Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Советский «культурный ландшафт» Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт»




Скачать 247.52 Kb.
Дата02.07.2017
Размер247.52 Kb.
«Песняры» до меня

Советский «культурный ландшафт»

Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой со­ветский «культурный ландшафт» конца -шестидеся­тых — начала семидесятых... Только что разгромле­на «Пражская весна», идет «закручивание гаек» в области идеологии, а искусство — составная часть этой идеологии.

Исчез КВН — единственный живой росток на советском телевидении. Прекращено проведение джазовых фестивалей, в течение нескольких лет до этого проходивших ежегодно. Разогнан кол­лектив мирового класса — Концертный эстрад­ный оркестр телевидения и радио под управлени­ем Вадима Людвиковского, вместо него организо­ван Ансамбль советской песни. Из страны начали уезжать музыканты и певцы не только академиче­ские, но и эстрадные: Эмиль Горовец, Лариса Мондрус, Аида Ведищева, Леонид Бергер, Вилли Токарев, Михаил Шуфутинский. Очень актуаль­ным и отражающим обстановку был популярный анекдот тех лет: «— Что такое малый камерный

оркестр? — Это большой симфонический оркестр после гастролей на Западе».

На эстраде царили несколько исполнителей, певших, в зависимости от типа голоса и амплуа, «гражданские» либо «лирические» песни совет­ских композиторов. Идейная выверенность и тех и других песен обеспечивалась целым арсе­налом средств, от комиссий Союзов композито­ров и концертных организаций до государствен­ного цензурного органа — Главлита. Существова­ли уже несколько вокально-инструментальных ансамблей, с которыми власти вынуждены были мириться из-за *их популярности среди молоде­жи, но «проверенность» их репертуара контро­лировалась самым жестким образом. Исполне­ние песен зарубежных авторов допускалось, но изредка и только в переводе на русский язык.

Творчество молодых талантливых исполните­лей и авторов подвергалось унизительным разно­сам: Юрия Антонова тогдашние газеты обличали в «незрелости и безыдейности», а Валерия Обод-зинского — в «манерности и подражании Западу». Эти обвинения, в особенности насчет подража­ния Западу, автоматически отодвигали исполни­телей на задворки. И если Антонов оказался бо­лее склонным к компромиссам и одновременно более целеустремленным и уже к середине семи­десятых прочно завоевал место на эстраде, то судьба Ободзинского, как личная, так и творче­ская, оказалась трагичной.

Регулярно доставалось и ВИА — выступать они могли, только включив в свой репертуар поло­женную долю песен членов Союза композиторов. Надзор был пристальным, а наказания — быстры-
ми и жесткими. По недосмотру на фирме «Мело­дия» записали и выпустили пластинки ансамбля «Веселые ребята» с песней «Битлз» «ОЫасИ-ОЫас1а» на английском языке — какой поднялся скандал! Виновные тут же получили взыскания по партийной линии.

Впрочем, что говорить о вокально-инструмен­тальных ансамблях и молодых исполнителях — даже всесоюзного кумира Муслима Магомаева за мелкую провинность на год лишали права вы­ступать в Москве! А на телевидении и радио по понятным причинам нравы царили еще кру­че, чем в звукозаписи и в концертных организа­циях.

И вот на этом фоне вспыхнула и засияла звезда белорусского ВИА с «фольклорным» названием «Песняры». Надо ли говорить, что этот фон ока­зывал влияние на творчество ансамбля на протя­жении многих лет!

Еще «Лявоны»

Я недавно прочитал в одной газетной статье, что подлинная история музыки шестидесятых—семи­десятых, подлинная история тех групп не написа­на и уже вряд ли когда-нибудь будет написана. По­тому что от тех времен не осталось ничего — ни ме­муаров музыкантов, ни записей, только названия групп: «Сокол», «Ветер перемен»... Те группы игра­ли на самодельной аппаратуре и пели на дурном английском. А потом автор статьи с некоторым Удивлением замечает, что лауреат премии Ленин­ского комсомола государственный ансамбль Бело-

руссии «Песняры», как ни странно, достоин сто­ять в героическом ряду первопроходцев — осно­ванная Владимиром Мулявиным группа входила в число первых рок-н-ролльных команд в СССР. Они возникли раньше «Машины времени», рань­ше «Аквариума».

Звезда «Песняров» вспыхнула после победного выступления на IV Всесоюзном конкурсе артис­тов эстрады в 1970 году. Там же родилось назва­ние «Песняры».

А началось все в 1967 году. Именно тогда со­брались вместе те, кто потом станет «Песняра-ми», но тогда они еще никак не назывались, просто аккомпанировали певице Нелли Богу­славской. Проработали аккомпанирующим со­ставом год и поняли — хочется большего, гораз­до большего. По всему миру гремела слава «Битлз», именно пример «Битлз» показал, что музыканты могут быть еще и вокалистами. Ес­ли есть талант, овладеть вокальным мастерст­вом не так уж сложно. И еще — нужно, пробуя себя в пении, брать не только горлом, но и ду­шой.

Так образовался коллектив под названием «Ля-воны».

«Лявоны» стали аккомпанировать заслуженно­му артисту Эдуарду Мицулю, одному из немногих белорусских эстрадных певцов, более-менее изве­стных в Советском Союзе. Характер у Мицуля был мягкий, и он позволял аккомпаниаторам петь самостоятельно. Ребята попробовали раз, дру­гой... И самим интересно, и публике понрави­лось. Они позаимствовали некоторые песни у «Битлз»... Публика в восторге!

Репертуар у «Лявонов» был смешанный —

и «Битлз», и наша военная песня «Темная ночь», и шлягер «Ты мне весной приснилась» — на бело­русском языке.

Как у настоящих групп, на барабанах написали «Лявоны». И вот однажды эта надпись на бараба­не попала в кадр телесъемки. Чиновники соответ­ствующего ведомства заинтересовались и устрои­ли ансамблю прослушивание.

Но ничего страшного не произошло. Наоборот. Дали право называться вокально-инструменталь­ным ансамблем и зарплату прибавили на рубль. Правда, попросили сменить репертуар; «Чтобы ни­какого английского языка!»

И вот «Лявонны» — уже профессиональный ВИА — стали петь белорусские народные песни, а еще песни «Ореры» и «Гайи». Так было до 1970 года.

За все время советской власти конкурсы артис­тов эстрады проводились четыре раза с огромны­ми перерывами в соответствии с очередными волнами гонений на эстраду. Музыкальных пере­дач тогда было очень мало, по радио транслиро­вали только признанных певцов, так что победа в конкурсе — фактически один из немногих спосо­бов выдвинуться, сделать так, чтобы тебя замети­ли. Победа в конкурсе обеспечивала музыканту сольные концерты и повышение зарплаты. В 1970 году должен был состояться IV Всероссий­ский конкурс артистов эстрады, тогда со времени проведения предыдущего конкурса прошло че­тырнадцать лет.

Первая жена Владимира Мулявина Лида Кар-мальская была профессиональной артисткой. Она работала в редком сейчас жанре художест­венного свиста, имела свою ставку в филармонии

и большой стаж. Лида, естественно, захотела уча­ствовать в конкурсе.

Первый тур — отборочный — лроходил в Мин­ске. Кармальскую «отобрали» сразу, а ее мужу Мулявину и «Лявонам» кисло сказали: «Ну поез­жайте как аккомпаниаторы». Потому что песни у «Лявонов» были какие-то подозрительные, не советские, да и внешний вид стиляжий: длинные волосы, длинные усы... В общем, те, кто отбирал участников, понадеялись на мос­ковское начальство: дескать, глядишь, в Москве «Лявонлв» и окоротят. А может, и сам жанр вокально-инструментальных ансамблей похоро­нят.

На IV Всесоюзном конкурсе артистов эстрады «Лявоны» заняли второе место, подели? его со Львом Лещенко (первое место жюри решило не присуждать). В жюри входили Леонид Утесов и другие мэтры эстрады. Член жюри конкурса, на­родная артистка РСФСР Ирма Петровна Яунзем потом писала: «Этот ансамбль остался в памяти как яркая творческая индивидуальность...» А Ос­кар Борисович Фельцман, тоже член жюри, по­дошел к Мулявину и сказал: «Владимир, если они (то есть жюри), не дадут вам премии, они будут на­стоящими дураками».

Мулявин тогда сказал своим ребятам: «Друзья мои, смотрите отныне на себя со стороны, чтобы слава не выбросила вас в кювет на крутых поворо­тах судьбы. Что греха таить, многие такой славы не вынесли...»

Пели ребята на конкурсе «Хатынь», «Темную ночь» по-русски и «Ой, рано на Ивана» по-бело­русски.

Все хорошо, но вот название ансамбля не по-


нравилось. Пробовали варианты «Полесские зуб­ры», «Молодые голоса». Наконец Леонид Тышко предложил удивительно точное белорусское на­родное определение людей истинно творчес­ких — «Песняры». (Это слово взяли у Янки Купа-лы, белорусского классика.) И все сразу согласи­лись.

В общем, в Москву приехали «Лявоны», а из Москвы уехали уже знаменитые «Песняры». И как мне потом рассказывали, в одном вагоне с «Песнярами» в Минск возвращались совершен­но обескураженные чиновники министерства . культуры БССР: они никак не ожидали такого ус­пеха ВИА. Не могли понять, как теперь действо­вать. Что же, этим длинноволосым шить костю­мы, покупать аппаратуру?..

Я так же, как и многие другие, увидел «Песня-ров» благодаря этому конкурсу. Накануне мы с ма­мой купили новый телевизор. Совершенно слу­чайно я смотрел концерт лауреатов и был потря­сен. Почему-то почувствовал, что буду у них петь. До этого мне очень нравились «Орера», «Гайя» — великолепные были ансамбли, но «Песняры» ме­ня сразу покорили.

В состав «Песняров» тогда входили Владимир Мулявин — руководитель ансамбля, человек, кото­рый играл практически на всех инструментах; Ва­лерий Мулявин, его брат — вокал, гитара, труба; Владислав Мисевич — вокал, саксофон и флейта; Леонид Тышко — вокал, бас-гитара; Александр Де-мешко — вокал, барабаны.

В самом названии «Песняры» было заложено не только предощущение фолк-рока, но и ясное по­нимание характера Мулявина, которого мы лю­бовно звали Мулей.


Владимир Мулявин
Если бы меня спросили, есть ли в нашей эстрадной музыке человек, которого можно назвать гениаль­ным, то я бы назвал только одно имя. И назвал бы его, не задумываясь, и двадцать пять лет назад, и сейчас: Владимир Мулявин, руководитель ансамб­ля «Песняры».

Вообще, гений на эстраде — событие не из рядо­вых. Талант такого масштаба, который можно на­звать гениальным, обычно проявляется в более серьезных и авторитетных сферах. В джазе — это Армстронг, Гершвин, Эллингтон и Паркер, в рок-музыке — «Битлз».

Подняться над общепринятым, побороть ба­нальное и стандартное, видеть то, мимо чего все проходят не оглянувшись, — веские приметы ге­ниальности. Это талант, которому нельзя на­учиться ни в каких консерваториях и академиях. Там обычно учат профессионализму, профессио­нализм не связан с размером дарования и всегда — результат обучения. Даже самые лучшие профес­сионалы — это еще не гении, хотя без профессио­нализма и самое большое дарование не сможет реализовать себя.

Гения возможно выявить исключительно по ко­личеству и качеству того нового, что он привнес в искусство: насколько много этого нового и на­сколько оно новое, насколько оторвалось от стан­дартов своего времени и открыло новые горизон­ты.

Гениальность Мулявина не в том, что он приду­мал объединить фольклор с элементами рок-му­зыки

пытался соединять фольклор самых разных наро­дов с роком. Кое-что получалось. Но не более то­го. По-моему, талант гения — не столько в том, что делается, а в том, как делается.

Кто раньше слушал белорусскую народную му­зыку, все эти хоры, ансамбли песни и танца, даже в самой Беларуси? И особенно среди молодежи? Да никто! И вдруг известные песни начинают зву­чать совершенно по-новому. Только истинный та­лант мог увидеть в этом материале вероятность подобного перевоплощения. А ведь в русской эст­радной музыке, во многом схожей с белорусской, нет и не было ничего, что можно было бы поста­вить рядом с «Песнярами». Русский фольклор ни­чуть не хуже белорусского, но у Беларуси был рус­ский Мулявин, а в России белоруса Мулявина не случилось. Мулявин был один на все славянские народы.

О детстве и юности Мулявина я знаю по его рас­сказам. Шутка судьбы — Владимир Мулявин, рус­ский человек, вернувший популярность белорус­ской народной песне, родился не в Белоруссии, а очень далеко от нее, в Свердловске, в 1941 году. В двенадцать лет он начал играть на гитаре и этим зарабатывать себе на хлеб. Играл дома, на улице, около подъездов, в лесу у костра. И не только на гитаре — играл на самых разных инстру­ментах... В Свердловске же в детстве Мулявин в первый раз услышал оперу — «Травиату» Верди. Тогда его, маленького, очень долго после спектак­ля не отпускала одна-единственная мысль: где же такая страна, где так живут люди?

Может быть, в поисках той далекой страны, а может быть, повинуясь присущей всем детям тя­ге к путешествиям, еще совсем юным Володя Му-

лявин уехал из Свердловска. Уехал поездом, в нижнем ящике вагона, потому что денег на би­лет не было. И судьба забросила его в Калинин­град, в Военно-морской флот, где он стал «воспи-тоном» в училище...

Потом — снова Свердловск. Мулявин всегда го­ворил, как ему повезло с первым настоящим учи­телем. Это был Александр Иванович Навроцкий, выпускник Харьковского института культуры, за­мечательный музыкант-педагог. Он открыл та­лант юного Мулявина и занимался с ним по шесть—семь часов в сутки. Благодаря ему в 1956 году Мулявин поступил в Свердловское му­зыкальное училище. Но уже тогда он безумно ув­лекся джазом и вскоре «за преклонение перед за­падной музыкой» был с треском выставлен из «храма музыки».

Но он был очень талантлив. Это понимали и пе­дагоги училища — вскоре Владимира Мулявина в училище восстановили... В восемнадцать лет он стал профессиональным музыкантом.

Именно тогда он получил приглашение от Бело­русской филармонии. Приехал в Минск. Первое, что его потрясло на вокзале, это слово «М1НСК». Второе потрясение — он оставил свой чемодан на остановке такси, но, вернувшись, нашел его на том же месте!

Мулявин немного поработал в филармонии, а потом его призвали на службу в армию. Служил под Минском, создал в роте вокальный квартет. Потом вместе с Юрой Веденеевым и Мишей Зда-новичем принял участие в организации ансамбля Белорусского военного округа. Но по своей при­роде он всегда был поклонником фольклора, лю­бил народную музыку, в особенности славянскую.


Начал собирать фольклорные мелодии Беларуси, Украины, России, Болгарии...

Позже в биографии Володи Мулявина был му­зыкальный взвод в Уручье Белорусского военного округа, где он играл в оркестре. И там же, в орке­стре, познакомился с будущими «Песнярами» — Яшкиным, Тышко, Демешко и Мисевичем.

Кумиром Мулявина был Джо Кокер. Он считал его профессионалом экстра-класса, владеющим космической энергией. Володе как-то случилось быть на его концерте в Дортмунде, и он рассказы­вал, как двадцать тысяч зрителей, и он в том чис­ле, полностью были во власти Кокера, во власти музыки!

Он любил Стравинского, Скрябина, Рахманино­ва, Моцарта. Еще Паркера и Гершвина. Любил Утесова, Ланца, Сметанкину — и жалел, что так быстро мы забыли эту замечательную певицу.

Сам Мулявин был музыкантом, что называет­ся, от Бога. Помню такой случай. «Песняры» принимали участие в сборном концерте, в кото­ром участвовал и симфонический оркестр. На сцене стояла арфа, Мулявин подошел к ней. Я никогда не видел, чтобы он где-нибудь играл на арфе. Володя провел пальцем по всем стру­нам. Сказал сам себе: «Здесь так, тут так». По­пробовал пару нот и прямо с ходу начал играть какую-то мелодию. Стоящая рядом арфистка удивленно спросила:

— А почему вы именно здесь извлекаете звук,


а не в другом месте?

— Просто здесь лучше звучит, — сказал Володя.


Еще больше меня поразил другой случай. Я уже

писал, что окончил музыкальную школу по классу трубы. Мой преподаватель мне подарил флюгель-


горн. И как-то на репетиции Володя Мулявин под­ходит ко мне:

  • Дай-ка мне, Леня, трубу. Какая тут пальцовка, какие ноты?

  • Вот ре — первый и третий палец, — говорю я, — вот соль.

Володя взял трубу сразу начал играть, причем отличным звуком. А чтобы звук был хорошим, нужно много заниматься и иметь, грубо говоря, мозоль на губах. Не зная трубы, играть на ней хо­рошим звуком просто нельзя. А Мулявин «вы­учил» инструмент за пару минут.

Музыкальное чутье у него было безусловным, а вот в людях Мулявин мог ошибаться. И не раз ошибался, и сам это признавал. Он оправдывался тем, что даже такой большой знаток психологии людей, как Бальзак, тоже часто ошибался в людях (об этом Мулявин прочел в дневнике братьев Гон­кур). И если уж Бальзак, который работал за пись­менным столом и имел возможность сосредото­читься, разобраться, не всегда мог понять натуру человека и поддавался первому впечатлению, то что же спрашивать с него, с музыканта! Ведь музыкант сосредоточен на поисках нужной мело­дии, ноты, ритма и абсолютно не воспринимает мелочи... А люди проявляются как раз в мелочах.

В женщинах Володя ценил щедрость и откры­тость. Он не выносил обмана, обман доводил его до бешенства, независимо от того, от кого он ис­ходил, от женщины ли, от мужчины. Его слишком часто обманывали в жизни, и он знал, что это та­кое...

Лучшее Володино время — утренний рассвет. Еще день впереди, а ты не спишь, думаешь, вгля­дываешься в недоступное, загадочное. Подчас му-


чительно и тревожно, но чаще — с надеждой. Воз­можно, в глубине утреннего одиночества он бо­лее остро чувствовал силу жизни. И сам говорил, что лучше всего ему работается с пяти до девяти часов утра. Именно в это время лучше всего пи­шется музыка. А дорабатывать, исправлять, пере­делывать — это он делал уже потом, в любое вре­мя.

Володя и в шумных компаниях, и в застольях иногда как бы уходил в себя, словно хотел побыть наедине со своими мыслями. Это понимали дале­ко не все.

В отличие от многих деятелей искусства, под­давшихся магии власти, Мулявин никогда не хо­тел и не собирался заниматься политикой. Он считал, что политика, в отличие от музыки, — де­ло недолговечное. Суетливое. Только музыка — вечная! Он говаривал, что видел вокруг себя не­мало политиков, но честных людей среди них встречал мало. И еще. Политики, дорвавшись до власти, на глазах меняются. Не в лучшую сторону, к сожалению, и исключений практически нет. Там столько злобы, корысти, политиканства, не­нависти к более талантливым и успешным... А Му­лявин этого не переносил. В творческой среде он этого тоже не терпел. Как-то Володя припомнил в этом смысле картину художника Сальвадора Да­ли «Осеннее каннибальство»: там два персонажа с удовольствием пожирают друг друга...

Мулявин, кстати, очень любил Дали — за зага­дочность его полотен, за своеобразную поэзию и точность...

Мулявин, не белорус по рождению, боготворил белорусского классика Янку Купалу и сделал не­сколько программ на основе его творчества. И во-

обще, когда ему становилось тоскливо и грустно, он брал томик Купалы и искал в его стихах отве­ты на тревожащие вопросы.

А еще помню, как он цитировал строки Макси­милиана Волошина:

Дверь отперта.

Переступи порог.

Мой дом открыт навстречу всех дорог.

Мулявин хорошо вписывался в предлагаемые ему советской властью обстоятельства — участво­вал со своей группой во всевозможных комсо­мольских песенных конкурсах, пел песни совет­ских композиторов и ездил на гастроли за рубеж в те годы, когда другие рок-группы в лучшем слу­чае ездили играть на танцы в соседнюю школу. Го­ворили, что Мулявин вполне лояльно играл по со­ветским правилам. Но если бы в нем — да и во всех нас, в «Песнярах», — было только это, то гово­рить было бы не о чем.

Людей, деливших музыку на подпольный и по­этому подлинный рок-н-ролл и на разрешенный и поэтому фальшивый, песни Мулявина в те годы часто ставили в тупик. А те, кто просто любил и понимал музыку, не связывая ее с политикой (и поклонники рок-н-ролла тоже), слушали и «Led Zeppelin», и «Uriah Heep» и... «Песняров». И та­ких людей было достаточно много. Кстати, наш Толя Кашепаров тоже любил «Led Zeppelin».

Уже после смерти Володи я прочитал в «Новой газете»: «Владимир Мулявин каким-то образом умел оказаться шире рамок, которые доброволь­но принимал, выше потолка, под которым добро­душно соглашался существовать. Более того — те­перь, когда Советского Союза уже нет и можно

оценивать не героизм рок-н-ролльного подполья, а просто музыку, — теперь уже всем ясно, что в композициях Мулявина было больше музыки, чем во многих немудреных творениях подполь­ных рок-н-ролльщиков, которые плохо играли на гитарах и писали наивно-патетические тексты к своим неумелым песням.

Мулявин четко знал, что делал. Он был профес­сионалом — это становилось понятно каждому, кто хоть раз побывал на его репетиции. Он власт­но руководил своей командой, добиваясь чисто­ты и прозрачности звука, столь присущих «Песнярам». Он очень хорошо слышал плавную, мяг­кую мелодику русской и белорусской речи, очень тонко чувствовал здешний ритм и звук, не совпа­давший с ритмом и звуком всемирного музыкаль­ного потока. В электрический звук группы он вплетал лиру, найденную им в одном из музеев. Он пытался привить к западному рок-н-роллу сла­вянский побег».

А вот еще одна оценка жизни и творчества Му­лявина — оценка профессионала, главного редак­тора журнала «Звукорежиссер» Анатолия Вейцен-фельда: «Невозможно выяснить тип творческого дарования Владимира Мулявина. Я все больше склоняюсь к мысли, что единственным аналогом для него в музыке XX столетия являлся Дюк Эл­лингтон. И для одного, и для другого инструмен­том для творчества являлись не рояль, не гитара, даже не лист нотной бумаги, а реальные живые люди, коллектив исполнителей: джаз-оркестр — Для Эллингтона, вокально-инструментальный ан­самбль — для Мулявина. Именно через коллектив конкретных исполнителей они реализовали свои творческие идеи.

У Эллингтона и у Мулявина менялись участники коллектива — процесс непростой и болезненный. Это всегда отражалось на звучании, но звук Эл­лингтона не спутать со звучанием любого другого оркестра. Тем более спутать «Песняров» с кем-то просто невозможно!

В результате оба музыканта создали уникаль­ные коллективы, своеобразные живые организ­мы. Но есть и принципиальное различие между Эллингтоном и Мулявиным и их типами творче­ства. Эллингтон — не только бэнд-лидер, но и композитор в обычном значении этого сло­ва, автор песен, которые исполняют сотни пев­цов и музыкантов всего мира. Мулявин — также композитор, но своеобразный, который пишет исключительно для себя и своего коллектива. Не­возможно представить репертуар «Песняров» в исполнении любого другого, пусть даже самого талантливого коллектива. Разница в классе и в профессиональных требованиях очевидна. Это подтвердило и время: в телевизионном шоу о лучших песнях двадцатого столетия никто не исполнил песни «Песняров». Слава богу, что со­временные безголосые и глухие поп-звезды не попытались изувечить «Александрину» или «Бе­ловежскую пущу».

Володя Мулявин был не только гениальным му­зыкантом, он еще и человеком был великолеп­ным и очень хорошим другом. Я всегда старался походить на него. Можно сказать, что Володя — мой кумир. У меня было два кумира: Мулявин и Сергей Яковлевич Лемешев. Я очень любил пе­ние Лемешева и абсолютно согласен с его позици­ей: нужно любить песню в себе, а не себя в песне. Этого же правила всю жизнь придерживался

и Мулявин — он не терпел, если кто-либо из соли­стов задирал нос.

Кстати, Мулявин называл Лемешева богом рус­ского вокала.

Мулявин всегда удачно шутил. Его шутки — это что-то потрясающее. Вот одна из них: «Если они думают, что они нам платят деньги, то пусть дума­ют, что мы работаем».

Чувство юмора у Володи проявлялось в любых ситуациях. К примеру, на съемках песни «Заболе­ла ты, моя головонька» какой-то телевизионщик, желая выпендриться, с умным видом спросил у Мулявина, сколько квадратов своего соло на ба­рабанах сыграет Шура Демешко (квадратом назы­вается ритмически законченная музыкальная фраза). «Да он не квадратами, он у нас кругами иг­рает», — не моргнув глазом, ответил Мулявин. Или, корчась от боли в почках, Володя выжимал из себя: «Это Лученок про меня написал песню «Если б камни могли говорить...»

Как-то под Новый год мы работали в Ташкенте. Концерты уже закончились, и мы на автобусе по­ехали в аэропорт. Директором у нас в то время был Леонид Знак, любивший повторять, если кто-нибудь ему надоедал: «Купите гуся и трахайте ему мозги, но только не мне!» И вот по дороге в аэро­порт мы остановились на базаре — каждому хоте­лось что-то привезти домой к Новому году. По­мню, что купили большущие дыни и, когда шли к автобусу, Мулявин неожиданно предложил ку­пить нашему директору гуся. Сказано — сделано. Купив за пять рублей живого гуся, мы завернули его в мою шубу. Приходим. Директор аж красный от злости — потому что мы опоздали — и уже соби­рался ругать нас, но в этот момент я разворачи-

ваю шубу и преподношу ему гуся. Директор начи­нает хохотать, инцидент исчерпан.

Володя Мулявин запрещал объявлять свои зва­ния и регалии на концертах, а когда их все-таки объявляли, он кривился и настроение у него пор­тилось. Он говорил, что Песняр — высшее зва­ние, Песняр — это поэт, музыкант, это Янко Купа­ла. И что сам еще не достоин быть Песняром, только учится.

Когда человек умирает, понимаешь, каким он был значительным при жизни. Как водится, толь­ко после смерти его начинают ценить. И я ут­верждаю: Владимир Мулявин — Песняр.



Валерий Яшкин

Яркой фигурой в ансамбле «Песняры» был Вале­рий Яшкин, очень талантливый баянист и клавиш-ник. Родом он из Речицы, приехал в Минск и по­ступил на композиторское отделение. Он был, конечно, личностью неординарной: красавец-брюнет с пышными усами и черными глазами, разбившими не одно женское сердце. Яшкин по­знакомился с Мулявиным, когда тот еще служил в Уручье. Валера — ровесник Володи Мулявина, тоже 1941 года рождения, может быть, поэтому они очень быстро нашли общий язык. Они вмес­те ходили играть в футбол на озеро, вместе игра­ли на всевозможных вечеринках, танцах и «огоньках». Именно по примеру Валеры Яшкина Мулявин отрастил себе усы, которые потом стали так знамениты и были чуть ли не визитной карточкой ансамбля.


На мой взгляд, настоящим другом у Володи был только один человек — Валера Яшкин. Их называ­ли «не разлей вода». А ведь дружить с Мулявиным было достаточно тяжело из-за его одержимости музыкой. Мулявин, как мне сказали, к сожалению, был единственным из «Песняров», кто приехал на похороны Яшкина в Москву.

Валера был самым раскрепощенным среди нас. Он рано уехал из дому. Работал баянистом в цир­ке лилипутов, с цыганкой Лялей Чёрной и уже ус­пел поездить по стране. Потом окончил Гомель­ский пединститут, получил диплом преподавате­ля физкультуры, но по специальности никогда не работал.

С весельчаком и балагуром Яшкиным всегда бы­ло весело.

Володя Мулявин — гитарист от Бога. Он мог сы­грать все что угодно, начиная от классики Крам­ского и заканчивая модным тогда твистом. Таким же замечательным музыкантом был и Валера Яш­кин. Об их дуэте слагались легенды. Они брали любую тему и очень здорово из нее делали танце­вальную музыку, импровизируя по очереди. На Камвольном комбинате, в новом Дворце куль­туры они часто играли на танцах, и люди на тан­цы приходили скорее, как на концерт, — не танце­вать, а слушать музыку.

Миша Сиязов и Даник Демин рассказывали, как однажды они играли на школьном вечере. Школа находилась на проспекте Ленина (теперь это про­спект Франциска Скорины — главная артерия го­рода, а в здании школы сейчас находится магазин «Антиквар»). Ребята играли свою обычную про­грамму из популярных в то время шлягеров. У Ми­ши Сиязова была очень хорошая гитара «Эл Ги-

та», для Минска большая редкость. Она досталась Мише благодаря знакомым отца-генерала — ее за­везли в минский ЦУМ в единственном экземпля­ре. Миша своей «Эл Гита» очень гордился. Для сравнения, у Яши Левина, с которым Миша играл, гитара была самодельная, с виолончель­ным грифом и струнами, а сбоку к ней приделали ручку от двери.

В общем, Даник тогда попросил Володю и Вале­ру прийти посмотреть на Мишин «диковинный инструмент». Те пришли к середине вечера. Воло­дя взял гитару, Валера — баян... И полилась снача­ла одна джазовая мелодия, потом вторая... Танцы приостановились, все повернулись к сцене. Ле­том окна актового зала на первом этаже были от­крыты настежь, в них заглядывали молодые лю­ди. Народ все прибывал, и скоро образовалась та­кая толпа, что приехала милиция — разбираться, кто устроил несанкционированный митинг возле школы.

Аскольд Сухин (наш известный бас, он был зна­ком с Мулявиным еще в армии, а я с ним подру­жился, когда мы работали солистами Гостелерадио БССР) любил вспоминать время, когда они вместе с Яшкиным и Мулявиным играли на вече­ринках. Это были так называемые «халтуры», репертуар для них подбирался в основном из твистов, от предложений «поиграть» не было отбоя — по Минску ходила молва о чудо-музыкан­тах. Зарабатывали они тогда неплохо, хорошая вечеринка могла стоить пятьдесят—шестьдесят рублей (для сравнения — средние минские «хал­турщики» получали пятнадцать—двадцать руб­лей). Однако деньги расходились так же быстро, как и приходили: шампанское девчонкам и через


два-три дня в меню уже снова только картошка «в мундире».

А вот еще история, рассказанная мне Даником о Валере Яшкине. Когда кончались деньги, Вале­ра садился за фортепьяно и сочинял песню. Дву­мя пальцами наигрывая разные темы, он что-то записывал. После того как у него все склеивалось, он тут же бежал к автомату и звонил Валере При-щепёнку. Тот был солистом эстрадно-симфоничес­кого оркестра под управлением Райского на радио и телевидении. Договорившись, Валера и Володя хватали инструменты и отправлялись на запись. Таким образом можно было получить двадцать пять—тридцать рублей за запись. Негусто, но ка. хлеб хватало.

Так зарабатывались деньги на жизнь и рожда­лись первые музыкальные проекты, которые лег­ли в основу легендарного ансамбля «Песняры».

Валера, Бэдя и другие

Но настоящими Песнярами стали далеко не все.

За двадцать лет через ансамбль «Песняры» про­шло много людей.

Настоящим Песняром был Валера Мулявин.

Валера — старший брат Володи — очень справед­ливый и малоразговорчивый парень — тем не ме­нее казался более простым и доступным, чем Во­лодя. С Валерой было легко говорить «по душам».

Валера был очень талантлив. Он обладал пре­красным тенором, и еще до «Песняров» ему пред­лагали петь в Уральском хоре. Валера играл на трубе, но по настоянию Володи стал углубленно


заниматься гитарой — она стала его вторым инст­рументом. Хотя Валера и был старше Володи, но тем не менее во всем, что касалось творчест­ва, слушал его. Володя вызвал брата из Читы, ког­да ансамбль «Лявоны» стал уже достаточно изве­стным. Валера приехал не один, а с молодой же­ной.

Валерка очень любил париться и как-то раз в Москве чуть не насильно затащил меня в «Санду-ны». До этого я в бане никогда не был...

Со слов Валеры я знаю, что они с Володей круп­но поссорились всего раз в жизни, да и то в ран­нем детстве. Володя полез на антресоль и случай­но разбил последнюю литровую банку варенья, тогда Валерка его поколотил. Но на улице братья всегда были горой друг за друга, а во дворе бо­роться за авторитет приходилось чуть ли не каж­дый день.

Валера был очень спортивным, любил футбол и занимался акробатикой.

Еще один настоящий Песняр — Валентин Бадья-ров, или Бэдя, музыкант от Бога, музыкант-холе­рик. Он все время играл на каком-то инструменте. Если заканчивал играть на скрипке, то немедлен­но хватал гитару.

Валентин, как и Володя Мулявин, жил музыкой. Он окончил консерваторию по классу скрипки и владел почти всеми пластинками западных групп. Не знаю, откуда он их брал, в то время ку­пить пластинки было практически невозможно.

У Бадьярова был друг Прокл, они вместе когда-то учились в музыкальной школе имени Германа при консерватории. Прокл считался ярым анти­советчиком, Бэдя тоже слыл у нас в коллективе главным диссидентом.


Валентин познакомился с какой-то девчонкой из Канады, эмигранткой из Западной Украины. То ли их разговоры подслушали, то ли попала в руки КГБ переписка, но Мулявина перед оче­редными наклевывавшимися гастролями «вызва­ли на ковер» и строго спросили:

— О каких поездках может идти речь, если в ва­шем коллективе есть такие музыканты, как Бадья-ров!

И Бэде пришлось увольняться. Он уехал в Ле­нинград, проработал какое-то время с «Поющими гитарами», с Понаровской и Асадулиным, участво­вал в создании одной из первых рок-опер «Орфей и Эвридика». Где-то на гастролях его творческий путь пересекся с тогда еще никому не известным гомельским ансамблем «Сябры». Ему предложили стать художественным руководителем этого кол­лектива. Именно с Бадьярова и началась популяр­ность «Сябров».

Валик не любил хамства, был обидчивым чело­веком и всегда хотел уехать за границу, что в кон­це концов и сделал. Теперь он живет в Германии, в Аахене у него свой дом. Прекрасный скрипач, он дает концерты с симфоническим оркестром Франкфурта и Кёльна, ездит по Европе со своим камерным составом.

Толя Кашепаров — знаменитый солист «Песня-ров». Анатолий пришел в ансамбль уже после ме­ня. Он певец с уникальным голосом и очень харак­терным, своеобразным тембром. До «Песняров» Толя работал солистом в ресторане гостиницы «Юбилейная», а параллельно учился в Молодечен-ском музыкальном училище. В этом ресторане мы его впервые услышали, сразу пригласили к себе в ансамбль — и не ошиблись.

В профессиональном плане Толя был просто бе­зупречен. Запомнился он по таким «знаковым» песням, как «Спадчына», «Я не могу иначе» и «Во­логда». Красавцем Толю назвать нельзя, и по нату­ре он был довольно застенчив, — но все равно де­вушки его очень любили.

Толя обожал автомобили. Автомобили были его коньком. Великолепный водитель, он проводил с автомобилем массу времени (в ущерб, разумеет­ся, семье).

А еще у Толи было очень много родственников. И когда случались заграничные гастроли, Толя экономил, чтобы привозить родственникам по­дарки. Помню, во время первой поездки по Аме­рике суточные у нас составляли всего девять дол­ларов, и Толя почти ничего не ел. А я на обед по­купал себе пиво и сэндвичи с ветчиной — и иногда обнаруживал, что ветчину кто-то аккуратно подъ­ел. Но такое мелкое жульничество Толю не спас­ло, и на одном из концертов он упал в голодный обморок. И тогда Мулявин обязал меня водить Толю Кашепарова несколько раз в неделю в рес­торан.

Теперь Толя живет в Америке, музыкой почти не занимается, имеет свой небольшой бизнес. Мы с ним изредка перезваниваемся, и я всегда ис­кренне рад его слышать.

Владислав Мисевич — тоже один из тех, кто был с Мулявиным с самого начала, еще с «Лявонов». Этот очень гибкий музыкант мог петь фальцетом, мог играть на любом инструменте.

Он честный человек и нежадный. Но у него была очень сложная роль в ансамбле.

Владимир Мулявин никогда не срывался, не «выговаривал» музыкантам (кстати, и я сейчас,

оказавшись на его месте, стараюсь поступать так же — это хороший опыт) и все свои упреки и заме­чания доводил до сведения музыкантов через Мисевича. И так получилось, что Влад стал змеем — у него и прозвище было «Змей»... Хотя сам он прямой и незаурядный человек.

А вообще из «Песняров» выросло очень много достойных музыкантов: Бернштейн, Гилевич, Молчан, Эскин, Тышко, Поливода... Каждый из них — личность, и каждый из них внес немалый вклад в развитие как белорусской, так и общеми­ровой музыкальной культуры.

Еще я хочу сказать несколько слов о Юре Дени­сове — солисте ансамбля «Песняры» и моем заме­чательном друге. Юра впервые появился на одной из наших репетиций — мы тогда гастролировали в Киеве, наши концерты проходили в концертном зале «Украина». Интеллигентный на вид парень, в костюме и галстуке. Представился: «Дени­сов», — и спел песню: «Снег, до чего красивый снег, я по снегу как во сне...»

Это было потрясающе! Настолько проникно­венно и с такими лиричными интонациями, что я сразу сказал Мулявину: «Надо брать мальчика». Хотя, к примеру, Толя Кашепаров был против. Он воспринял это с прагматической точки зрения: раз больше солистов, значит, меньше будет соль­ных песен исполняться каждым из нас. Но Юру взяли в состав ансамбля, и он стал первым испол­нителем песни «Беловежская пуща».

Грустно получилось с Юрой, когда «Песняры» в первый раз собрались ехать в Америку. Мама Юры была первым секретарем Минского района в Киеве, а отец — главный военпред авиационно­го завода имени Антонова. И когда мы стали

оформлять документы, выяснилось, что Юра ка­тегорически невыездной. Нас это просто порази­ло: он же сын людей, которые сами являются оли­цетворением советской власти, почему же эта власть им не доверяет? Логика мне была совер­шенно непонятна тогда, непонятна она и сейчас. И я помню расстроенного Володю Мулявина, по­мню, как он подошел к Юре и сказал: «Извини, Юра, что так получилось».



Как будто Мулявин чувствовал вину за всю эту систему.

  • Еще «Лявоны»
  • Владимир Мулявин
  • Валерий Яшкин
  • Валера, Бэдя и другие