Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Социокультурные прототипы и смысловые константы автобиографических текстов




страница1/2
Дата16.02.2017
Размер0.55 Mb.
  1   2
СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ ПРОТОТИПЫ И СМЫСЛОВЫЕ КОНСТАНТЫ

АВТОБИОГРАФИЧЕСКИХ ТЕКСТОВ
(Тексты в образовательном пространстве современной высшей

школы / Авт. колл. А.К.Юров, В.М.Розин, П.Н.Виноградов и др. -

Таганрог: Изд-во Таг. гос. пед. ин-та, 2007. - Раздел III, глава 3. -

С.119-158.)

Так, высвобождаясь

От власти малого, беспамятного «я»,

Увидишь ты, что все явленья 

Знаки,


По которым ты вспоминаешь самого себя,

И волокно за волокном собираешь

Ткань духа своего, разодранного миром…
М.Волошин «Подмастерье»
Согласно М.М.Бахтину, любой текст воплощает собой отстранённое от человека его собственное бытие. Мотивы, чувства, поступки, сама жизнь человека как целостный феномен требуют знакового выражения, чтобы быть раскрытыми для других в своих смысловых составляющих и тем самым стать доступными для понимания, интерпретации, ассимиляции той

культурой, к которой он принадлежит. Текст в его разных воплощениях есть первичная данность любой науки о человеке, и именно поэтому в последние десятилетия он становится предметом многочисленных гуманитарных исследований (в культурной антропологии, постмодернистской философии, лингвокультурологии, социокультурной и экзистенциальной психологии и др.). Сегодня уже можно говорить о целом комплексе гуманитарных дисциплин, объединённых общим названием «текстологические исследования». Они обретают статус междисциплинарного научного направления, имеют собственный понятийный аппарат и объяснительные парадигмы, использование которых открывает принципиально новые горизонты в познании социокультурной реальности.

Одно из перспективных направлений в психологических исследованиях текста  нарративный подход (Т.Сарбин, Дж.Брунер, К.Герген, А.Керби, Ч.Тейлор и др.), суть которого состоит в рассмотрении культурных артефактов как повествовательных структур (текстов в широком смысле слова), несущих в себе специфически человеческие смыслы. Нарративы повсеместны как механизм организации человеческого опыта, локальны в силу исторически конкретных путей их восприятия, обладают социальной инструментальностью и прагматическим потенциалом [13]. Применение нарративной парадигмы в психологии связано с признанием того факта, что повествовательная форма составляет психологическую, лингвистическую, культурологическую и философскую основу организации содержания сознания. Специфическая герменевтическая активность, осуществляемая субъектом в отношении собственных внутренних текстов и пристрастная интерпретация текстов культуры, поступающих в индивидуальное сознание извне, являются одним из путей отыскания смыслов существования [4, 25].

Поиск универсальных и  особенно  уникальных смысловых конструкций сознания, отражённых в текстах разного типа,  одно из продуктивных исследовательских направлений, поскольку получаемые данные способны существенным образом пополнить имеющиеся представления не только о воздействии семиотических ресурсов культуры на развивающегося субъекта, но и об обратном влиянии единичного субъекта на социум и культуру. Такого рода исследования позволяют приблизиться к пониманию сути глубинных механизмов взаимодействия сознания и культуры, трансмиссии смысловых конструкций от поколения к поколению. Как отмечают Й.Брокмейер и Р.Харре, «нарративы действуют как чрезвычайно изменчивые формы посредничества между личностными и обобщенными канонами культуры, то есть являются одновременно моделями мира и моделями собственного «я»» [4; с. 40].

Интерес к анализу событий жизни не абстрактно обобщённого субъекта как представителя своего времени, этноса, социальной, профессиональной или возрастной группы, а конкретного человека, проживающего жизнь «здесь-и-теперь» в качестве неповторимого экзистенциального приключения, связан со всё большим осознанием психологами того факта, что жизненный путь каждой личности интересен не только и не столько тем, как в нём отражено всеобщее, сколько найденными ею персональными смыслами, единичными способами со-бытия с миром, построением уникальной в своём роде внутренней реальности в пределах общих социокультурных и временных границ. Обращаясь к известному высказыванию Н.А.Бердяева о том, что «человек есть принципиальная новизна в природе», отметим, что именно уникальные персональные тексты, теоретически, способны нести в себе эту «принципиальную новизну» человеческого для субкультур и социума, поскольку именно в текстах объективируются и закрепляются переживания и обобщения индивидуального опыта.

Но эта новизна может быть обнаружена только тогда, когда описание жизненного пути конкретного человека как осмысленное и упорядоченное целое приобретает завершённый вид, фиксируется лингвизированными формами, в том числе и формами биографического нарратива. Пока жизнь длится в виде непрерывной цепочки пересекающихся происшествий и случаев, даже самому человеку порой бывает сложно уловить смыслы, которые им движут в её целостном свершении. Осмысление отрезков жизненного пути и встраивание их в общую смысловую структуру возможно лишь тогда, когда они уже прожиты человеком. В этом смысле автобиографический нарратив есть осмысленная «языковая идентификация» индивидуальной жизни [28; с. 15]. Посредством многократного рассказывания историй о себе в постепенно удлиняющейся автобиографии человек конструирует («сплетает»: «плетение»  одна из любимых метафор Ж.Дерриды) самого себя как часть современного ему мира и постепенно начинает верить, что создаваемая им конструкция и есть реально прожитая жизнь, его построенное «Я».

Если принять идею текстовой организации индивидуального сознания, то нарративное самостроительство», отражённое в автобиографическом нарративе, выступает как возможностный процесс (М.Н.Эпштейн): обобщённые и упорядоченные происшествия жизни (встречи с людьми, переживание определённых обстоятельств, межличностные коллизии и пр.) не только могут иметь разные смыслообразующие центры и по-разному осмысляться на отдельных жизненных этапах, но и открывают в каждом человеке те внутренние смысловые пространства, о которых он мог и не подозревать до столкновения с ними, «при этом возможность предстаёт не просто как ещё нереализованный потенциал, а, скорее, как невозможность полной реализации, как путь» [26; с. 15]. Осмысляя с той или иной целью каждый прожитый отрезок и последовательно соединяя жизненные опыты в автобиографический нарратив, человек выполняет принципиально важную функцию экзистенциальной рефлексии, самоосознавания: в этой внутренней деятельности его «Я» постоянно разотождествляется с самим собой, создавая новые возможности для самого себя, и «Я могу быть» как «вечная неосуществимость» постоянно сохраняется под оболочкой «Я есть» [26, с.15]. Автонаррация даёт возможность не только систематизировать и упорядочить жизненный опыт и выстроить реальные для человека перспективы, но также реально пережить небывалость и несбыточность своего бытия (в том числе и с целью более глубокого самопознания и самопонимания).

Единицей автобиографического нарратива является интериоризированное событие, под которым мы понимаем отрефлексированное, сохранившееся в памяти и амплифицированное (субъективно наделённое «насыщенным описанием») действие или случай, которые совершались, происходили или созерцались как происходящие на определённом отрезке жизни человека, если с ними было связано что-то существенное для него. Фактически, речь идёт о представлениях или суждениях человека о некоторых происходящих с ним случаях как результате их упорядочивания, личностного осмысления, вписывания в контекст прошлой жизни и будущих ожиданий, наполнения их избыточным содержанием и ценностью. Событие может рассматриваться как когнитивный конструкт, играющий опосредующую роль между опытом и языком, но строго не принадлежащий ни к опыту, ни к языку, и как герменевтический конструкт для преобразования недифференцированного континуума «сырых» данных опыта или воображения в вербальные структуры, которые человек использует для того, чтобы говорить об опыте в своих повествованиях и таким образом его осмысливать и упорядочивать [25].

Несмотря на то, что в повседневной жизни одновременно и последовательно с человеком случается гораздо больше происшествий, чем он отмечает в автобиографических текстах, далеко не всё происходящее обретает статус события. Даже если внешнему наблюдателю какие-то события чужой жизни кажутся существенными, самим пережившим их человеком они не обязательно будут осознаваться таковыми и не обязательно будут включены в автобиографическое повествование (в консультативной психологической работе иногда такие «не-события» извлекаются из памяти, и им в терапевтических целях можно попытаться придать статус события). Одновременно случаи, превращаемые в события, частично теряют свою погружённость в реалии индивидуальной жизни и «усиливаются» за счёт универсальных компонентов, почерпнутых субъектом в социализации, обогащаются деталями, извлечёнными им не столько из своей жизни, сколько из других жизней, рассказы о которых размещены в пространстве культуры.

Схожесть, пусть даже частичная или отдалённая, происходящего с субъектом «здесь-и-теперь» с происшедшим ранее с другими («там-и-тогда»)  мощнейшее средство универсализации индивидуального опыта. Культура, приобщающая человека к своим семиотическим ресурсам, одновременно в буквальном смысле слова «вырывает» из его рук индивидуальный жизненный опыт, либо заставляя описывать его в общекультурных категориях, вписывая его в коллективную историю социальной, возрастной, половой и др. групп, этноса, общества и т.д., либо побуждая к интенсивному творчеству с целью закрепления «ткани духа своего» (М.Волошин) в новых категориях, доступных, понятных и значимых для других людей. Хотя второй путь экзистенциально более сложен, единично найденные образы, смыслы, способы упорядочивания и осмысления опыта, закреплённые в текстах (например, в литературных, художественно-эстетических и др.) и становящиеся значимыми для многих, способны распространяться в актах социального взаимодействия и тем самым постепенно приобретать универсальный статус в культуре и социуме. Вероятно, обретение отрефлексированным опытом этого универсального статуса на время закрепляет саму человеческую индивидуальность в культуре; будучи же значимым на протяжении длительного времени для многих людей и культур, он приобретает архетипический характер и становится общекультурным образцом, которому следуют все, уже не связывая его с конкретным авторством.

По большей части в осмыслении жизненного опыта и организации его в автобиографический нарратив человек ориентируется на имеющиеся социокультурные прототипы для того, чтобы быть понятным и понятым, тем более, что социализация предоставляет ему избыточное их количество. Содержащийся в культурных текстах объём описаний того, что и как с человеком может происходить на протяжении жизни (в том числе и во внутреннем плане сознания, казалось бы, скрытом от других), столь велик, что человеку может казаться, что все варианты исчислены и достаточно сравнить происходящее с образцами, чтобы обнаружить, что «ничего нет нового под солнцем», и опыт, казавшийся уникальным, субъективным, мгновенно вписывается в существующие прототипы, утрачивая черты, расходящиеся с известными образцами и стратегиями. Рассказывая о себе в привычных дискурсах, люди обычно используют существующие в культуре нарративные формы (сюжеты, персонажи, темы, нарративные фигуры), прибегают к широко известным аллюзиям и ассоциациям, чтобы стать понятными для других, раскрыть свою индивидуальность в актах социального взаимодействия. Можно предположить, что рассказывая себе о себе во внутреннем плане, они также склонны прибегать к этим формам, хотя и в более сжатом, свёрнутом виде.

Процесс создания автобиографического нарратива в общих чертах можно описать как процесс когнитивного наложения системы усвоенных культурных прототипов, моделей и нарративных форм на рефлексируемую цепочку индивидуальных жизненных случаев. Мировая и этническая культура предоставляют в распоряжение развивающегося субъекта огромные, избыточные для отдельной жизни, запасы сюжетов и образов для самоинтерпретации и самопостроения (прототипов). В качестве вербальных семиотических ресурсов развития, как минимум, выступают:

1) «классические» тексты, получившие в течение длительного времени максимально широкое хождение в этнокультуре, к которой принадлежит субъект, и «устоявшиеся» в ней (сказки и фольклор, наставительные и религиозные тексты, классические произведения литературы и т.п.). Они в ней доминируют, многократно транслируются в разных вариантах, составляют «канон» сюжетов и героев для нескольких поколений и возрастных когорт, их сюжеты и персонажи становятся интертекстуальными объектами. Вряд ли среди взрослых русских кто-то не знает, хотя бы в общих чертах, содержания и персонажей Библии, Одиссеи, народных сказок, пушкинского «Евгения Онегина» и т.п. В основном такие тексты усваиваются в процессах первичной социализации под влиянием микро- и макросоциальной среды. Отдельным вопросом является то, что классический текст в том виде, в котором он был когда-то создан или воспринят, не может быть вечным «средством понимания жизни» (В.Дильтей) для каждого нового поколения (хотя стоит отметить ориентацию каждой возрастной когорты на несколько устаревшие образцы, поскольку канон составляется, исходя из ценностных текстов прошлого и в меньшей мере − настоящего). Социализация требует постоянного обновления не столько телеологически ориентированных целей, истин и стратегем, подлежащих обязательной трансляции и ретрансляции, сколько новых обстоятельств, учитывающих перемены в цивилизации, культуре, укладах жизни с целью придания им жизненной достоверности и убедительности. Новые формы реализации традиционных ценностей и стратегем фиксируются в текстах, подобных каноническим, но воспринимающихся современными или «вневременными» (на этом основана идея интертекстуальности). Отсюда − широко известная идея исчисления и описания «сквозных сюжетов» экзистенциального типа в литературе и фольклоре (Аристотель, Гёте, К.Гоцци, Ж. де Нерваль, Аарне, Томпсон, Борхес, В.Я.Пропп, Дж.Полти, Б.Кербелите и др.) или типичных жизненных стратегий (В.Н.Дружинин), позволяющая подготовить субъекта к типичным обстоятельствам, с которыми сталкивается человек в жизни;

2) тексты, составившие такой же широкий «репертуар» для определённого этапа культурно-исторического развития социума и определённых экономических и идеологических условий: к примеру, старшее поколение советских людей хорошо знало и в известной мере разделяло пафос жизни героев книг «Как закалялась сталь», «Молодая гвардия», «Поднятая целина», «Тихий Дон» и т.д., но долго почти ничего не знало о «Котловане», «Мы» или «В круге первом» и тем более о «1984», «Остров Крым» и пр.; до определённого времени в нашей стране не было «толкиенистов» или любителей «Гарри Поттера»; но современному читающему русскому трудно не знать героев В.Пелевина, Б.Акунина, А.Марининой и пр. (они  продукт вторичной социализации, преимущественно пропаганды, рекламы и идеологии);

3) тексты, имеющие внутреннее хождение в возрастных, семейных, профессиональных и иных субкультурах на определённом этапе развития социума и несущие в себе необходимые (в том числе и в качестве защитных механизмов) идентификационные образцы и поведенческие стратегемы  это могут быть как разобранные на цитаты «Двенадцать стульев» и «Винни Пух» во всех его ипостасях, кэрроловская «Алиса», сюжеты и герои фильмов и мультфильмов, тексты песен и любимых книг, так и известные представителям данной субкультуры жизненные истории (былички, анекдоты, присказки, инвективы, прозвища и т. д.), в том числе как-то «реализовавшиеся» в истории рода и пр. Они, как правило,  продукт семейной или иной микрокультурной социализации (школьной, дворовой, профессиональной и т. п.), в известном смысле противостоящей воздействиям «канонов» системы образования и пропаганды;

4) тексты, не являющиеся ни частотными, ни пропагандируемыми, но персонально отобранные человеком для самого себя в качестве внутренних образцов на том основании, что, с его точки зрения, они содержат крупицы опыта «о таких же, как он», «говорят нечто о нём», «выражают/озвучивают его собственные смыслы», объективируют его переживания, способны определить его цели и т.п. и, безусловно, эмоционально отзывающиеся в нём, имеющие отклик личностных смыслов (как писал Аксаков, «В тарантасе, в телеге ли / Еду ночью из Брянска я, / Всё о нём, всё о Гегеле / Моя дума дворянская»). Такая «откликаемость» на смыслы, изложенные в определённых текстах, зависит только от субъекта, от его персонального опыта, мотивации, персональных переживаний и активности в поиске жизненных смыслов. Их можно считать продуктами персонального культурного социогенеза, поэтому сложность данных текстов, их уникальность и разнообразие увеличиваются многократно и не всегда поддаются описанию.

Всё разнообразие текстов, в той или иной степени ассимилируемое развивающимся в социокультурном пространстве субъектом, создаёт ему чувство знакомости мира и содержит множество прототипических конструкций для распознания своих особенностей, выделения системы ценностных ориентиров, выбора поведенческих моделей и жизненных сценариев и т.д. Собственно, тексты такого типа «оседают» и многократно транслируются в культуре именно как обобщенные и уже реализованные тысячами жизней поведенческие стратегии, как социокультурные программы, проверенные временем  в известном смысле они «экономят время жизни» каждому субъекту в его попытках осмыслить жизненный путь. Способность конкретного человека быть носителем своей культуры и, взрослея, становиться агентом социализации для следующих поколений с необходимостью предполагает знание значений ключевых для данной культуры текстов с их жанрами, сюжетами, персонажами и ключевыми идеями [4, 25]. Трансляция и управление присвоением значений и ценностей мировой и этнической культуры посредством ключевых текстов этнической и мировой культуры  специальная задача системы образования в любом обществе.

В этом плане важной областью психологического исследования становится система текстов, специально отбираемых обществом для процессов первичной социализации, в частности, для обязательного дошкольного и школьного образования и рекомендованных к усвоению. Интересной задачей является отслеживание в них прототипических конструкций, создающих желательный обществу на данном этапе его развития обобщённый социальный тип человека. В этой связи вспомним, что когда Г.Г.Шпет говорил об отношении людей к продуктам культуры, к смыслу культурных явлений, их типичные переживания, «отклики» он предлагал типизировать так, как это делается в литературе («тип мещанина», «тип китайца» и т.п.), фактически, под характеристиками типа понимая ментальность отдельных социальных, возрастных, половых и иных групп [29]. В последние годы интерес к семиотическим ресурсам национальной культуры нарастает как в исследовательском, так и в прикладном плане. В поисках национальных идей, архетипических образов, смыслов, мифологем и сюжетов, способных хоть сколько-нибудь объединить социально, экономически и идеологически поляризованное общество, антропологи, философы, психологи, культурологи и политики анализируют и пытаются наполнить современным содержанием национальные мифы, этнические «картины мира», фольклорные нарративы и т. д. [8, 12, 14].

Все культуры имеют «излюбленный» (канонический) набор текстов, подлежащих обязательному транслированию от поколения к поколению и в своих фрагментах присутствующих в современных дискурсах и текстах через механизмы аналогии, ассоциации, аллюзии. Такие тексты (истории, сказки, пословицы, загадки и т.п.), как правило, строятся для обобщённой фиксации наиболее важных фактов и событий, существенных для становления истории, общества, социальной, возрастной, половой групп, отдельного человека и т. д. как таковых. Эти события насыщены вековым ценностным содержанием и содержат базовые концепты и стратегемы событий, вероятность наступления которых в жизни каждого субъекта достаточно велика. Они прецедентно формируют у каждого представителя определённой культуры первичную систему отношений к окружающему миру, различным сторонам действительности (как правило, «сильным» точкам человеческого бытия), другим людям и т.п. (например, жизнь-смерть, брак-семья/дети, деньги, Родина, труд, еда, путь-дорога, дом, Бог, добро-зло, счастье-горе и т. д.), выстраивая обобщённый идеализированный, поливариантный «проект» развития личности и модель «правильной» (типичной, базовой) судьбы представителя определённой культуры. Это создаёт каждому входящему в социум субъекту чувство защищённости, «знакомости» мира, в котором ему предстоит жить.

Ассимиляция канонических текстов позволяет человеку достаточно рано хотя бы в общих чертах определять свои ценности, прогнозировать цели, разрабатывать жизненные стратегии, планировать реализацию тех или иных форм поведения и т.д., заниматься самопроектированием и личностным самопостроением. Безусловно, каждый взрослый человек достаточно индивидуален в своих ценностях, стремлениях и смыслах, но тем не менее в содержании его сознания присутствуют в качестве опор-ориентиров обнаруженные в общем культурном пространстве значения и смыслы, образцы и стратегемы, уже реализованные, опробованные другими и оправдавшими свою эффективность. Как отмечает К.Клакхон, «опыт других людей в форме культуры присутствует едва ли не в каждом событии. Любая отдельная культура формирует нечто вроде плана всей жизнедеятельности человека» [10, с. 39]. Люди во всех культурах сталкиваются с необходимостью решать сходные проблемы, и набор «стандартных» решений типичных проблем исчислим. Каждое решение в той или иной культуре может иметь разный ранг внутри этого набора, но даже если одно из решений маркируется как наиболее предпочтительное для членов данной культуры по сравнению с другими, все потенциальные типичные решения имеются в каждой культуре, и у взрослеющего человека в принципе есть свобода индивидуального выбора из диапазона решений и возможность апеллировать к персональному опыту.

Устойчивая система прямо или косвенно «рекомендованных» культурой опор-ориентиров (архетипических персонажей, типичных сюжетов, моделей поведения) служит целям формирования ментальности, определяющей повседневный облик коллективного сознания, не вполне отрефлектированного и не систематизированного посредством целенаправленных усилий теоретиков и мыслителей (А.В.Гуревич), и готовит взрослеющего человека к жизни.

В своё время В.Франкл отмечал, что смыслы не изобретаются самими субъектами, а обнаруживаются, выбираются ими из опыта проживания жизни [27]. Этот «свободно лежащий» человеческий опыт образует потенциально неисчерпаемый в пределах индивидуальной жизни семиотический ресурс, доступ к которому есть у каждого представителя определённой культуры. Мы полагаем, что фиксированные в текстах социализации единицы опыта могут быть связаны с основными человеческими экзистенциалами (смыслом жизни, любовью, трудом, страданием, верой, долгом и т.д.) и определяют глобальные смысловые «формулы жизни»  «соединённые вместе представления об универсальном принципе причинности (включая связь между усилием и его результатом), о высшей цели человеческой жизни (о наилучшем возможном результате) и о пути её достижения (жизненная программа)» [24]. Индивидуальная герменевтическая активность субъекта делает неповторимым как набор принятых в структуру самосознания текстов, так и нюансы их понимания.

Усвоенные в социализации прототипы не всегда поспевают за быстро меняющейся реальностью или желанием субъекта становиться другим, но способны «застревать» в сознании не только в силу веры субъекта в их изначальную, априорную прецедентность, но и потому, что они на протяжении длительного времени транслируются через систему социализации и образования как надёжное, правильное и даже в чём-то сакрализованное знание. Сама идея выделения наиболее распространённых сюжетов (спасения, мести за преступление, внезапного несчастья, похищения, достижения, соперничества между близкими, безумия, самопожертвования во имя идеала, преступления, ревности, судебной ошибки и т. д.) и сценариев (например, «Золушка», «Сизиф», «Дамокл», «Рай на небесах» [3]) говорит об осознании нарраторами универсальности, нормативности некоторых встречающихся в жизни событий. Та или иная частота их «реализуемости» в определённых культурах и социальных группах, свидетельствует о том, что некоторые идеи считаются верными просто в силу их устойчивости в сознании.

В качестве примера можно привести формирование ряда насыщенных метафор на определённых отрезках временного существования социума. Попытки понимания и толкования любой эпохи, любого артефакта в ней и самой человеческой жизни как комплексного артефакта привели исследователей к построению таких известных насыщенных метафорических категорий как «человек эпохи Возрождения», «постперестроечный человек»,

«человек постмодерна» и т. п. Так, к примеру, всеобщими мифологемами культуры XX в., находящими отражение как в доминирующих литературных прообразах идентификации, так и в осмыслении отдельным субъектом своего жизненного пути, можно считать человека-Солдата,

человека-Рабочего, человека-Титана и др. (П. Козловски). Это не столько социологические или экономические категории, сколько экзистенциальные феномены  как формы отношения к бытию, как «типы экзистенции». Например, тип «Рабочий» («Пролетарий»), достаточно характерный для людей старшего поколения отечественного общества, в своём воплощении требует жертвовать индивидуальностью и чувствами, принять лишения во имя прогресса и воли к власти, осуществить жёсткое самоопредмечивание, обесценить труд, продемонстрировать готовность к аскетизму, жертве всем, чем угодно, готовность к унификации и мобилизации, «сращение» с массой и т. п.

Тип «Рабочий» в индустриальные 30-е годы воспринимался как единственная репрезентативная фигура, способная господствовать с помощью своего «оружия», «орудия» и «оснащения»  техники, но нуждающаяся в том, чтобы власть ему делегировали, «поручили». Как пишет немецкий поэт и философ Э. Юнгер в книге «Рабочий», «чем более циничную, спартанскую, прусскую или большевистскую жизнь будет он вести, тем лучше будет эта жизнь. Заданный масштаб заложен в образе жизни рабочего. Речь не о том, чтобы этот образ жизни сделать лучше, а в том, чтобы придать ему наивысший, решающий смысл жизни» [11, с.64, 82]. Но органическая конструкция Рабочего с трудом может скрыть собственную пустоту и стремление присвоить полномочия и власть.

Разрабатывая концепцию «фикционного финализма», А.Адлер [23] приводит ряд примеров, когда, руководствуясь подобными идеями и сценариями, люди с готовностью определяют ими ход своей жизни. Так, некоторые люди строят свою жизнь, исходя из убеждения, что упорный труд и немного удачи помогут достичь почти всего (современная версия – «американская мечта»); столь же типична вера многих людей, что в земной жизни можно покорно терпеть страдания и лишения, поскольку Бог вознаградит за это на небесах, что люди созданы равными, что «всё придёт в своё время» и т. п. По мнению А.Адлера, подобные идеи – всего лишь фикция, поскольку за редким исключением те, кто много и напряжённо трудится, в жизни не получают ничего, эмпирических или логических доказательств существования Бога нет, между людьми нет равенства даже на биологическом уровне и т. д. Тем не менее для тех, кто принимает эти идеи в структуру семиосферы, они оказываются «реальной силой», мотивирующей реализацию жизненных стратегий и подкрепляющей определённый стиль жизни.

Фикционные идеи как феномен веры – это идеи, воспринятые сознанием в некоей идеальной, образцовой (клишированной) форме, но напрямую не подтверждённые ни собственным опытом субъекта, ни опытом его ближайшего социального окружения. Такие идеи могут вступать в противоречие с реальным опытом субъекта и требовать пересмотра своего содержания. Но пересмотр мало возможен в условиях отдельной жизни, поскольку любой человек, столкнувшись с необходимостью менять «жизненные принципы», «символ веры» и т.п., переживает своеобразное экзистенциальное сомнение в достоверности своих жизненных выводов, не зная наверняка, что эти принципы не подтвердились у других. Если же это происходит, то фикционная идея инвертирует в свою смысловую противоположность, не переставая при этом быть фикционной, и может порождать новые стратегии социального поведения субъекта.

Возвращаясь к прототипическим конструкциям распространённых текстов, отметим, что в выполненном под нашим руководством автобиографическом исследовании К.С.Барсуковой1 на основании классификации литературных сюжетов Дж.Полти [31] были выделены персонажи-идентификационные прототипы и описаны типичные сюжеты, которые используют люди нескольких поколений в рассказах о собственной жизни. Так, например, для современного прародительского поколения (людей старше 60 лет) в качестве образцов для идентификации выступают такие герои, как Дюймовочка, Стойкий оловянный солдатик (сказки Г.-Х.Андерсена), Василиса Премудрая, Гуля Королёва («Четвёртая высота»), Катя и Даша (А.Толстой, «Хождение по мукам»), пушкинская Татьяна, Наташа Ростова, некрасовские женщины («Мороз Красный нос»: «ко всякой работе ловка, и голод и холод выносит, всегда терпелива, ровна…»), Аксинья («Тихий Дон»), Ирэн Форсайт (Д.Голсуорси, «Сага о Форсайтах»), Джен Эйр (героиня Ш.Бронте), Скарлетт О’Хара, Павел Власов (М.Горький, «Мать»), Ассоль, папа Карло, лягушка из басни Л.Толстого, Дон Кихот, Робинзон Крузо, Штирлиц (фильм «Семнадцать мгновений весны»), герои фильмов «Евдокия», «Сибирский цирюльник».

В автобиографических текстах представители этого поколения показали наличие таких типичных сюжетов, как: внезапное несчастье (связанное с переживаниями войны и послевоенной разрухи), самопожертвование во имя идеала (навеянное пропагандой того времени, на которое пришлась юность испытуемых, идеалами коллективной «правильной жизни» во имя Родины, детей, которые будут жить при коммунизме и т. п.), самопожертвование ради близких; утрата близких; преодоление трудностей; стремление к достижениям; любовь, встречающая препятствия (безответная, страдающая, недоверчивая, часто осуждаемая со стороны более старших людей).

Для испытуемых от 40 до 60 лет в исследовании был описан следующий набор прототипических персонажей для идентификации: Василиса Премудрая, Золушка, Дюймовочка, Мальвина («Золотой ключик»), Герда («Снежная королева»), Русалка, Стойкий оловянный солдатик, лягушка из басни Л.Толстого, Данко, Робин Гуд, Тимур (А.Гайдар, «Тимур и его команда»), Анна Одинцова, Скарлетт О’Хара, некрасовские женщины, Анна Каренина, Душечка (А.П.Чехов), Любовь Шевцова («Молодая гвардия»), Зоя Космодемьянская («Зоя»), Илья Муромец, падчерица из сказки «Морозко», Д’Артаньян, Робинзон Крузо, Карась-идеалист (Н.Е.Салтыков-Щедрин), Кулигин (Н.А.Островский, «Гроза»), Чапаев, Кэт («Семнадцать мгновений весны»), Коменская (героиня детективов А.Марининой), Наталья («Тихий Дон»), Татьяна Ларина, Маша Миронова, Наташа Ростова, папа Карло, Джен Эйр, Ассоль, Элен Безухова, Анжелика (романы А. и С. Голон), Марианна, Катрин (одноименные романы Ж.Бенцони), Ш.Холмс и доктор Ватсон, Евлампия Романова, Винни-Пух, черепаха Тортилла, мисс Марпл (героиня детективов А.Кристи), Нина Шереметьева (фильм «Принцесса на горошине»), герои фильмов «Три плюс два», «Москва слезам не верит», «Служебный роман». Сюжеты, кристаллизирующиеся в автобиографиях этой возрастной группы  самопожертвование во имя идеала; самопожертвование ради близких; достижение; жертва [обстоятельств]; любовь, встречающая препятствия; загадка; внезапное несчастье; угрызения совести; мольба; отважная попытка; честолюбие.

Для выборки испытуемых 18-23 лет персонажами для идентификации выступили: Дюймовочка, Русалочка, Спящая красавица, Гадкий утёнок, Золушка и фея, Ассоль, Татьяна Ларина, Мария Болконская, Сантьяго, Скарлет О’Хара, Земфира (А.С.Пушкин, «Цыганы»), кэрролловская Алиса, Винни-Пух и Тигра (А.Милн), герои фильма «Москва слезам не верит», «Девушка без адреса», Воланд, Джеймс Бонд, Арвен, Фродо (фильм «Властелин колец»), Гарри Поттер, Дуглас (Р.Бредбери, «Вино из одуванчиков»), Джульетта, Констанция (А.Дюма, «Три мушкетёра»). Распространённые в этой выборке сюжеты, соотнесённые с индивидуальными биографиями: соперничество между близкими; бунт; отважная попытка; достижение; самопожертвование ради близких; внезапное несчастье; любовь, встречающая препятствия.

Даже поверхностный анализ показывает высокую степень транслируемости типичных героев и сюжетов литературы в индивидуальное сознание, что мы связываем как с общностью усвоенных в первичной и вторичной социализации прототипов, так и со стремлением соотнести события индивидуальной жизни с известными прототипами реализации жизненного пути.

Тем не менее ментальное превращение жизненного случая в событие биографического текста – акт сугубо персональный: нечто случается в жизни субъекта, в текущем жизненном контексте представляется ему существенным, обретает значение, получает название, насыщается дополнительными смыслами, формуется наррацией (а иногда подвергается апокрифированию и даже искажению) и уже в новом статусе становится частью биографии и, соответственно, самой личности. Позже, в новых жизненных контекстах нечто, осмысленное ранее как событие, вообще может быть исключено из самоописания, а другие (новые и старые) случаи осмыслены как таковые и включены в биографический нарратив. В построении автобиографии субъект в полном смысле слова выступает «творцом собственной онтологии», тем более что придание жизненным происшествиям статуса события перестраивает не только будущее, но и прошлое. Рассказанная жизнь является своеобразным синтезом осознания/означивания и бытийствования субъекта.

Когда отобранный фрагмент жизни наполняется особым, может быть, даже избыточным бытийным смыслом и начинает значить для человека больше, чем изначально содержал в самом себе, экзистенциальная ситуация обычно меняется так, что субъект, переживший это, уже не остаётся таким, каким он был до пережитого. Каждое включённое в автонарратив событие непременно осознаётся как чем-то выделяющееся явление на фоне повторяющихся, перекрывающих друг друга ситуаций и случаев, образующих бытийственную повседневность, и определяет процессы самопрезентации, планирование перспективы, выборы последующих поступков и формирование жизненных стратегий. Таким образом, событие может рассматриваться как когнитивный герменевтический конструкт для преобразования недифференцированного континуума «сырых» данных опыта или воображения в вербальные структуры, которые человек использует для того, чтобы говорить о своём опыте и таким образом его осмысливать и упорядочивать. Тогда построение автонарратива может рассматриваться в качестве инструментального средства самопознания, самопонимания, а также самопрезентации.

Пытаясь разобраться, почему определённые происшествия наделяются событийным статусом, мы выделили несколько, на наш взгляд, существенных моментов в понимании процесса образования событийной канвы автобиографии.

В первую очередь, это «событийные ожидания» или «экзистенциальная готовность» субъекта к принятию события – своеобразное состояние когнитивного и эмоционального напряжения в отношении ситуаций, которые будто бы «должны свершиться» в жизни. Так, к примеру, любой социализированный субъект чуть ли не с дошкольного возраста знает, что на жизненном пути его «должны ожидать» влюблённость, создание семьи, профессиональная деятельность, утрата родителей и т.п., поэтому он заранее формирует отношение к этим будущим происшествиям как к событиям и избыточно внимателен к тем «зонам» повседневности, в которых вероятно появление этих происшествий. Может быть, именно из-за этих ожиданий, иногда не оправдывающихся, возможно нарративное искажение собственного опыта: к примеру, если на жизненном пути человека не случилось «большого и светлого чувства», он либо принимает за него что-то другое, либо оправдывает его отсутствие некими обстоятельствами жизни, либо вообще выдумывает его в историях о собственной жизни, презентируемых другим, и т.п. Наш опыт консультирования показал достаточное число «легенд о себе» у людей среднего возраста [15-22].

«Признаки событий» изначально знакомы субъекту по текстам, освоенным в социализации, но поскольку процессы обновления в канонизированных собраниях таких текстов протекают медленно, образцы постепенно устаревают, из-за чего человек может сразу и не распознать случающееся с ним как уникальное событие. В этом плане особое значение несут тексты, выполняющие функцию прецедентных, то есть такие, в которых для субъекта в первой/образцовой форме выступают признаки будущих значимых случаев. Их значение состоит в предварительной «разметке», «программировании» ещё не состоявшегося жизненного пути, его семантизации с помощью общекультурных средств. Фактически, такие тексты в каком-то смысле принуждают человека ожидать наступления определённых случаев и содержат в себе ряд ответов на ещё не сформулированные им вопросы.

Второй немаловажный момент для образования событийности в автобиографическом нарративе – «насыщенное описание» (амплификация) [5], под которым мы понимаем избыточное насыщение некоего случая личностными смыслами, додумывание признаков, создающих возможность определённой интерпретации происшедшего в условиях знания социальных кодов, ведущих к однозначным выводам. К.Гирц, обсуждая термин «thick description», говорит о действиях, неразличимых с точки зрения внешнего наблюдения, но раскрывающих своё значение в коммуникации и автокоммуникации. К примеру, если кто-то, глядя на нас, быстро смыкает веко одного глаза, то мы вольны наделять данное действие любой интерпретацией, осмысляя его как нервный тик или подмигивание в то время как оно может не являться ни тем ни другим, но тем самым мы самостоятельно, исходя из коммуникативного контекста, насыщаем избыточным смыслом феноменологически не выделяющееся из череды таких же движение. Ни подмигивающий, ни моргающий не производят двух разных действий (моргания и подмигивания), тем не менее преднамеренность смыкания в условиях существования социального кода, на который ориентируется воспринимающий, превращает моргание в подмигивание. Точно так же и в автокоммуникации: мы склонны приписывать определённым происшествиям необходимые смыслы – к примеру, в условиях событийного ожидания первая любовь почти всегда воспринимается как нечто значимое в жизни и по мере удаления человека от непосредственной фактологии происшедшего насыщается всё более значимыми признаками. Так же, как ребёнок в восприятии объектов ориентируется на наиболее заметные, знакомые признаки, человек в своём бытийствовании ориентируется на известные ему признаки жизненных случаев, что и создаёт экзистенциальную возможность принять одно за другое (так же, как ребёнок путает собаку с волком и т.п.).

«Насыщенное описание», сопровождающее превращение действия или случая в событие, указывает на специфический тип интеллектуальной деятельности (нарратизации), который мы связываем с намеренным наполнением смыслами того, что само по себе не является их носителем. Именно наличие «насыщенных описаний» удерживает данные случаи в канве автобиографии, придаёт действиям и случаям статус жизненного события, выделяя их из череды других жизненных происшествий. Отметим также, что через насыщенные описания конкретные события связывают человека с чем-то большим (как минимум, с культурой, как максимум  с чем-то надчеловеческим), чем являлось событие само по себе и основанное на нём восприятие человеком самого себя.

Третий момент – символизация  выступает как сознательное действие нарратора, при котором определённое событие приобретает статус биографического символа: вслед за Ж.Делёзом можно предположить, что со временем одно событие с его насыщенным описанием, выдержавшим проверку временем, может превратиться в символическое отображение вообще всех событий в жизни субъекта: «одно событие для всех событий; один и тот же aliquid для того, что происходит, и для того, что высказывается; одно и то же Бытие для невозможного, возможного и реального» [7, с.239]. Оно становится своеобразной меткой, мотивом прожитой единичной жизни. Фактически, строя автобиографический нарратив, субъект производит смысл, принуждает смысл существовать через него: «смысл  это вовсе не принцип и не первопричина, это продукт» [1, с.53].

Человек волен возвышать до уровня символа любое из случившихся с ним происшествий. В ряде случаев такое возвышение может быть связано с сопряжением автобиографического содержания с историческими обстоятельствами жизни человека (войны, революции, социальные катаклизмы и пр.), придающими дополнительную ценность, «нарративный вес» субъективным переживаниям и одновременно заставляющими осмыслять свою жизнь не столько как «экзистенциальное приключение», сколько как частицу большого исторического процесса. Символизированные события могут подчинять себе всё жизнеописание, делая его содержание менее персональным. Кроме того, символизация отражается в самой форме автобиографического нарратива.

Можно описать несколько форм конструирования автобиографического текста. Один из наиболее распространённых способов изложения автобиографического нарратива, как показывает наш опыт,  констатирующий (описательный) способ. В этом случае респондентом создаётся некая мало индивидуализированная биография-схема, которая напоминает анкету для отдела кадров и содержит лишь систему шаблонных высказываний, мало отличающих одну биографию от другой: «Родился…, закончил школу… поступил… закончил… работал…» и т. д. Авторским вкладом здесь является лишь включение минимальной детализации («в 1982 году», «школа № 1678», «с красным дипломом» и т. д.). Любопытно, что многие люди старшего поколения («советской закалки») могут рассказывать о себе только таким способом, используя при этом текстовые шаблоны, канцеляризмы («вступил в ряды», «состоял», «не привлекался»,

«принимал участие» и т. д.). Это хорошо иллюстрировала выставка «Музей биографий. Русская провинция. XX век» в Пропповском центре СПбГУ. Так, анализ темы «Языки чувств», основанной на юношеских дневниковых записях, на персональном освоении чувственной интимной риторики, обнаружил странную стереотипию говорения молодёжи советских времён об интимном, проговариваемую «заданность» отношений. Эту же особенность демонстрирует анализ темы «Любовь до гроба», базирующейся на интервью и воспоминаниях пожилых людей, тем «Скудость-достаток» (описывающей советский провинциальный быт), «Отдел кадров», «Случаи», «Дело жизни» (рассказы о провинциальных подвижниках). К примеру, тема «Скудость-достаток» является доминантной темой провинциального биографического дискурса, и личные успехи часто описываются через состояния голода-сытости, утраты-приобретения, благополучия-нужды и т. д. Индивидуальные повествования включают такие типичные сюжеты, как «потеря хлебных карточек», «первая зарплата», «первые штаны» (из мешковины, маминой шали, тёткиной юбки), сюжеты о потере или внезапном приобретении вещей или пищи.

Эмоционально-метафорический (перформативный) способ состоит в том, что биография создаётся как описание (воспоминание и даже конструирование) «случаев» (лирических, комических, трагических, драматических), сопровождаемых переживаниями, оценками, вопросами; это «моделирование наяву» уже свершённых фрагментов жизни, их «воскрешение» и придание им смысла и значимости (может быть, большей, чем неким нормативным событиям  в индивидуальном текстово-смысловом измерении личности «женился» и «в первый раз увидел море» могут быть равными по значимости событиями), их «усиление»: «помню, возле дома была огромная куча песка, с которой мы, ребятишки, с визгом съезжали вниз…», «на бульваре продавали колёсики мороженого, вкус которого я помню до сих пор… это вкус моего детства», «во дворе росла огромная берёза, которую, как я знал, посадил мой прадед… она и до сих пор там», «обожала первую учительницу…» и т. д.

Для старшего поколения достаточно распространённым является наставительный (дидактический) способ  жизнь излагается как притча, как «завет», как «пример» (мужества, служения, терпения, достойной жизни, честной бедности и т. п.), имплицитно составляющий

«гордость» рассказчика, и содержит нравоучительные высказывания, «моралите»: «я прожил трудную, но достойную жизнь», «я всегда старался жить по совести…», «горбатились всю жизнь, рядились простенько, но себя никогда не теряли», «дай Бог каждому прожить вместе тридцать лет в любви и согласии».

При использовании аналитико-телеологического (энтимематического) способа биография строится как описание целенаправленного движения к некоей знаемой/незнаемой/постепенно открывающейся цели и содержит подробности выводов, принятий решений, создания планов, оценку достижений: «что мне было делать? Пришлось…», «если бы мои родители…, то…», «я решил тогда…», «я знал, что должен…», «чтобы выбраться из нашей провинции, мне было нужно…», «и тут я понял, что надо…».

Достаточно редким является символический (аллюзивный, гипертекстовый) способ  в этом случае каждый автобиографический факт представляется не как значащий сам по себе, а как отражение некоего иного содержания, как неслучайный, наполненный смутно постигаемым смыслом знак («знак свыше», «мне голос был…»), и рассматривается в контексте судьбы («круга людских судеб»), предназначения, жизней других людей и мира в целом, повторения «вечных историй» и т. д. Тогда герменевтически ориентированное повествование о привычных жизненных событиях (свадьбах, рождениях, смертях) сопровождаются намёками на их тайный смысл, подлежащий расшифровке: «я родился в тот же день, что Иисус Христос», «в нашей семье все мужчины умирали в один и тот же день…», «мне не было иного пути, как…», «в день, когда мы женились, была страшная гроза…» и т. д. Собственно, даже сам выбор нарративной, жанровой формы позволяет понять то, как субъект осмысливает свою жизнь, его личностные особенности.

В рамках символизации можно говорить также о смысловой иерархизации жизненных событий в индивидуальной биографии. Сколь бы ни были наполнены смыслом все включённые в неё события, некоторые из них сам субъект воспринимает как уникальные, единичные, данные в опыте только ему и неповторимые. Такие события могут связываться с сокровенностью самой личности, связывать субъекта с чем-то большим, чем он сам (Богом, космосом, фатумом, абсолютом), выражать его «самое само» (А.Ф.Лосев). События этого уровня, может быть, даже вообще не включаются в рассказы о себе, презентируемые другим, составляя сокровенные «тексты для себя», сгустки индивидуальной событийности.

Опираясь на контент-анализ более чем 300 автобиографических текстов наших респондентов, мы можем говорить о некоторых структурно-смысловых константах автобиографии. Речь идёт о том, что в тексте автобиографии в той или иной форме присутствуют упоминания:

1) персонажей родительской и прародительской семьи: человеку свойственно так или иначе описывать себя в терминах своей родословной: «Я» хотя бы без минимальной родословной не выявлено в текстах ни у одного испытуемого. Кажется, что испытуемым, чтобы начать понимать себя, было свойственно присоединять себя, пусть даже виртуально, к «предкам», а через них  к времени и истории; следовательно, можно заключить, что в автобиографиях присутствует константный плот «Я = мои родители/предки» (производной системой можно считать тезис «Дети  моё продолжение»);

2) места и времени  «Я» в тексте всегда локализовано в определённых, как правило, значимых, отличительных (то есть привносящих в самопонимание значимые нюансы) для нарратора, локативах пространства (море, горы, лес, Сибирь, Франция, город/село) и фиксировано во времени (довоенное время, Средневековье, период «застоя» шестидесятые); нами зафиксированы даже некоторые пространственные предпочтения, причём покинутые локативы часто воспринимаются как места, где находятся «корни» (или «дух») субъекта; можно заключить, что постоянным плотом является «Я = время и место»;

3) событий и обстоятельств: поскольку «Я»  динамическая система, связанная с бытованием субъекта в конкретных ситуациях и обстоятельствах, можно заключить, что «Я и есть мои обстоятельства» (Х.Ортега-и-Гассет), «Я = то, что со мной было, есть и будет»;

4) собственности и права  всего того, что субъект считает своим: предметов, людей, произведений искусства, текстов, музыки, идей и т.д. (наши эмпирические исследования [15-22] описывают, что себя, своё «Я» субъект может сложить из хранящихся в архивах памяти запахов, мелодий, образов, высказываний и пр.  это сам по себе увлекательный и очень терапевтический процесс); следовательно, «Я = моё = то, что мне принадлежит»; «Я» вообще часто мыслится в некоторой плоскости принадлежности мира субъекту. Любопытно, что большинство испытуемых считало, что на что-то у них «есть права» в этом мире, в этой жизни а на что-то  прав нет («не в этой жизни»), и это часто не материальные вещи (дома, автомобили, бриллианты и пр.), а некие духовные артефакты, порой значимые лишь для одного этого субъекта (в этом смысле достаточно показательными являются, к примеру, права на «добрые слова и ласковые прозвища», «одуванчики и маргаритки полей», на «стрекоз, порхающих над водной гладью», «лунную дорожку на море», «чарующую музыку Гайдна», «Венецию со звучащей на её улочках симфонией Малера», «воспоминания о давно ушедших людях», на «слёзы, пролитые в юности над романом Ремарка» и пр.); таким образом, нарративное «Я»  это реальная или виртуальная собственность, люди и вещи, пространства и эпохи, сферы деятельности и символические содержания (оппозиция «моё  не моё»); иными словами, как можно считать из ответов испытуемых, они верят, что в мире нечто специально предназначено им, а нечто  другим, и чтобы обладать этим другим, иметь на него права, надо и быть другим;

5) предназначенности, судьбы: достаточно общей чертой можно считать попытки испытуемых присоединить свою жизнь к чему-то надчеловеческому, более крупному и сложному, чем они сами; отсюда тезис «Я = то, чем мне предназначено быть, но чего я сам не знаю и не могу осознанно стать»;

6) поступков и этических оценок  «Я = то, как я поступаю», «Я = моё типичное поведение»;

7) способностей  «Я = то, что я умею»; «Я = то, на что я способен», «Я = то, к чему я предназначен»;

8) социальных типажей и социальных ролей нередки были самоидентификации через метафору, сравнение себя и своей жизни с литературным или фольклорным персонажем; отсюда тезис «Я = как он/некто другой» (или его производная форма «Я = не как он/другой»);

9) возраста, который понимается достаточно символически и, что удивительно, как стабильная принадлежность субъекта: среди них были те, кто относил себя к пожилым, хотя не был стар, а также те, кто считал себя ещё недостаточно зрелым, хотя был далеко не молод;

10) отношений со всем, что «не-Я»  другими людьми, природой, законом и т.д.

Для понимания процессов упорядочивания и структурирования автонарратива мы предлагаем также использовать метафору когерентной (связующей) волны. «Когерентная волна» – ментальный процесс переупорядочивания выстроенного автобиографического гипертекста: после превращения определённого происшествия в событие, это новое событие вынуждает нарратора так или иначе перестраивать, переструктурировать имеющееся жизнеописание с помощью восходящих и нисходящих нарративных трансформаций. Человек вынужден корректировать и даже существенно менять содержание и значение некоторых фрагментов автобиографического нарратива, чтобы расставить в прошлом метки, свидетельствующие о возможности и необходимости наступившего события. Более того, эта волна требует выстраивания определённых стратегем в отношении будущих происшествий и случаев (логика свершения одного события тянет за собой логику других, образуя последовательности).

«Когерентная волна» требует нового упорядочивания (создания причинно-следственных связей) уже сложенных в сюжет автобиографических событий. Она уже не столько обобщает единичные события в последовательности, сколько связывает истории, жизненные сюжеты между собой и обобщает их до предельно сжатой формы – «смысла жизни». Именно поэтому, пока жизнь длится, рассказы о себе могут существенно меняться. Каждое новое событие в большей или меньшей мере меняет внутреннюю логику автобиографии, особенно если субъект чувствует противоречия между событиями. Метафора когерентной волны объясняет и тот факт, что со временем в автобиографии могут появиться встроенные фрагменты, являющиеся чистым продуктом воображения.

Важную функцию при построении автобиографического нарратива выполняет «онтологический импульс» (Г.Л.Тульчинский), при котором желаемому или должному субъект придаёт экзистенциальный статус («Да будет…!»). В этом случае некоторые ещё не случившиеся, но уже наполненные для человека смыслом события получают дополнительную энергию, чтобы сбыться. Это не просто онтологические допущения или предположения, а почти целевые конструкции сознания, способные конструировать для него реальность будущих происшествий. Для человека отнюдь не праздным является вопрос «что было бы, если бы я тогда не…, а…?», потому что его индивидуальная история есть совокупность не только того, что было, но и того, что могло бы быть. И именно растущий объём несвершившихся в его жизни фактов нарративно устанавливает значение тех, что свершились.

Ещё одним существенным моментом построения автобиографического нарратива, связанным с предыдущим, мы считаем «чувство возможного», «чувство “если”». Оно состоит в том, что рефлексируя происходящее в жизни как событие, человек всякий раз переживает интуитивное расширение тех мыслей и чувств, которые сопровождали происшедшее. «Это чувство нельзя свести к ожиданию, предвидению, предсказанию, потому что оно не соотносится с реальностью, как своего рода модальное волнение, вызванное непрестанной игрой и сменой модальных установок. Мы участвуем в конкретных событиях – и одновременно переживаем их многовариантность, их насыщенность иными возможностями, которые не просто соприсутствует с реальностью, но интенционально растворяют её в себе» [30, с.152].

Рассказываемый, сотворяемый текст автобиографии выполняет функцию зеркала, в котором автор может многократно увидеть себя как иного, чтобы осознать свои экзистенциальные проблемы, тематизировать их, отыскать возможность их разрешения, раскрыть их когнитивное насыщение в новой, словесной форме бытия (согласно К.Г.Юнгу, человеку необходимо познать себя как иного, чтобы тем самым познать себя истинного, понять, кто он есть). Автокоммуникация, совершаемая в автонаррации, размыкает границы между реальным миром и миром текста, позволяет через текст увидеть то, что не открывается человеку в мире реальном. Авторская проекция в автобиографию и иные истории о себе обладает, на наш взгляд, сильным эффектом последействия, что даёт основание использовать их в качестве терапевтического средства.

Каждый последующий жизненный этап вбирает в свой смысловой состав возможности предыдущих, что объясняет принципиальное нарастание возможностей с возрастом. Человек постоянно растёт как потенциальное существо, и его жизнь до старости не утрачивает «зова и горизонта» (М.Н.Эпштейн), хотя после пересечения границы 40 лет (кризиса среднего возраста) он растёт, заведомо зная, что не сможет полностью реализоваться и часть своих возможностей унесёт с собой (М.Н.Эпштейн называет их «посмертным потенциалом души»). Вероятно, именно поэтому феномен «придуманных жизней» мы в консультативной практике наблюдали у людей преимущественно старше 40 лет, когда собственная жизнь воспринимается как уже «сделанная», состоявшаяся, а кардинальные перемены в ней мыслятся лишь как потенциальные, но не реально осуществимые [17, 18, 19, 21]. И хотя образование новых потенциальностей идёт параллельно осуществлению жизненных возможностей, внутренний мир взрослого человека, к сожалению, заполнен несостоявшимися возможностями, часто теми, которые вообще не подлежат воплощению.

Для психолога, на наш взгляд, важным профессиональным умением является анализ и интерпретация автобиографических текстов. Обучая основам понимания и интерпретации текстов студентов-психологов, мы опираемся на основные составляющие автобиографических текстов, исходя из следующих тезисов.

Во-первых, автобиографические тексты клиентов психологических служб не является в полном смысле слова развёрнутыми литературными произведениями, скорее, это консультативные дискурсы, содержащие в той или иной мере заготовленные фрагменты текстов о себе, приспосабливаемые клиентом к хронотопу консультативной сессии. Особенность таких автобиографических дискурсов состоит в том, что часто они «сотворяются» непосредственно на глазах у консультанта.

Во-вторых, существующие в филологии развёрнутые схемы анализа и интерпретации текста применимы к психологической работе с автонарративом только в определённых границах, и мы используем лишь некоторые его элементы, преимущественно касающиеся персонажей, сюжета, организации текста и т.п. Нарративный подход наиболее результативен, когда используется в комплексе с другими психологическими способами понимания и интерпретации жизненных ситуаций клиента.

В-третьих, используя автобиографию в качестве объекта анализа, психолог не должен упускать из виду тот факт, что одна из основных целей консультанта  понимание индивидуальных особенностей, ценностей, автостереотипов, «картины мира», обстоятельств его жизни и т.п. Объект его анализа  стоящий за текстом клиент, поэтому он должен интересоваться не самой по себе реальностью текста (диегесисом), как это происходит, к примеру, в литературоведении (хотя это само по себе интересно и открывает широкое поле для понимания и интерпретации), а текстом как проекцией, отражением того, что стоит «за ней». Изучение текста автобиографии  это изучение своеобразного продукта деятельности клиента, способ понимания его особенностей и обстоятельств, а не конечный предмет психологического анализа.

В-четвёртых, понимание любого текста поливариантно в силу того, что понимание «распределено» между рассказчиком и слушателем, и часть понимания уже находится «в голове» консультанта, а их взаимодействие создаёт «смыкающую модель». Выявленные в текстах клиента даже самые устойчивые концепты могут быть интерпретированы по-разному в зависимости от уровня подготовки и жизненного опыта самого консультанта.

В-пятых, в анализе стоит учитывать тот факт, что автобиография творится, «достраивается» клиентом в течение жизни. По мере её удлинения уходящие в прошлое этапы (особенно детские и юношеские годы) имеют тенденцию к идеализации, к более позитивному восприятию всего, что в них происходило, и собственных потенциальных возможностей (можно назвать это «феноменом розовых очков»). В выполненной под нашим руководством работе Н.А.Свиридовой2 было показано, что феномен экстрапозитивного восприятия детства, несмотря на его тяготы, более свойственен старшему поколению, тем, кому сейчас за семьдесят («трудное», «военное», «голодное», «не избалованное, как сейчас» детство часто всё равно концептуально осмысляется как «счастливое детство», «безмятежное детство», «благословенное время», окрашиваясь позже приобретёнными установками на терпение, смирение, неприхотливость в быту, тяжёлый, до изнеможения, труд, готовность к жертве всем во имя великой идеи и т.д.), и почти не характерен для молодых, кто ещё «недалеко ушёл» от детских лет. Тем не менее, биографии молодых людей дают меньше оснований для устойчивых выводов в силу отсутствия в них повторяющихся сюжетных и персонажных паттернов.

Далее кратко остановимся на некоторых основных элементах психологического анализа автобиографического нарратива.



1. Общий характер рассказывания автобиографического текста как именно текст рассказывается, презентируется? Чтобы погрузиться в реальность текста, мы предлагаем студенту вслушаться в характер его изложения, учесть его невербальные характеристики и сформулировать ответы на такие вопросы, как: 1) рассказывается он быстро или медленно; 2) громко или тихо; 3) с расчётом на «перфоманс» или как бы «для себя»; 4) создаёт ли произносимый текст впечатление заранее заготовленного (и уже неоднократно произносимого) или только что рождённого как дискурсивный монолог; 5) какие интонации, как кажется, звучат в тексте  отражается ли в интонациях жалоба, гнев, раздражение, боль, стыд и т.п.;

6) используются ли в тексте реплики, вопросы, слова, повторы, инвективы и т. п., воспринимаемые слушателем как элементы, намеренно или бессознательно структурирующие его восприятие; 7) создаётся ли впечатление, что у текста есть адресат(ы), отсутствующий в ситуации консультирования (текст произносится как обращение к невидимому собеседнику  матери, мужу, сыну и т.д. или как бы «рассказывает сам себя»); 8) есть ли у текста «зачин», «апофеоз», «финал», то есть он производит впечатление «потока сознания» («постмодернистской словесной игры») или «завершенной формы»; 9) выделяется ли в тексте один или несколько планов, есть ли «рассказ в рассказе» и т. д. Ответы на эти и ряд подобных вопросов демонстрирует студенту поливалентную смысловую насыщенность и своеобразную «витальность» текста, звучащего на консультации и обеспечивает внимание к нему. Такое первое приближение к тексту открывает массу возможностей для составления начального впечатления о клиенте, для построения мысленных опор для расспроса и выдвижения гипотез и помогает изначально выстроить «дополняющее» отношение к клиенту в рамках консультативного альянса.



2. Предмет рассказывания в автобиографическом тексте что в тексте рассказывается, о чём он? При кажущейся простоте вопроса на него не так легко ответить: что это  жизненный опыт? случившиеся события, свидетелем и участником которых был клиент? его восприятие этих событий, их оценка? знание об этих событиях и обстоятельств их свершения? продукты воображения и фантазии клиента? конструкции автобиографической памяти? Разница между жизненным опытом клиента, непосредственно случившимися событиями и рассказываемыми им историями может быть описана следующим образом: опыт есть поток перекрывающих друг друга действий, которые образуют повседневную реальность клиента; события, в отличие от опыта, обладают потенциально идентифицируемыми началами и концами; истории же обрамляют опыт как совокупность отобранных для рассказывания событий [25, 28].

Как и в любом тексте, в клиентской истории могут быть выделены фабула и сюжет. Под фабулой имеется в виду некая последовательность излагаемых событий, вероятно, происшедших или наблюдаемых «в действительности». Сюжет - это уже авторски (художественно) построенное распределение событий в тексте, тот порядок, в котором о них узнаёт психолог и который «устраивает» клиента. В излагаемый жизненный сюжет в соответствии с авторскими целями и интересами могут быть вклинены разные реальные и вымышленные события. Сюжет в этом смысле демонстрирует определённую меру вмешательства автора текста в ход событий, «прилаживание» происшедшего (или никогда не происходившего с ним) к своим целям, желаниям, представлениям, чувствам.

Выбор сюжетов, организация неких реальных или выдуманных событий в сюжет сами по себе являются показательными. С одной стороны, она демонстрирует психологу «излюбленные» клиентом сюжеты с их характерами и центральными конфликтами (общий для данной этнокультуры канон сюжетов, как правило, усвоен клиентом в конкретных процессах социализации  семейной, школьной, дворовой, массмедийной и т. п.), с другой стороны, сюжет позволяет вычленить предпочитаемый способ отношений клиента с жизнью (другими людьми, своей профессией, семьёй, своими чувствами и т. д.), центральные концепты «картины мира». Повторяемость сюжетов, используемых для построения биографического нарратива  ещё один любопытный для психолога план анализа. В выполненном под нашим руководством исследовании Е.А.Фадеева3 показано, что, как минимум, в трёх поколениях одной семьи наблюдается общность сюжетов и действий персонажей автобиографических нарративов, что может рассматриваться как стилевая общность в построении семейного и автобиографического нарративов и анализироваться как один из механизмов социализирующей микрокультурной трансмиссии.

Выделенная в тексте цепочка событий, которым придаётся статус биографических (по сравнению с другими жизненными происшествиями, случаями, носящими преходящий характер), укажет психологу на субъективно важные этапы жизни клиента и те, которые он по тем или иным причинам «пропускает» в жизнеописании, а также продемонстрирует соотнесённость статусов нормативных, ненормативных событий в биографии и событиям, которым субъектом сознательно придан высокий статус автобиографических. Каждое событие, маркирующее значимый этап жизни, может быть развёрнуто по принципу «от предложения к тексту» и сориентировать психолога в жизненных ценностях и целях клиента, в его способах построения жизненных стратегий и сценариев. Иногда в автобиографическом тексте можно усмотреть фиксированный тип жизненной стратегии, сценарий (например, «Золушка», «Selfmade Man» и т.д.) и проанализировать, почему, будучи свободно выбранным клиентом для себя, он «даёт сбой».

Сюжеты при их анализе помогают выдвинуть гипотезы относительно инвариантных компонентов повествования  мотивов. Хотя в психологии мотив обычно понимается как побуждение к действию, в рамках нарративных психологических исследований возможна его

трактовка как мотива повествовательного. В этом случае он выполняет функцию центральной сюжетообразующей семантической единицы, сознательно или бессознательно положенной в основу рассказа о собственной жизни, и становится, фактически, той инвариантной основой (Е.М.Мелетинский), темой (В.Б.Шкловский) которая постоянно разворачивается в автобиографические тексты, фиксируя обязательное для клиента смысловое движение сюжета. Фактически, сам выбор сюжетов указывает на событийное развёртывание инвариантного мотива клиента.

При таком понимании мотив может быть интерпретирован в консультировании как центральная идея всего жизнеописания: клиент может относиться к своей жизни как к страданию, странствию, спасению, авантюре и т. п. Анализ ведущих мотивов помогает понять цели, ценности, «картину мира» и основные элементы концептосферы клиента. Центральные мотивы (лейтмотивы) могут бесконечно репродуцироваться в разных текстах о себе, и психолог может выделить их, выслушав несколько историй, рассказанных одним человеком о своей жизни. К примеру, если клиент считает себя жертвой несправедливости, то мотив несправедливости будет представлен внешне разными, но внутренне схожими историями, он будет «звучать» в репликах и поступках героев, отражаться в описании обстоятельств и ситуаций.

Мотивы актуализированы разными содержаниями историй, но презентирующие их события всегда единичны, конкретны. Например, мотив одиночества в разных историях о себе может представать как: «одиночество вдвоём», «одиночество в толпе»; никем не понятый; покинутый; изгнанный; эскапировавший; затерявшийся в толпе; осиротевший; движущийся отдельно от других («слышащий иного барабанщика», как писал Г.Торо); изгой; отшельник и т. д. Некоторые содержания прочнее удерживаются конкретным субъектом в орбите его семантики, они ближе к его персональным смыслам (как бы «родственны» им) и, следовательно, имеют больший объяснительный потенциал в понимании особенностей данного человека. В работах Е.М.Мелетинского показано, что однородные мотивы могут суммируются, а новые мотивы, попадая в контекст имеющихся, преобразуются и дополняют их. Таким образом, любой мотив «живёт» в составе некоего личностного «блока» (Б.Н.Путилов), где одни мотивы «притягивают» другие. Психотерапевтическая перестройка связана с тем, что в консультировании к анализу и воплощению «притягиваются» наименее вероятные, с точки зрения субъекта, для него мотивы, но вполне реальные для других людей в сходных жизненных обстоятельствах. В совместных воображаемых сессиях консультант и клиент придумывают потенциально возможные и принципиально иные варианты развёртывания жизни клиента, которые могут в дальнейшем стать основой перестройки линий поведения и самоотношения.

В анализе клиентского текста важно выделять ключевые слова, характеризующие тот или иной мотив (пути, измены, встречи, доли и т.д.); к называнию мотива, на наш взгляд, могут быть привлечены идеи архетипической психологии К.Г.Юнга, и тогда можно говорить о темах трикстерства, мудрости, волшебства, терпения, борьбы, предательства, победы, спасения и т.д. Во всех случаях тема является как бы «остановленным смыслом» повествований о себе.

События, характеризующие мотив,  это не просто внешние объективные происшествия или действия субъекта, это ещё и его внутренние переживания, как правило, глубинные, связанные с фиксацией сущностных самоизменений, то есть экзистенциального характера. Вероятно, это и делает мотив повторяемым, многообразно фиксируемым в автобиографическом нарративе. Сквозь призму индивидуального переживания мы можем говорить о мотивах одиночества/взаимности, верности/предательства, потери/обретения, свободы и воли, странничества, изгнанничества, нужности/отвергнутости, мщения и т. д.

Особое внимание должно быть уделено прототипам  источникам, из которых клиент черпает свои сюжеты и героев. Далеко не всегда избранные прототипы оказываются конгруэнтными личностным особенностям и обстоятельствам жизни клиента, что также может стать предметом специального анализа. Так, в проведённом под нашим руководством исследовании О.В.Бородачёвой4 было показано, что испытуемые не отрицают влияние литературных прототипов на их личность, на описание ими своего жизненного пути, на выбор поведенческих стратегий и т.д., но ни один литературный прототип не был «заимствован» целиком, в совокупности предложенных в произведении характеристик; скорее, речь шла о выделении ведущих стратегий, случившихся в жизни ряда персонажей событий (большой любви, преодолённых испытаний, странствий, приключений, опасностей, прозрений и т.п.), их индивидуальных качеств и об их синтезе в некий обобщённый образ («блок»), который уже и использовался в качестве образца для идентификации.

3. Процесс, организация рассказывания – какая форма придаётся автобиографическому повествованию? На этой фазе анализа текста важно попытаться определить «жанр» автонарратива  рассказывается ли автобиография как «анкета для отдела кадров», как «авантюра», «трикстериада», «путь страданий и лишений», «дело жизни» и т.д. Наличие личностных форм высказывания (оценок, мнений, выражений эмоционального отношения и т.д.) также может много сказать психологу о клиенте, в частности, дать представление о его установках, качествах характера и генерализованном жизненном стиле, указать на стратегии совладания с жизненными обстоятельствами, на способ жизнетворчества и т. п.

4. Персонажи (действующие лица) о ком рассказывается в автобиографическом тексте? Безусловно, главным действующим лицом является сам клиент, автобиографический текст  это, прежде всего, его рефлексивный текст о самом себе (и, в известном смысле,  для себя). Но рассказ о себе невозможен без контекста, созданного отношениями клиента со значимыми фигурами его окружения, проекциями его переживаний и установок на мир вещей и людей вообще.

Автобиографический текст включает действующих лиц, характер воздействия которых на клиента не утратил актуальности в момент рассказывания. Каждый персонаж реально или потенциально вводится в автобиографию не случайно, а для исполнения необходимой роли, так или иначе оттеняющей позиции клиента, позволяющей лучше очертить презентируемые им на консультации собственные характеристики. Это могут быть фигуры из его прошлого и настоящего, идеальные фигуры мечтаний и вымыслов, синтетические фигуры (когда реальному лицу из жизни клиента «приписывается» совершенно иная история, характеристики, чувства, поведенческие паттерны и т.д.). Персонаж может и не быть активно действующим, а присутствовать в тексте в виде своего «отголоска», знака, «отпечатка» в главном герое («мама всегда мне говорила…», «у отца была привычка…, которую я перенял», «я ни за что не хотел жить так, как мои родители…», «у меня на столе стоит фотография покойной матери», «как бывшая жена завела порядок, так и осталось…», «этот жест у меня от моего учителя…», «мой любимый философ Конфуций говорит…» и т.п.).

Анализ действующих лиц (и их типажей) позволяет оценить характер отношений автора-клиента с фигурами его окружения, понять меру их влияния на жизнь клиента, вычленить общий стиль взаимоотношений клиента с окружением (считает ли он его дружественным или враждебным, стремится игнорировать окружение или заинтересовать его собой, эскапирует от окружения или расширяет круг общения и т.д.). Наш небольшой опыт анализа автонарративов свидетельствует, что действующие лица часто представляют собой вариации на темы юнгианских архетипов (мудрец, трикстер, мать и т.д.) и пропповских функций (вредитель, помощник, защитник и т.д.). Иногда они могут рассматриваться и как автопроекции клиента.

Ц.Тодоров в «Поэтике прозы» классифицирует персонажи с точки зрения трёх типов возможных между ними отношений  любви, коммуникации и помощи. К.Бремон выделяет два типа ролей: активные  выполняемые персонажами, инициирующими действия (модификатор, консерватор, помощник, вредитель, защитник, обманщик и т.п.), и пассивные  выполняемые персонажами, в основном претерпевающими действия других, из-за чего их мысли, действия, судьба меняются [25]. Их анализ позволит психологу выявить сферу социального влияния клиента в своей семье, в профессиональной, общественной деятельности и т. д. На основе идей В.Я.Проппа А.Ж.Греймас предлагает модель шести повествовательных ролей, в основе которой три возможных типа отношений между персонажами и вытекающие из них бинарные оппозиции. Поскольку он исходит из того, что персонажи делают в отношении героя, какие «акты» совершают, роли именуются актантами. Актанты составляют пары и распределены по трём семантическим осям  коммуникации, желания (поиска) и испытаний. Актанты оси коммуникации  субъект/объект, желания  отправитель/получатель, испытаний  помощник/противник (вредитель) [6].



5. Функции и индексы каков характер «говорящих» элементов автобиографического текста? Функция в нарратологии  это поступок действующего лица повествования, определяемый с точки зрения его значимости для хода действия. По В.Я.Проппу, это элементы сюжета, более или менее жёстко связанные между собой и следующие друг за другом в одном и том же порядке. Их хронологическая связь задаёт внутреннюю логику движения повествования: если клиент говорит, что он рано «ушёл из родительского дома», можно быть почти уверенным, что далее последует описание периода невзгод, трудностей и лишений, которые он всё же преодолеет своими силами и психическими ресурсами, и, наперекор обстоятельствам, становится тем, что он есть и т. д.

Р.Барт говорит, что в качестве функции как повествовательной единицы (единицы сюжета), внутренне связанной с другими элементами текста, могут выступать даже самые незначительные детали повествования: например, если клиент говорит, что бабушка перед смертью повесила ему на шею крестик, то наверняка позже этот крестик спасёт его от большой беды или «пройдёт с ним через всю жизнь», служа утешением и подмогой. Анализ совокупности таких деталей часто помогает уяснить некоторые характеристики «образа мира» клиента, характер его ценностных ориентаций, его личностную цельность или противоречивость и т.п. [2].

Р.Барт выделяет основные (ядерные, кардинальные) и вспомогательные функции (катализаторы). Первые определяют завязывание сюжетных узлов, в них клиент указывает на совершение определённого жизненного выбора («я женился на…»), вторые описывают, как именно какое-то действие было совершено («назло…, которая не дождалась меня из армии, я женился на…, которая сама вешалась на меня, отсюда всё и пошло…»).

Группы функций (рубрики) объединяются в последовательности: если в автобиографии есть «встреча», вероятно, будет и «расставание»; если есть «большая любовь», то вероятна «свадьба» и т.д. Согласно К. Бремону, стоит назвать рубрику, как мы уже имеем представление о входящих в неё микродействиях и вариантах их исхода, даже если они клиентом не описываются в полном объёме. Стоит обращать внимание на то, как сам клиент обозначает свои рубрики: легко уловить разницу между, к примеру, «я за ней ухаживал» (функция «ухаживание») или «я её добивался три года» (функция «завоевание») или «её было легко соблазнить» (функция «соблазнение»).



Индексы (признаки) раскрывают характер действующих лиц повествования, эмоциональные состояния участников описываемых событий, обрисовывают атмосферу, в которой что-то происходило («работать приходилось по двенадцать часов в сутки», «отчим сразу меня невзлюбил», «в их доме царила тягостная атмосфера, как будто кто-то только что умер»). Больше всего в биографии бывает индексов-информантов (реалистических деталей, как бы оживляющих текст: «любимое красное платье», «мамины бусики», «духи «Сикким»», «пироги с капустой», «солнечные пятна на деревянном полу»). Мы предполагаем, что информативные индексы биографических текстов могут быть эмпирически классифицированы по модальностям  зрительные, вкусовые, обонятельные, тактильные и т. д., то есть индивидуальные автобиографии по-разному «пахнут» (хлебом, дымом костров, морем, соснами, влажной землёй, мокрыми от речной воды или дождя волосами и т. д.), могут быть «попробованы на вкус» («солёные от слёз», «горькие от дыма», имеющие вкус мороженого, пирогов, мяты, мёда, железа), «ощупаны» (шероховатость и жёсткость отцовской ладони, мягкость материнской шубы, упругость кожи дивана, тепло бревенчатых досок пола, дырчатость занавесок, отделанных «ришелье», влажность волос после купания) и т.п. Ряд индексов, используемых клиентом, подлежит специальной расшифровке (например, связь даты, времени суток, погоды, описания чьего-то характера с тем, что дальше происходило с рассказчиком  это характерно для символически ориентированных автобиографий) [21]. В частности, в выполненном под нашим руководством исследовании О.В.Бородачёвой5 доказано, что существуют «запаховые концепты» в индивидуальных биографиях, которые служат не просто маркёрами для запуска определённых типов воспоминаний, но и своеобразным «подкреплением» в памяти этих событий, средством их образной «витализации».

6. Нарративные фигуры что является объектом автобиографического повествования? По Ж.Женнету, это свойственные конкретному рассказчику особенности повествования, отличающие его привычный способ рассказывания, построения сюжета. В «Нарративном дискурсе» на основе анализа текстов М.Пруста он показывает, что повествование есть не что иное, как многократное расширение одного словесного утверждения. Во введении к работе «Повествовательный дискурс» он утверждает, что повествование вообще есть риторическое развитие одной-единственной глагольной формы: так, «Я иду», «Пьер пришёл»  это минимальные формы повествования, а, например, «Одиссея» или «В поисках утраченного времени» - это риторическая амплификация высказываний типа «Одиссей возвращается на Итаку» или «Марсель становится писателем» [9].

Опираясь на идеи Ж.Женнета, мы предполагаем, что автобиографический нарратив взрослого человека также может рассматриваться как многократное расширение словесного утверждения. Только вот что это за утверждение? Мы считаем, что это  утверждение, сознательно или бессознательно фиксирующее значимую для субъекта жизненную формулу

(например, «жизнь - страдание, я – страдалец», «жизнь  борьба, я – борец» и т.п.), как это показывает анализ ранних детских воспоминаний А. Адлера [23]. Когда клиент строит автобиографический текст, он явно или скрыто организует его сюжет вокруг собственной формулы мировосприятия и самовосприятия. Обобщая, сжимая его текст в обратной последовательности – до «моралите»,  мы обязательно эту формулировку обнаружим и сможем понять, является ли она для данного клиента конструктивной, полезной, расширяющей «пространства для жизни» или, наоборот, ограничивает его, фрустрирует и требует коррекции.

Кроме того, мы согласны с одним из главных выводов Ж.Женнета, что любая техническая характеристика повествования (использование нарративных фигур) может вести к конструированию, творению смысла; любой компонент повествования может стать толчком для специфического прочтения соответствующего текста  любое «как» может привести к «почему». Именно поэтому терапевтически полезно и рассказывать и записывать автобиографии (несомненное преимущество здесь имеют люди, много лет ведущие дневник).

Понятие нарративных фигур часто раскрывается через категорию времени. В психологическом анализе одним из важных показателей является частота упоминаний некоторых событий. В этом плане любопытно проследить, что клиент может неоднократно возвращаться в тексте к событиям, которые произошли лишь раз, к людям, встреча с которыми была едва ли не случайной, репродукции одних и тех же сюжетных линий и т.д.; в то же время единично упомянуть, как бы не заметить те события, которые многократно повторялись в реальности (часто это касается жизненных неудач, ошибок). Столь же важным показателем анализа является темп повествования  он не всегда совпадает со значимостью излагаемых событий: некоторые жизненные эпизоды клиент «проскакивает» очень быстро, а на некоторых, хотя их простая суть не требует комментариев, тем не менее, останавливается, излагая их «со вкусом, с толком, с расстановкой». Типичными случаями управления временем в автобиографии, по Ж.Женетту, являются авторские резюме («прошло несколько лет, я успокоился, женился, родились дочки… а забыть не смог»), дескриптивная пауза (бывшее до этого динамичным повествование останавливается и заменяется подробнейшим описанием обстановки, атмосферы, пейзажа, наружности, предмета, одежды и пр.), «сцена» (повествование уступает место «показыванию» мизансцен, изложение событий и темп диалогов в котором максимально приближены к реальному, а часто и неоднократно повторяются), эллипсис (повествование полностью разрывается за счёт фразы типа «прошло несколько лет»).

Анализируя автобиографические нарративы, нельзя не выделить среди клиентов «подробников» и тех, кто лишь в общих чертах иноформирует консультанта о происходящем, предполагая, что он и без слов всё сможет понять. В нарратологии это описывается через категории модальности, фокализации, голоса повествования. В повествовании небезынтересно бывает попытаться определить точку зрения  угол зрения, под которым клиент излагает свои события и переживания. П.Рикёр говорил об этом как о своеобразном приглашении направить взгляд «в нужную сторону», то есть, в известном смысле, управлять интеллектуальной позицией слушателя (об этом свидетельствуют такие реплики, как «ну, как вы думаете, можно это делать…?», «кто же ему позволяет так обращаться с женой…», «ну разве это не подло?», «а о детях он подумал?», «что люди скажут?»).

Таким образом, анализ автобиографических текстов с их прототипическими конструкциями и смысловыми константами позволяет через словесную реальность текстов (дискурсов) постигать внутреннюю психологическую реальность человека и более гибко определять стратегии помощи ему в консультативной и психотерапевтической работе, что, на наш взгляд, является одним из существенных профессиональных умений психолога.


Каталог: texts
texts -> Жанровая система творчества б. К. Зайцева: литературно-критические и художественно-документальные произведения
texts -> Культурно-историческая концепция л. С. Выготского и нарративная психология
texts -> Предположения и опровержения. Рост научного знания
texts -> Определения основных понятий Что такое высший свет? Бина это состояние души Миква Настоящее кли
texts -> В содержании индивидуальных нарративов субъекта
texts -> Щербаков Михаил Константинович
  1   2