х гг. Они яви­лись ступенькой перехода к более обширному течению — теоретическому синте­зу, который ведет отсчет приблизительно с начала 1990-х гг. Льюис (Lewis, 1991) предположил, что относительно низкий статус социологии может быть результа­том чрезмерной раздробленности и что движение по пути большей интеграции, возможно, повысит статус данной дисциплины. Здесь мы сталкиваемся со смелой попыткой синтезировать две или сразу несколько разных теорий (например, структурный символизм и символический интеракционизм). Подобные попытки имели место в истории социологической теории (Holrnwood and Stewart, 1994). Вместе с тем существуют два отличительных аспекта новой синтетической дея­тельности в социологической теории. Во-первых, она получила широкое распро­странение и не сводится к каким-либо единичным попыткам синтеза. Во-вторых, ее цель, главным образом, — относительно узкий синтез теоретических идей, а не развитие большой синтетической теории, которая охватывала бы все социологи­ческие теории. Синтезирующая деятельность может протекать внутри какой-либо теории, а также заключаться в попытках синтезировать несколько теорий (и идей ряда те­оретиков; см. в качестве примера требования Левайна [Levine, 1991a] синтезиро­вать идеи Зиммеля и Парсонса). Это в равной мере относится как к тем теориям, на которых мы уже останавливались в данной главе, так и к тем, которые мы еще упомянем. Примерами служат неофункционализм (Alexander, 1998a; Alexander and Colomy, 1985,1990а), пытающийся преодолеть многие из ограничений струк­турного функционализма путем интеграции идей широкого круга теорий; симво­лический интеракционизм, который «создал новую теорию на основе других тео­ретических подходов [например, феминистской теорией и теорией обмена]» (Fine, 1990, р. 136-137); теория обмена, в которой предприняты попытки синтезировать идеи, почерпнутые из таких источников, как символический интеракционизм и сете­вая теория (Cook, OBrien, and Kollock, 1990). Сюда же можно отнести постмаркси­стов, искавших способы включения идей традиционной социологии в теорию Маркса (Elster, 1985; Mayer, 1994; Roemer, 1986c); и представителей постмодер­нистского марксизма, которые, как следует из названия, попытались привнести в марксистскую теорию постмодернистские взгляды (Harvey, 1989; Jameson, 1984; Laclau and Mouffe, 1985). Также существуют попытки привнести в социологическую теорию разработ­ки, лежащие вне социологии. Были работы, направленные на включение в социо­логию биологических идей, с тем чтобы создать социобиологию (Crippen, 1994; Maryansky and Turner, 1992). Рациональный выбор возник на основе экономики, однако он затронул и ряд других областей знаний, включая социологию (Coleman, 1990). Корни системной теории уходят в естественные науки, но в конце XX в. [104] Никлас Луман (Luhmann, 1982) предпринял мощную попытку создать теорию систем, которая могла бы быть применена в отношении социального мира. Теории современности и постсовременности По мере того как мы вступаем в XXI в., век социальных теоретиков1 нас все в боль­шей степени занимает вопрос: подверглось ли общество, а также теории о нем ярким трансформациям Одна из позиций представлена творчеством группы те­оретиков (например, Юргена Хабермаса и Энтони Гидденса), полагавших, что мы продолжаем жить в обществе, которое правильнее всего называть современ­ным, и в отношении которого мы можем строить теории тем же способом, какой социальные мыслители использовали на протяжении многих лет. Иной точки зрения придерживается другая группа мыслителей (например, Жан Бодрийар, Жан-Франсуа Лиотар и Фредрик Джеймсон), которые утверждали, что общество изменилось так резко, что мы сейчас живем в качественно ином, постмодернист­ском обществе. Более того, они доказывают, что об этом новом обществе необхо­димо размышлять новыми способами. Защитники современности Все великие классические теоретики-социологи (Маркс, Вебер, Дюркгейм и Зим-мель) так или иначе интересовались современным миром, его преимуществами и недостатками. Последний из них (Вебер) умер в 1920 г., и, конечно, с тех пор мир изменился коренным образом. В то время как все современные теоретики призна­ют эти резкие изменения, некоторые полагают, что, между сегодняшним миром и миром, который окружал нас в прошлом fin de siecle2, скорее существует преем­ственность, нежели разрыв. Местровиц (Mestrowie, 1998, р. 2) назвал Энтони Гидденса «верховным жре­цом современности». Гидденс (Giddens, 1990, 1991, 1992) использует такие тер­мины, как «радикальная», «высшая» или «поздняя» современность, чтобы описать общество в наши дни и показать, что, несмотря на то что это не то же самое обще­ство, которое изображалось теоретиками-классиками, оно неразрывно с ним. Гид­денс рассматривает сегодняшнюю современность как «сокрушительную силу», которая, по крайней мере, в некоторой степени, неуправляема. Ульрих Бек (Beck, 1992) утверждает, что если классический этап современности был связан с про­мышленным обществом, то новая современность наилучшим образом может быть охарактеризована как «общество риска». Если центральная дилемма в классиче­ской современности — богатство и его распределение, то основная проблема в но­вой современности заключается в предотвращении и минимизации риска, а так­же его управлении (например, ядерной катастрофы). Юрген Хабермас (Habermas, 1 Здесь я предпочитаю термину «социологические» термин «социальные» теоретики, так как многие из числа внесших вклад в современную литературу не являются социологами, хотя они и теорети­ зируют в отношении социального мира. 2 Fin de siecle (фр.) — конец века — Примеч. ред. [105] 1981, 1987b) рассматривает современность как «незаконченный проект». Из это­го следует, что центральной проблемой сегодня, как и во времена Вебера, продол­жает оставаться рациональность. Утопическая цель тем не менее заключается в том, чтобы максимально рационализировать как «систему», так и «жизненный мир»- Я (Ritzer, 1996) также считаю рациональность ключевым процессом в сегод­няшнем мире и вновь обращаюсь к проблеме возрастания формальной рациональ­ности и опасности «железной клетки» рациональности, которая волновала Вебера. Если Вебер акцентирует внимание на бюрократии, то сегодня я рассматриваю па­радигму этого процесса на примере ресторанов быстрого питания и описываю рост формальной рациональности как макдональдизацию общества. Эти и другие теоретики (например, Touraine, 1995; Wagner, 1994) не только настаивали на том, чтобы рассматривать мир, используя современные термины, но и продолжают размышлять о нем, применяя современные инструменты. В ос­новном, они обособляются от общества с помощью рационального и системати­ческого его анализа и описания, тем не менее они используют пространные по­вествования более сознательно, чем их предшественники. Современность как сокрушительная сила, переход от индустриального общества к обществу риска, ра­ционализация жизненного мира и системы, а также макдональдизация общества очень напоминают пространные повествования классических теоретиков совре­менности и не представляют собой чего-то совершенно отличного от рассуждений такого плана. Проповедники постсовременности Постмодернизм вызывает много ожесточенных споров (Kellner, 1989a; Ritzer, 1997; Seidman, 1994a), он, действительно, настолько злободневен и так бурно об­суждался во многих областях знаний, включая социологию, что, возможно, уже «исчерпал себя» (Lemert, 1994b). Нам необходимо проводить различия, по край­ней мере на первых этапах, между постсовременностью и постмодернистской со­циальной теорией (Best and Kellner, 1991). Постсовременностъ — это новая ис­торическая эпоха, которая, как предполагается, сменила современную эру, или современность. Постмодернистская социальная теория представляет собой новую концепцию постсовременности; мир настолько различен, что требует совершенно новых способов мышления. Постмодернисты склоняются к отрицанию теоретиче­ских перспектив, описанных в предыдущем разделе, а также способов, посред­ством которых упомянутые мыслители создавали свои теории. Вероятно, изображений постсовременности существует столько же, сколько и социальных теоретиков постсовременности. Чтобы упростить дело, мы сумми­руем некоторые из ключевых элементов описания, предложенного одним из са­мых выдающихся постмодернистов Фредриком Джеймсоном (Jameson, 1984,1991). Во-первых, постсовременность — это бездонный, поверхностный мир; мир ими­тации (например, круиз по джунглям в Диснейленде вряд ли можно назвать на­стоящим приключением). Во-вторых, это мир, который испытывает недостаток в аффектах и эмоциях. В-третьих, потеряно чувство своего места в истории; трудно провести грань между прошлым, настоящим и будущим. В-четвертых, [106] вместо бурно развивающих производственных технологий современности (на­пример, конвейеры по сборке автомобилей) в постмодернистском обществе гос­подствуют имплозивные, отупляющие производственные технологии (телеви­дение, например). Так или иначе, постмодернистское общество очень отличается от общества эпохи модерна. Такой мир требует совершенно иного способа мышления. Розено (Rosenau, 1992; Ritzer, 1997) в определении постмодернистского способа мышления ис­пользует принципы, которые постмодернизм не приемлет, в частности, характе­ристики современного способа мышления. Во-первых, постмодернисты отрицают опыт пространных повествований, которыми характеризуются многие классиче­ские социологические теории. Вместо этого, постмодернисты предпочитают более ограниченные объяснения, или даже отсутствие таковых вовсе. Во-вторых, отрица­ется тенденция проводить границы между дисциплинами — заниматься чем-либо, называемым социологической (или социальной) теорией, отличающейся, скажем, от философских концепций или даже беллетристического повествования. В-тре­тьих, постмодернисты зачастую больше заинтересованы в том, чтобы шокировать или ошеломить читателя, а не в том, чтобы провести тщательный, обоснованный академический дискурс. Наконец, вместо того чтобы всматриваться в суть обще­ства (скажем, заниматься изучением рациональности или капиталистической экс­плуатации), постмодернисты скорее склонны делать акцент на более периферий­ных аспектах общества. Ясно, что многое поставлено на карту в спорах между модернистами и постмо­дернистами, включая будущее социологической теории. Если модернисты одер­жат победу, социологическая теория в первом десятилетии XXI в. во многом бу­дет выглядеть так, как всегда, но если постмодернисты окажутся победителями, мир и социальные теории этого мира будут другими. Однако наиболее вероятен сценарий, согласно которому мир будет представлен некой комбинацией элемен­тов модернизма и постмодернизма, и социальные теоретики каждого из убежде­ний продолжат вести борьбу за гегемонию. Теории в преддверии XXI в. Невозможно предсказать, по какому из направлений будет развиваться социоло­гическая теория. В этом разделе мы обсудим несколько подходов, которые в бу­дущем, вероятно, привлекут большое внимание и подвергнутся тщательному ис­следованию. Поликультурная социальная теория Новшеством, тесно связанным с постмодернизмом, — особенно его акцентом на пе­риферии и тенденцией нивелировать несущее интеллектуальную нагрузку поле — стало возникновение поликультурной социальной теории (Lemert, 1993; Rogers, 1996а). Ее расцвет был предзнаменован появлением феминистской социологиче­ской теории в 1970-х гг.. Феминисты сетовали на то, что социологическая теория в значительной степени замыкается на мнениях женщин; в последующие годы [107] многие группы меньшинств вторили жалобам феминистов. На самом деле, пред­ставительницы женских меньшинств (например, американки африканского или латиноамериканского происхождения) стали выражать недовольство тем, что фе­министская теория ограничена, в основном касается белых женщин среднего клас­са и должна быть более восприимчивой ко многим другим взглядам. В настоящее время феминистская теория стала намного более разнообразной, как и социоло­гическая теория в целом. Показательным примером увеличивающегося разнообразия социологиче­ской теории можно считать возникновение queer-теории1 (Morton, 1996; Warner, 1993). Сэдман (Seidman, 1994b) свидетельствует о молчании социологической теории по поводу сексуальности вообще, и гомосексуальности, в частности. Он находит поразительным, что в то время как теоретики-классики занимались ши­роким кругом проблем, имеющим отношение к современности, им нечего сказать о конституции современных тел и современной сексуальности. Несмотря на то что молчание в скором времени будет нарушено, это случится лишь тогда, когда Мишель Фуко (Foucault, 1980) приступит к изучению отношений между влас­тью, знанием и сексуальностью, представляющему собой постмодернистское исследование сексуальности вообще, и гомосексуальности в частности. Благо­даря этому был раскрыт смысл гомосексуальности как таковой и как отличи­тельного качества личности. Однако Сэдман доказал, что основное свойство queer-теории — это отрицание единственного отличительного качества, включая гомосексуальность, и что все отличительные качества — сложные или комбинированные, непостоянные и ис­ключительные. Так, в каждый конкретный момент каждый из нас представляет собой комбинацию серий идентификационных компонентов (например, «сексу­альная ориентация, раса, класс, национальность, пол, возраст, дееспособность» [Seidman, 1994b, p. 173]) и эти компоненты могут сочетаться, а их комбинации, в свою очередь, меняться различными способами. В результате Сэдман отрицает го­мосексуально-гетеросексуальную дихотомию и пытается развивать queer-теорию в направлении более общей социальной теории: Если раньше нетрадиционные теоретики были обеспокоены проблемой притеснения и освобождения гомосексуалистов, теперь они обратились к анализу того, как институ­циональный опыт и дискурсы «рождают» сексуальные знания и как они организуют социальную жизнь. При этом особое внимание они уделяют тому, каким способом эти знания и социальный опыт подавляют различия. В этом отношении гомосексуальная теория предполагает... изучение... тех знаний и социального опыта, которые организу­ют «общество» в целом посредством сексуализации (различения по признаку половой принадлежности) — гетеросексуализации и гомосексуализации — строения тел, жела­ний, действий, социальных отношений, знаний, культуры и социальных институтов. Queer-теория стремится превратить гомосексуальную теорию в общую социальную теорию или точку зрения, с которой необходимо анализировать целые общества (Seid­man, 1994b, p. 174) 1 Queer (англ.) — странный, подозрительный. Иногда в литературе данные теории именуются «экс­центричными», «странными», «квир-теориями». — Примеч. ред. [108] Таким образом, queer-теория — шаг вперед. Впрочем, она одна из так называ­емых «точек зрения, которые рассматривают социальный мир с особой преиму­щественной позиции» (как, например, Маркс рассматривал капитализм с позиции пролетариата). Можно надеяться, что поликультурные и позиционные теории бу­дут быстро расти и развиваться, возможности чего открывает XXI в. Вслед за queer-теорией появились разнообразные формы поликультурных тео­рий. В качестве примера можно назвать афроцентристскую теорию (Asante, 1996), исследование Аппалачей (Banks, Billings, and Tice, 1996), национальную американ­скую теорию (Buffalohead, 1996) и даже теории маскулинности (Connell, 1996; Kimmel, 1996). Поликультурные теории характеризуют следующие признаки. Они отрицают универсальные теории, имеющие тенденцию поддерживать тех, кто у власти; поликультурные теории представляют интересы неиму­щих. Они изыскивают средства, чтобы быть содержательными, предлагать тео­рию от лица многих групп, лишенных каких-либо возможностей. Поликультурные теоретики небеспристрастны; они часто теоретизируют от лица не имеющих власти с тем, чтобы работать в социальном мире ради изменения социальной структуры, культуры и перспектив для индивидов. Поликультурные теоретики пытаются подорвать не только социальный, но и интеллектуальный мир; они стараются сделать его намного более откры­тым и разнообразным. Нет попытки провести ясную линию между теорией и другими типами из­ложения. Существует обычная критическая грань поликультурной теории; она за­ключается как в самокритике, так и в критике других теорий и, что наибо­лее важно, социального мира. Поликультурные теоретики признают, что их деятельность ограничена осо­бым историческим, социальным и культурным контекстом, в котором они живут (Rogers, 1996b, p. 11-16). Постмодернистские и пост-постмодернистские социальные теории Можно с уверенностью предположить, что постмодернистские социальные тео­рии не потеряют своей важности в социологии и многих других областях знаний. Фактически, социологи медленно подобралась к постмодернистской теории, но в социологии по отношению к этой теории продолжает сохраняться значительная враждебность. Однако постмодернистская теория слишком мощна и слишком хорошо укоренилась во многих других областях знаний, чтобы ее игнорировали. Таким образом, в будущем постмодернистская социальная теория привлечет в социологию больше приверженцев (и клеветников). В то же время главным образом во Франции (центре теоретических движений, •подобных постмодернизму) уже существует хорошо упрочившееся направление, о котором наилучшим образом следует размышлять как о пост-постмодерниз- [109] ме. Например, постмодернистская социальная теория связана с критикой либе­ральной, гуманистической перспективы и уходом от интереса к человеческому субъекту. Однако Ферри и Рено (Ferry and Renout, 19851990) пытаются спасти гуманизм и субъективность, а Лилла (Lilla, 1994, р. 20) предлагает защиту прав че­ловека. Манэн (Manent, 19941998) сознательно анализирует современность и че­ловеческий субъект. Липовецки (Lipovetsky, 19871994) нападает на тенденцию социальных теоретиков постмодерна излишне критиковать современный мир, за­щищая важность моды. Он доказывает, например, что мода, наоборот, придает боль­ше индивидуальности, а не умаляет ее. Так, вероятно, в будущем будет процветать как постмодернистская социальная теория, так и теории, которые образуют реак­цию против нее и более соответствуют современным интересам. Постмодернистская социальная теория важна не только сама по себе, но и постольку, поскольку она сти­мулирует реакцию против себя же. Социология и социологическая теория, в част­ности, возможно, получат вторую жизнь благодаря постмодернистской социальной теории и сложным задачам, которые она ставит (Owen, 1997). Теории потребления Достигшая пика своего развития во время промышленного переворота и вооду­шевляемая своими проблемами и перспективами, социологическая теория долгое время имела «уклон в производство». Это значит, что в теориях прослеживалась тенденция сосредоточивать внимание на промышленности, промышленных орга­низациях, работе и трудящихся. Наиболее очевидно данное явление в марксист­ской и неомарксистской теории, но оно встречается и во многих других теориях, таких как концепция Дюркгейма о разделении труда, работа Вебера, посвященная расцвету капитализма на Западе и неудаче его развития в других частях света, анализ Зиммеля трагедии культуры, обусловленной быстрым увеличением про­дуктов деятельности человека, интерес Чикагской школы к труду, обеспокоен­ность в рамках теории конфликта отношениями между работодателями и служа­щими, руководителями и подчиненными и т. д. Намного меньше внимания было уделено потреблению и потребителю. Есть исключения, такие как знаменитая работа Торстейна Веблена (Veblen, 18991994) по «демонстративному потребле­нию» и концепция Зиммеля о деньгах и моде, но о потреблении социальными тео­ретиками сказано гораздо меньше, чем о производстве. Постмодернистская социальная теория имела склонность определять обще­ство постмодерна как потребительское, в результате чего потребление в этой тео­рии играет главную роль. Самым выдающимся является произведение Жана Бодрий-ара (Baudrillard, 19701994) «Общество потребления». Пост-постмодернистский труд Липовецки о моде отражает возрастающий интерес как в рамках постмо-Дернисткой социальной теории, так и вне ее пределов, к теории потребления. С тех пор, вероятно, важность потребления будет возрастать, особенно на Западе, а производство пойдет на спад; с уверенностью можно предположить, что мы уви­дим резкое увеличение числа теоретических (и эмпирических) работ по потреб­лению (обзор существующих теорий потребления см. у Slater, 1997). Так уже сей­час появилось огромное количество теоретически обоснованных произведений по [110] правилам, регулирующим потребление, как, например, «Места потребления» (Urry, 1995), «Очаровывая разочарованный мир: революция средств потребле­ния» (Ritzer, 1999), и «Жизнь прилавков: супермаркеты и изменение культуры потребления» (Humphery, 1998). Мы, вероятно, увидим намного больше работ, посвященных этим ограничениям, так же как и потребителям, потребительским товарам и процессу потребления. Прочие теории Вне предыдущих обобщений сложно предвидеть будущее социологической тео­рии. С одной стороны, возможно, возникнут новые теории и у них будут свои при­верженцы. Также возможно, что те теории, которые сейчас воспринимаются не­значительными, в дальнейшем займут видное место в социологии. Некоторые из наиболее важных теорий настоящего времени могут стать менее привлекательны­ми. И все же с уверенностью можно утверждать, что если не все, то большинство теорий, выбранных для обсуждения в данной книге, не потеряют своей важности. Вероятно, некоторые (феминистская, поликультурная, теория рационального вы­бора) станут более значимыми, в то время как другие (неофункционализм) при­дут в упадок. В одном я уверен: в общей картине социальной теории, вероятно, по­явятся новые теории, ни одна из которых, возможно, не приобретет гегемонии в данной области знаний. Постмодернисты критиковали идею «тотализации» или слияния теоретических построений. Кажется невероятным, что социальная тео­рия придет к тому состоянию, когда в ней все будет сведено воедино. Скорее со­циология будет представлять собой область знаний с увеличивающимся числом направлений, имеющих своих приверженцев и помогающих понять роль социаль­ного мира. Социологическая теория будет не просто миром, который следует по­нимать и использовать, но волнующим миром, который предлагает множество старых и новых идей. Резюме Эта глава служит продолжением главы 1 и посвящается истории социологической теории с первых лет XX в. Мы начали с ранней истории Американской социологи­ческой теории, характеризовавшейся либерализмом, интересом к социальному дар­винизму и, следовательно, влиянием Герберта Спенсера. В этом контексте обсуж­дается творчество двух ранних теоретиков-социологов, Самнера и Варда. Однако они не оставили глубокого следа в Американской социологической теории. В про­тивоположность им Чикагская школа, воплощенная в творчестве таких людей, как Смолл, Парк, Томас, Кули и в особенности Мид, сильно повлияла на социоло­гическую теорию, особенно на символический интеракционизм. В то время как все еще господствовала Чикагская школа, различные формы социологической теории стали развиваться в Гарварде. Ключевую роль в зарож­дении социологии в Гарварде сыграл Питирим Сорокин, но к позиции превосход­ства в Американской теории Гарвард привел Толкотт Парсонс, сменяя символи­ческий интеракционизм. Парсонс был важен не только из-за легитимизации [111] «великой теории» в Соединенных Штатах и из-за представления европейских тео­ретиков американской аудитории, но также благодаря той роли, которую он сыг­рал в развитии теории действия и, что более важно, структурного функционализ­ма. В 1940-1950-х гг. дальнейшему продвижению структурного функционализма способствовала дезинтеграция Чикагской школы, которая началась в 1930-х гг. и завершалась, главным образом, в 1950-х. Основным достижением марксистской теории в начале XX в. стало создание франкфуртской, или критической, школы. Эта гегелианизированная форма марк­сизма также испытала на себе влияние таких социологов, как Вебер и таких психо­аналитиков, как Фрейд. Марксизм не получил широкой поддержки среди социо­логов в первой половине XX в. Господство структурного функционализма в американской теории в середи­не века было достаточно мимолетным. Феноменологическая теория, в частно­сти творчество Альфреда Шюца, смогла привлечь к себе серьезное внимание лишь в 1960-х гг.. Марксистская теория была исключена из Американской теории, но К. Райт Миллз сохранил радикальную традицию в Америке в 1940-х и 1950-х гг. Миллз был также одним из лидеров враждебной критики структурного функци­онализма, интенсивность которой возросла в 1950-х и 1960-х гг. В свете этих на­падок в то время появилась теория конфликта, альтернативная структурному функционализму. Хотя она находилась под влиянием марксистской теории, тео­рия конфликта страдала от неадекватной интеграции марксизма. Тем не менее, другой альтернативой, рожденной в 1950-е гг., стала теория обмена, и она продол­жает привлекать небольшое, зато устойчивое, число последователей. Несмотря на то, что символический интеракционизм в некоторой степени утратил свою преж­нюю энергию, творчество Ирвинга Гофмана, посвященное драматургическому ана­лизу, в этот период приобрело своих приверженцев. Важные события произошли в других теориях социологии повседневности (сюда же можно отнести и символический интеракционизм) в 1960-х и 1970-х гг., включая некоторый рост интереса к феноменологической теории и, что более важно, «разгар» деятельности в этнометодологии. В этот период марксистские теории разных типов заняли свое место в социологии, хотя эти теории были скомпрометированы развалом Советского Союза и других коммунистических стран в конце 1980-начале 1990-х гг. Также, рассматривая этот период, необходимо отметить рост важности структурализ­ма и постструктурализма, особенно в творчестве Мишеля Фуко. Огромное значение имел взрыв интереса к феминистской теории. Поток произведений, посвященный феминизму, не иссякнет и после того, как мы переступили порог года 2000 г. К вышесказанному хочется добавить, что три других знаменательных события произошли в 1980-х гг. и имели продолжение в 1990-х. Первое — возрастание ин­тереса в Соединенных Штатах к микро-макро зависимости. Второе представлено параллельным увеличением внимания в Европе к отношениям между агентом и структурой. Третье — развитие, особенно в 1990-х гг., широкомасштабных попы­ток синтеза. Данная глава завершается обсуждением некоторых теорий, чтобы проследить, с чем мы вступаем в XXI в. Поликультурные теории различных типов, вероятно, [112] будут процветать. Постмодернистские социальные теории будут развиваться дальше, но, возможно, мы столкнемся с противодействием со стороны ряда тео­рий, включая те, которые мы рассматриваем как пост-постмодернистские соци­альные теории. Имея отношение к теории постмодерна и отражая изменения в обществе и реакции против продуктивистского уклона, который доминировал в социологической теории с самого ее начала, привлекут внимание теории потреб­ления. Какие бы теории ни заняли лидирующие позиции, кажется очевидным, что в данной дисциплине вряд ли будет господствовать какое-либо одно теоретичес­кое направление. По отношению к оставшейся части этой книги данная глава сыграла две основ­ные роли. Во-первых, она продемонстрировала, что теоретики-классики, пред­ставленные в главе 1, — Конт, Спенсер, Маркс, Дюркгейм, Вебер и Зиммель — оказали прямое либо опосредованное влияние на последующее развитие социо­логической теории в различных направлениях. Во-вторых, она позволила нам познакомиться, в рамках исторического контекста, с другими теоретиками-клас­сиками, которые будут подробно рассмотрены в этой книге немного позже, «отца­ми-основателями» — Вебленом, Мангеймом, Мидом, Шюцом и Парсонсом. [113] Часть II Современная социологическая теория: основные школы [114]
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   49

  • Развитие социологии повседневности
  • Феноменологическая социология и работа Альфреда Шюца (1899-1959)
  • Расцвет и упадок () марксистской социологии
  • Вызов со стороны феминистской теории
  • Структурализм и постструктурализм
  • Развитие социологической теории в наши дни
  • Интеграция действия и структуры 1
  • Теории современности и постсовременности
  • Проповедники постсовременности
  • Теории в преддверии XXI в.
  • Поликультурная социальная теория
  • Постмодернистские и пост-постмодернистские социальные теории
  • Часть II Современная социологическая теория: основные школы