Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


§ 2. СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ РОМАН




страница7/17
Дата20.01.2017
Размер4.2 Mb.
ТипЛитература
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   17
§ 2. СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ РОМАН

В XVI веке и первой половине XVII века мы встречаем несколько произведений социалистической мысли, появление которых разделено длительными периодами — несколькими десятилетиями, а то и целым веком. К концу XVII века и в XVIII веке положение меняется: появляется сплошной поток социалистической литературы. Социалистическое мировоззрение становится модой и силой, в той или иной форме его влиянию подвержено большинство мыслителей того времени.


В общем потоке можно разделить два течения: рассчитанный на более широкую публику, занимательный социалистический роман и более сухую социалистическую литературу философского и социологического характера. Истоки обоих течений находятся в произведениях Мора и Кампанеллы, но к концу XVII века они обособляются, каждое из них приобретает собственное лицо.
Первым типичным социалистическим романом можно считать “Историю севарамбов”, написанную Дени Верасом. Первый том, наиболее интересный как образец этого нового вида литературы, вышел в 1675 году. В этом романе есть морские приключения, кораблекрушение, высадка на неизвестном материке, описание жизни выброшенных на берег путешественников. Наконец, они встречаются с обитателями материка и знакомятся с их необычной жизнью. И здесь тоже форма сухого описания Мора и Кампанеллы заменяется на живые путевые впечатления автора рассказа — капитана Сидена. Почти вся книга посвящена описанию его путешествий по стране севарамбов и того, что он при этом увидел. Только последние 10 страниц романа содержат описание государственного и хозяйственного строя этой страны.
Государство севарамбов было основано персом Севарисом. На открытом им материке он обнаружил дикие племена, жившие семьями в условиях первобытного коммунизма — общности имущества и жен. Рядом трюков он убедил их в том, что прибыл с Солнца с целью сообщить им законы и волю Солнца. Эти законы были приняты народом и определили структуру государства.
Была принята религия Солнца и провозглашено, что королем страны является само Солнце. Из числа людей оно назначает вице-короля. Фактически пост вице-короля занимается по жребию одним из четырех кандидатов, выдвинутых Советом высших чиновников страны. Ему принадлежит абсолютная власть, которая ограничена лишь правом Совета объявлять вице-короля невменяемым. Ниже вице-короля находится сложная иерархия чиновников, часть которых избирается народом, часть — назначается вышестоящими. Все эти должностные лица обладают многими привилегиями; они имеют больше жен, чем другие граждане, личных рабов, лучшие жилища, питание и одежду.
Основная масса населения (все это красивые, прекрасно сложенные люди) живет беззаботной счастливой жизнью в благоустроенных городах и прекрасных общественных жилищах. Треть дня они трудятся под началом чиновников, треть — спят и треть — отдыхают.
Ниже их на общественной лестнице расположены государственные и личные рабы, которые в виде дани поступают от покоренных народов. Они делают тяжелую работу, их женщины служат наложницами гражданам и приезжим иностранцам.
Все хозяйство основано на абсолютной государственной собственности: Севарис
“отменил право собственности, лишил его частных лиц и пожелал, чтобы все земли и народные богатства принадлежали исключительно государству, которое может ими неограниченно распоряжаться, так чтобы его подданные могли получить лишь то, что им будет предоставлено должностными лицами” (44, с. 422).
Все население живет и работает общинами по 1 000 человек, каждая из них занимает отдельный большой квадратный дом. Все продукты своего труда они сдают на государственные склады и оттуда же получают все необходимое для жизни. В частности, все получают стандартную одежду, различающуюся лишь по цвету в зависимости от возрастной группы ее хозяина.
“Государство заботится обо всем этом, не требуя ни податей, ни налогов, и весь народ под управлением государя живет в счастливом довольстве и с обеспеченным отдыхом. Все граждане обязаны трудиться для поддержания запасов государства, а также из опасения, чтобы они не возмутились в довольстве и в развлечениях или не размякли от безделья” (44, с. 423).
Все жители страны отличаются красотой и прекрасным телосложением. Калек высылают в отдаленные города. Тому же подвергаются и бесплодные женщины.
Правительство тщательно следит за полной изоляцией страны от внешнего мира, но севарамбы находятся в курсе всех достижений техники и естественных наук в Европе и Азии. Происходит это потому, что обученные языкам и нужным наукам люди регулярно посылаются в эти страны, чтобы узнать там все, что полезно позаимствовать. При этом им строжайше запрещено рассказывать что-либо о своей стране. Чтобы обеспечить их возвращение, их отпускают лишь когда они могут оставить в залог не менее трех детей.
“История севарамбов” дает представление и о характере более позднего социалистического романа. Мы скажем поэтому лишь коротко еще о нескольких примерах, иллюстрирующих различные стороны этого стиля.
Южная земля” (La terre australe connue) (45), автором которой Бейль считает Габриеля фойньи — монаха из Лотарингии или же дворянина из Бретани, появилась в 1676 г. Описывается путешествие в еще неизвестную пятую часть света в Южном полушарии. Открытая путешественниками земля населена народом андрогинов — “австралийцами”. Вся их жизнь основана на полнейшей свободе. Каждый поступает так, как велит ему его разум. Есть лишь один закон, согласно которому каждый должен породить хотя бы одного ребенка.
Жители находятся в состоянии невинности, не зная одежды, никакого управления и слов “твое” и “мое”. Все с рождения получают совершенно одинаковое воспитание, которое с детства вселяет в жителей убеждение в полнейшем их равенстве.
Приключения Телемаха” Фенелона (46) вышли в свет в 1698 г. Сочинение это любопытно тем, что рассматривает вопрос не только об идеальном социалистическом обществе, но и о промежуточных формах организации жизни, обсуждаются “первая” и “вторая” ступени социализма. В поисках Одиссея Телемах посещает, в частности, две общины: Бетик и Саленту. В Бетике владение землей — общественное. Все имущество — земля, плоды земли и деревьев, молоко коров и коз — является общим. Почти все жители — земледельцы или пастухи. Искусства считаются вредными, ремесленников почти нет. Счастье жители видят в простоте, благодаря чему никто не нуждается. Живут они семьями, в условиях полного равенства, без каких-либо отличий.
В Саленте расточительный и гордый царь Идоменей довел страну до разорения. Ментор установил новый строй, являющийся переходной ступенью к полной общности. Население разделено на 7 классов, для каждого из которых предписан характер жилища, одежды, пищи, мебели и размеры всего имущества семьи. Сохраняется частная собственность на землю, но в ограниченном размере: никто не имеет земли больше, чем надо для его пропитания. Разрешена и торговля.
Республика Философов, или История Ажаойев”, приписывающаяся Фонтанелю (47), появилась в 1768 г. Буря выбрасывает путешественников в неизвестную страну, которая оказывается островом Ажао. Некогда Ажаойи завоевали этот остров, большую часть населения истребили, а остальную обратили в рабство. На труде рабов основано все производство. Живут рабы в казармах, куда их запирают на ночь. Численность рабов строго контролируется: раньше излишних детей убивали, а теперь отвозят на китайский берег и там подкидывают.
Свободное население острова — Ажаойи — живет в условиях полной общности. “Мое” и “твое” — неизвестные им слова. Вся земля принадлежит государству, которое регулирует ее обработку и распределяет ее плоды между отдельными семьями. Все обязаны определенную часть времени работать в сельском хозяйстве. На тех же принципах основано и занятие ремеслами.
Жители обязаны вступать в брак, причем каждый мужчина имеет двух жен. Дети воспитываются не родителями, а в государственных школах.
Ажаойи не имеют культа, храмов, священников и священных книг. Они поклоняются природе как их доброй матери. Никакого высшего существа они не признают, но полагают, что все живое имеет разум. Душу считают материальной и смертной.
“Южное открытие, сделанное летающим человеком, или Французский Дедал: чрезвычайно философическая повесть” Ре-тифа из Бретани (48) вышло в свет в 1781 г. Сложный сюжет (любовная история, изобретение способа летать на искусственных крыльях, основание нового государства в Южном полушарии) приводит к тому, что путешественники открывают страну Мегапатаго нию — антипод Франции. Основной закон этой страны — общность: “без совершенного равенства нет добродетели, нет счастья”, “да будет все общее между равными”, “да трудится каждый на общую пользу” (48, с. 133). Каждые сутки 12 часов уделяется совместной работе, а 12 отдыху и сну. Еда принимается во время общих трапез. Все отличия определяются только возрастом: власть находится в руках стариков.
Брак временный и заключается сроком на один год. При этом с сердечными склонностями не очень считаются: лишь заслуги позволяют брать в жены красивейших девушек. Право первого выбора поэтому принадлежит старикам не моложе 150 лет.
В случае беременности брак расторгается. Женщины кормят детей грудью, а потом передают их в руки государственных воспитателей. Отношения между детьми и отцами “по существу такие же, как если бы они почти не знали друг друга. Все дети — дети народа” (48,с.138).
Драматические произведения и живопись запрещены. “Мы хотим лишь реального, и времени у нас хватает лишь на то, чтобы вкушать настоящие удовольствия, не помышляя о вымышленных”, — рассказывают мегапатагонцы. Однако есть музыка и пение — воспеваются великие люди, удовольствия и любовь. Все остальное излагать стихами запрещено.
Мораль этого общества сводится к получению наибольшего возможного удовольствия: “Удаляйте все неприятные ощущения; используйте все, что законно доставляет удовольствия, не слишком расслабляя и пресыщая органы!” (48, с. 149). “Но что особенно укрепляет у нас здоровую мораль, так это то, что вопросы морали не предоставлены прихоти частных лиц. Благодаря нашему равенству и нашей общности ходячая мораль единообразна и публична” (48, с. 151).
Содержание своей религии мегапатагонцы описывают так: “пользоваться своими органами сообразно видам природы, ничем не злоупотребляя и ничем не пренебрегая” (48, с. 140). На вопрос о храмах они отвечают, указывая на небо и землю. Своим божеством они почитают Солнце — общего отца и Землю — общую мать.

§ 3. ВЕК ПРОСВЕЩЕНИЯ

Теперь мы обратимся к социологической и философской социалистической литературе, из которой тоже коснемся лишь нескольких сочинений, оказавших наибольшее влияние на развитие идей хилиастического социализма.


“Завещание” Жана Мелье выделяются изо всей литературы этого направления многими чертами произведения, его необычной судьбой и поразительной фигурой автора. Жан Мелье (род. в 1664 г.) всю взрослую жизнь провел в качестве священника в Шампани. “Завещание” не было опубликовано автором и стало известно после его смерти в 1733 г. в списках и выдержках. Вольтеру и другим просветителям оно казалось интересным и привлекательным, но столь опасным, что они так и не отважились опубликовать его полностью. Целиком оно было издано только в 1864 г. в Амстердаме.
Главной отличительной особенностью “Завещания” является то, что у него собственно социалистическая концепция является лишь производной от основной идеи всего произведения — борьбы с религией. Мелье не видит в религии ничего, кроме ее социальной роли, которая заключается, по его мнению, в том, чтобы путем обмана и распространения суеверий закрепить насилие и социальное неравенство:
“Короче говоря, все, что ваши богословы и священники с таким пылом и красноречием проповедуют вам... все это в сущности не что иное как иллюзия, заблуждение, обман, измышление и надувательство: их выдумали вначале хитрые и тонкие политики, повторяли за ними обманщики и шарлатаны, потом этому поверили невежественные и темные люди из народа и, наконец, это поддержано было властью государей и сильных мира, которые потворствовали обману и заблуждениям, суевериям и шарлатанству и закрепили их своими законами для того, чтобы таким путем держать в узде массы и заставлять их плясать под свою дудку” (49, т. I, с. 67-69).
Этими двумя страстями, ненавистью к Богу и ко всякому неравенству, иерархии, движется все “Завещание”. Религия, считает Мелье, виновна в большинстве несчастий человечества. Она, в частности, сеет раздоры и религиозные войны. При этом сам он простодушно призывает к восстанию, убийствам королей, уничтожению всех, кого можно счесть более благополучными, зажиточными.
“По этому поводу мне вспоминается пожелание одного человека... Он высказал пожелание, чтобы “все сильные мира и знатные господа были перевешаны и удавлены петлями из кишок священников”. Это суждение не может не произвести несколько грубого и резкого впечатления, но ему нельзя отказать в наивной прямоте. Оно коротко, но красноречиво, так как в нескольких словах высказывает все, чего заслуживают подобные люди” (49, т. I, с. 71).
Религия кажется Мелье нелепостью, суеверием, которое не может устоять против первого прикосновения ясного разума. Из всех религий самая нелепая — религия христиан, которых он называет христопоклонниками. Но неверно было бы искать причину его отношения к христианству в слишком рационалистическом складе ума самого Мелье. Опровергая христианство, он готов верить в дичайшее суеверие, повторять любой вздорный слух. Например, ему представляется нелепостью, что Бог имел всего одного Сына, в то время как куда менее совершенные существа одарены этой способностью в гораздо большей степени. Многие животные производят на свет сразу 10 или 12 детенышей.
“Говорят, что одна польская графиня по имени Маргарита родила сразу 36 детей. Кроме того, одна голландская графиня, тоже Маргарита, которая посмеялась над одной бедной женщиной, сильно обремененной детьми, родила сразу столько детей, сколько дней в году, то есть 365, и все они впоследствии вступили в брак (см. об этом Анналы Голландии и Польши)” (49, т. II, с. 19).
Очевидно, что исходной точкой является для Мелье ненависть к Богу, для которой он лишь по мере своих сил пытается подобрать аргументы. Особенно же ненавистна ему личность Христа, для которого у Мелье буквально не хватает ругательств:
“А наши богохристопоклонники? Кому приписывают они божественность? Ничтожному человеку, который не имел ни таланта, ни ума, ни знаний, ни ловкости и был совершенно презираем в мире. Кому приписывают они ее? Сказать ли? Да, я скажу это: они приписывают ее сумасшедшему, безумцу, жалкому фанати ку и злополучному висельнику” (49, т.II, с. 25).
Борец за права бедняков видит окончательное и неопровержимое доказательство ложности учения Христа в том,
“что он всегда был беден, был только сыном плотника...” (49, т. II, с.26).
Религия — источник большинства общественных зол и, в частности, неравенства людей, которое держится лишь ее авторитетом. Мелье признает необходимость “некоторой зависимости и подчинения” в каждом обществе. Но сейчас власть основана на насилии, убийствах и преступлениях. В “Завещании” нет речи ни о конкретных мерах для улучшения положения бедняков, ни призывов к богатым сделать что-либо в этом направлении; книга только раздувает ненависть одних к другим.
“Вам, дорогие друзья, рассказывают о дьяволах, вас пугают одним именем дьявола, вас заставляют поверить, что дьяволы — самые злые и отвратительные существа, что они — худшие враги человеческого рода, что они стараются только о том, чтобы погубить людей и сделать их навеки несчастными в аду” (49, т. II, с. 166).
“Но знайте, дорогие друзья, для вас самые злые и настоящие дьяволы, которых вам следует бояться, — это те люди, о которых я говорю, — у вас нет худших и злейших врагов, чем знатные и богатые” (49, т. II, с. 166).
Самой сущностью, истинной причиной неравенства является частная собственность, которую религия тоже оправдывает.
“Оттого одни опиваются и объедаются, роскошествуют, а другие умирают с голоду. Оттого одни почти всегда веселы и радостны, а другие вечно в трауре и печали” (49, т. II, с. 201).
Вся социальная программа Мелье сводится к нескольким строчкам:
“Каким великим счастьем было бы для людей, если б они сообща пользовались жизненными благами” (49, т. II, с. 209).
В справедливом обществе, считает Мелье, производство и потребление должны быть организованы на началах общности.
“Люди должны владеть всеми благами и богатствами земли сообща и на равных правах и пользоваться ими тоже сообща и равномерно” (49, т.II, с. 198).
Еда, одежда, воспитание детей не должны сильно различаться в разных семьях. Все должны трудиться под руководством мудрых старцев (в другом месте говорится о выборных должностных лицах).
Эти меры приведут к чудесным результатам: никто не будет нуждаться, все будут любить друг друга, исчезнет тяжелый труд, обман, тщеславие. Тогда, говорит Мелье,
“не видно было бы на земле несчастных людей, тогда как теперь мы видим их на каждом шагу” (49, т. II, с 217).
Семейные отношения также должны измениться, ибо падет великое зло, привнесенное церковью, — нерасторжимость брака.
“Надо, чтобы предоставили одинаковую свободу мужчинам и женщинам беспрепятственно сходиться, следуя своему влечению, равно как свободу расходиться и расставаться друг с другом, когда им станет в тягость совместная жизнь или когда новое влечение побудит их к заключению другого союза” (49, т. II, с. 214).
После чтения “Завещания” остается впечатление, что это произведение глубоко личное, что в нем нашли отражение интимные стороны личности автора. Поэтому интересны те места сочинения, в которых говорится об этой личности.
Книга начинается с обращения Мелье к его прихожанам:
“Дорогие друзья, мне нельзя было при жизни открыто высказать то, что я думал о порядке и способе управления людьми, об их религии и правах, это сопряжено было с очень опасными и прискорбными последствиями; поэтому я решил сказать вам это после смерти” (49, т. II. с. 55).
О себе Мелье сообщает:
“Я никогда не был столь глуп, чтобы придавать значение таинствам и сумасбродствам религии, я никогда не испытывал влечение участвовать в них или даже говорить о них с почтительностью и одобрением” (49, т. II, с. 73). “Я всей душой ненавидел нелепые обязанности своей профессии и особенно эти идолопоклоннические и суеверные мессы и вздорные и смешные причащения св. тайн, которые я вынужден был проделывать” (49, т.I, с. 77).
Кончается книга словами:
“После всего сказанного пусть думают обо мне, пусть судят, говорят обо мне и делают все, что угодно; я нисколько об этом не беспокоюсь. Пусть люди приспособляются и управляют собой, как им угодно; пусть они будут мудры или безумствуют, пусть они будут добрыми или злыми, пусть говорят после моей смерти или делают со мною все, что хотят, мне до этого совсем нет дела. Я уже почти не принимаю участия в том, что происходит в мире. Мертвых, с которыми я собираюсь идти одной дорогой, не тревожит уже ничто, их уже ничто не заботит. Этим ничто я тут и закончу. Я и сам сейчас не более как ничто, а вскоре и в полном смысле буду ничто” (49, т. II, с. 377).
Это не были пустые слова: Мелье покончил с собой в возрасте 55 лет.
История “Завещания” любопытна. Оно (или отрывки из него) попало в руки к Вольтеру, на которого произвело громадное впечатление. Он писал о “Завещании”:
“это произведение, крайне необходимое демонам, превосходный катехизис Вельзевула. Знайте, что это очень редкая книга, это совершенство” (49, т. III,с. 405).
Лицам, которых он называл “братьями”, Вольтер не раз писал, поощряя распространять отрывки из “Завещания”.
“Знайте, что благословение Божье над нашей зарождающейся церковью: в одной из провинций были розданы 300 экз. Мелье, которые дали много новообращенных” (49, т. III, с. 417).
Книга считалась опасной. Понуждая ее издавать, Вольтер писал: “Нельзя ли обратиться за этим, не компрометируя себя и никого, к добряку Мерлену? Я не желал бы, чтобы кто-нибудь из наших братьев нес малейший риск” (49, т. III, с. 416). “Поблагодарим добрых людей, отдающих его даром, и испросим у всевышнего благословения для этого полезного чтения (49, т. III, с. 419).
“...У вас умные друзья, которые не прочь будут иметь эту книгу у себя в надежном месте, впрочем, она годится для наставления молодежи” (49, т. III, с. 408).
“Жан Мелье должен убедить весь мир. Почему его евангелие так мало распространено? Вы слишком вялы в Париже! Вы прячете свой светильник” (49, т. III, с. 410).
“По- христиански желаю, чтобы “Завещание” священника размножилось, подобно 5 хлебам, и накормило 4-5 тыс. душ” (49, т. III, с. 411).
Позже, в 1793г., когда Конвент проводил дехристианизацию и вводил культ Разума, Анахарсис Клоотс предложил поставить в храме Разума статую первого священника, который отрекся от религиозных заблуждений, — “смелого, великодушного и великого Жана Мелье”.
Кодекс природы, или Истинный дух законов” Морелли (50) появился в 1755 году. Об авторе его почти ничего не известно — до сих пор ведутся споры, существовало ли такое лицо или это был чей-то псевдоним.
В основе системы Морелли лежит представление о естественном состоянии или “кодекс природы”, которому должно следовать человечество, чтобы жить счастливо и нравственно. Разрыв с естественным состоянием произошел через частную собственность, которая явилась причиной всех бед человечества. Только ее упразднение может привести назад к естественному и счастливому состоянию.
IV часть книги содержит законодательство, которое должно быть, по мысли Морелли, положено в основу идеального общества.
Центральное место занимают три “основных и священных закона”. Первый из них упраздняет частную собственность. Исключение делается лишь для “вещей, которые каждый употребляет для удовлетворения своих потребностей, для удовольствий или для своего повседневного труда”. Второй закон объявляет всех граждан должностными лицами, которых государство обеспечивает работой и содержанием. Третий закон прокламирует всеобщую обязанность трудиться “согласно распределительному закону”.
Все граждане обязаны от 20 до 35 лет заниматься земледелием, а потом оставляются на этой работе или переводятся в ремесленники. С 40 лет каждый имеет право свободного выбора профессии.
Весь продукт общества распределяется через общественные склады. Торговля и обмен запрещены “священным законом”.
Население живет в городах, разбитых на равные, одинаковые кварталы. Все здания одинаковой формы. Все носят платья из одной и той же материи.
По достижении определенного возраста каждый гражданин обязан вступить в брак. Дети воспитываются в семье до 5 лет, после чего поступают в предназначенные для их воспитания дома. Обучение (а также пища и одежда) всех детей совершенно одинаково. В 10 лет дети переходят для дальнейшего обучения в мастерские.
Число лиц, посвятивших себя наукам и искусствам, строго ограничивается “как для всякого вида занятий, так и для каждого города”.
“Моральная философия” раз навсегда ограничивается положениями, выработанными в трактате Морелли,
“не будет добавляться ничего, выходящего за границы, предписанные законом” (50, с. 202).
Зато в области естественных наук представляется полная свобода исследования.
Созданные Морелли законы будут выгравированы на колоннах или пирамидах, возведенных на главной площади каждого города.
За попытку изменения священных законов человека объявляют помешанным и пожизненно замуровывают в пещеру,
“...его дети и вся семья отрекаются от этого имени” (50, с. 238).
Все эти положения нам уже встречались — у Мора или Кампа неллы. Интерес системы Морелли заключается в том, что она содержит идею развития общества от первобытного состояния до социализма.
Человечество некогда жило в “естественном состоянии” — это был тот золотой век, память о котором сохранилась у всех народов. Оно утратило это состояние, допустив частную собственность, благодаря ошибке законодателей. Возвращение к строю без частной собственности произойдет благодаря прогрессу, который Морелли считает основной движущей силой истории.
“Явления, в которых я его наблюдаю, показывают мне везде, вплоть до комариного крылышка, наличность последовательного развития; я испытываю, я чувствую прогресс разума. Я вправе, следовательно, сказать, что по чудесной аналогии существуют благоприятные превращения и в области моральной и что, несмотря на свою силу и свою приятность, законы природы лишь постепенно приобретают полную власть над человечеством” (50, с. 159).
Только испробовав разные формы правления, люди поймут, в чем их истинное благо. Как неизбежное торжество разума возникает в конце концов описанное Морелли общество, и человечество закончит свой путь от бессознательного золотого века — к сознательному.
О распространении социалистических идей в “век просвещения” можно судить по тому явному сочувствию, с которым о них говорится в самом влиятельном сочинении того времени — знаменитой “Энциклопедии”. В статье “Законодатель”, которая появилась в IX томе “Энциклопедии” в 1765 г. и автором которой является, по-видимому, Дени Дидро, в качестве основной цели всякого законодательства выдвигается замена “духа собственности” — “духом общности”. Если в государстве царит “дух общности”, то его граждане не сожалеют о том, что отказались от своей воли в пользу общей воли, любовь к отечеству становится их единственной страстью.
Эти несколько неопределенные высказывания автор конкретизирует, приводя в качестве образца законов, основывающихся на духе общности, законы Перу*. Он пишет:
“Законы Перу стремились соединить граждан узами человечности; в то время, как законодательства других стран запрещают причинять друг другу зло, в Перу они предписывали неустанно творить добро. Эти законы, устанавливая (насколько это возможно вне естественного состояния) общность имуществ, ослабляли дух собственности — источник всех пороков. Самыми лучшими днями, торжественными днями были в Перу те дни, когда обрабатывалось общественное поле, поле старика или сироты. Тот, кому в виде наказания запрещалось работать на общественном поле, считал себя несчастнейшим человеком. Каждый гражданин трудился для всех граждан, сносил плоды своего труда в государственные амбары и в награду получал плоды трудов других граждан” (цитировано в 51, с. 127).
Позже, в 1772 г., Дидро вернулся к мыслям о социалистической форме государственного устройства. В произведении “Добавление к путешествию Бугенвиля” он описывает жизнь таитян, остров которых якобы посетил путешественник.
У дикарей все общее, они все вместе трудятся в сельском хозяйстве. Брака не существует и дети воспитываются обществом. Обращаясь к путешественнику, старый таитянин говорит:
“Здесь все принадлежит всем, а ты проповедовал какое-то различие между моим и твоим” (52, с. 43).
“Оставь нам наши нравы. Они более мудры и более добродетельны, чем твои; мы не желаем променять то, что ты называешь невежеством, на твое бесполезное знание. Мы обладаем всем, что необходимо и полезно нам. Неужели мы заслуживаем презрения за то, что не сумели создать себе излишних потребностей?.. Не внушай нам ни твоих мнимых потребностей, ни твоих химерических добродетелей” (52,с.44).
“Наши девушки и женщины принадлежат всем... Молодая таитянка отдавалась восторгам в объятиях молодого таитянина, ожидала с нетерпением, чтобы мать сняла с нее покрывало и обнажила грудь... Без стыда и страха она принимала в нашем присутствии, посреди круга невинных таитян, при звуках флейт, среди плясок, ласки того, кого намечало ее юное сердце и тайный голос ее чувственности. Способен ли ты заменить каким-либо более доблестным и великим чувством то чувство, которое мы им внушили и которое воодушевляет их?” (52, с. 43-45).
Об отношении Дидро к социалистическим теориям говорит также и то, что “Кодекс Природы” Морелли включался в собрание сочинений Дидро — безо всяких возражений со стороны последнего. Это свидетельствует не только о моральных принципах Дидро — но и о его сочувствии социалистическим идеям.
“Истинная система” Дешана. В заключение мы скажем об одной из самых ярких фигур всего течения теоретиков социализма в XVIII веке — бенедиктинском монахе Дешане. При жизни им были опубликованы “Письма о духе века” (1769 г.) и “Голос разума против разума природы” (1770) — анонимно. Но самые его оригинальные мысли содержатся в сочинении “Истина или достоверная система”, которое сохранилось в виде рукописи и было опубликовано лишь в нашем веке, а полностью — только в последние годы (53).
Дешан — автор одной из самых ярких и последовательных социалистических систем. С другой стороны, он — поразительно глубокий философ. Его называют иногда предшественником Гегеля. Это безусловно верно; но сверх того, пройдя тот же путь, что и Гегель, Дешан развил и многие концепции, к которым пришли ученики Гегеля левого направления: Фейербах, Энгельс, Маркс. А своей концепцией Ничто он во многом предвосхитил современных экзистенциалистов.
Мировоззрение Дешана ближе всего к материализму, хотя вряд ли полностью с ним совпадает. В мире он видит одну материю, которую, однако, понимает очень своеобразно:
“Мир, — говорит Дешан, — существовал и будет существовать вечно” (53, с. 317).
В нем протекает вечный процесс появления одних частей из других и их уничтожения:
“Все существа выходят одно из другого, входя одно в другое и все различные роды их суть лишь виды универсального рода” (53, с. 127).
“Все существа обладают жизнью, как бы они ни казались мертвы, ибо смерть есть лишь относительно меньшее проявление жизни, а не отрицание ее” (53, с. 127).
Жизнь для Дешана — это различные формы движения. Он говорит о природе:
“Все в ней по-своему обладает способностью чувствования, жизнью, мыслью, разумом, то есть движением. Ибо что означает в сущности все эти слова, если не действие или движение частей нас составляющих?” (53, с. 135).
Этим определяется место человека во вселенной и, в частности, свобода его воли:
“Если мы верим в то, что мы обладаем волей и свободой, то происходит это, во-первых, вследствие абсурда, заставляющего нас верить в некоего Бога, и вытекающей из него веры в то, что у нас есть душа, имеющая перед Богом заслуги и провинности; а во-вторых, потому что мы не видим внутренних пружин нашего механизма...” (53, с. 136-137).
Бога Дешан признает идеей, созданной человечеством, продуктом определенных социальных отношений, основанных на частной собственности. Религии не было, пока не сложились эти отношения, и ее не будет, когда они разрушатся; Сама религия является не только результатом угнетения людей, но и средством, помогающим угнетению, она — одно из основных препятствий к переходу человечества в более счастливое социальное состояние. Дешан говорит:
“Слово “Бог” подлежит устранению из наших языков” (53, с. 133).
И тем не менее он яростный противник атеизма. Он говорит о своей системе:
“На первый взгляд можно подумать, что это краткое изложение атеизма, ибо в нем разрушается всякая религия; но, поразмыслив, нельзя не убедиться, что это вовсе не изложение атеизма, ибо на место Бога рассудочного и морального (которого я предаю уничтожению, ибо он в действительности дает лишь представление о человеке, более могущественном, чем другие люди) я ставлю бытие метафизическое, являющееся основным началом нравственности, которая тут далеко не произвольна...” (53, с. 154).
Здесь Дешан имеет в виду свое понимание вселенной, которой он приписывает три различных аспекта. Первый — это ЦЕЛОЕ — это вселенная как соединение всех своих частей. ЦЕЛОЕ — “основа, проявлениями которой являются все видимые существа”, но оно имеет иную (не физическую) природу, чем его части, поэтому его нельзя увидеть, но можно постигнуть разумом. Второй — ВСЕ — это вселенная как единое понятие.
“ЦЕЛОЕ предполагает наличие частей, ВСЕ этого не предполагает” (53,с.87).
“Под ВСЕМ я разумею существование в себе, существование само по себе... иными словами... не существующим через что-либо иное, кроме самого себя” (53, с. 87-88).
“ВСЕ, не состоящее из частей, существует; оно неотделимо от ЦЕЛОГО, которое состоит из частей и которого оно является одновременно утверждением и отрицанием” (53, с. 124).
Но, пожалуй, наиболее поразителен третий аспект вселенной, который Дешан вводит в свою систему. Он подчеркивает отрицательный характер всех определений, применяемых к ВСЕ:
“ВСЕ уже не частичная масса существ, а масса без частей... не единое бытие, существующее во многих существах..., а бытие единственное, отрицающее всякое другое бытие, кроме него самого... по поводу которого можно лишь отрицать то, что утверждается в другом, оно уже не чувственное или результат чувственных существ, а НИЧТО, само небытие, которое одно лишь и не может быть не чем иным, как отрицанием чувственного...” (57,с.125-126).
“ВСЕ — НИЧТО” (53, с. 129).
“Никогда до меня, по всей вероятности, не писали, что ВСЕ и НИЧТО — одно и то же” (53, с. 130).
Этот принцип Дешан кладет в основу учения о существовании:
“В чем причина существования? Ответ. Причина в том, что НИЧТО есть нечто, в том, что оно — существование, в том, что оно -ВСЕ” (53, с. 321).
Здесь он может найти место и Богу:
“Бог есть НИЧТО, само несуществование” (53, с. 318).
По-видимому, именно эти принципы и те следствия, которые он из них выводит, Дешан и противопоставляет атеизму, объявляет его чисто негативным, разрушительным учением, называя “атеизмом скотов”, то есть существ, не преодолевших религию, а еще до нее не развившихся.
С этой точкой зрения связано и высокомерное, презрительное отношение Дешана к современным ему философам-просветителям. Он обвиняет их в том, что их построения не научны, основываются на фантазиях.
“Пусть наши философы-разрушители убедятся, насколько бесплодны и ничтожны были их усилия, направленные против Бога и религии. Философы были бессильны выполнить свою задачу до тех пор, пока они не касались существования гражданского состояния, которое одно является причиной возникновения идеи морального и универсального существа и всех религий” (53, с. 107).
“Состояние всеобщего равенства не вытекает последовательно из учения атеизма. Для наших атеистов, как и для большинства людей, оно всегда казалось порождением фантазии” (54, с. 41).
И эти фантазии далеко не безобидны. Существуют лишь два выхода — тот, который предлагает религия, и тот, который предлагает его, Дешана, система. Подтачивать религию, пока не подготовлена почва для второго выхода, — значит содействовать приближению разрушительной революции. В “Голосе Разума” Дешан говорит:
“Эта революция, конечно, будет иметь своим источником современные философские настроения, хотя этого большинство не подозревает. Она будет иметь гораздо более печальные последствия и причинит гораздо большие разрушения, чем революция, вызванная какой-либо ересью. Но разве эта революция не начинается? Разве не пало уже разрушение на устои религии, разве не готовы они пасть, да и все остальное?” (Цитировано в 54, с. 6).
Негативному характеру атеизма просветителей Дешан противопоставляет позитивный, по его мнению, характер своей системы:
“Система, предлагаемая мною, подобно атеизму, лишает нас радости рая и ужасов ада; но, в противоположность атеизму, она не оставляет никакого сомнения в правомерности уничтожения и ада и рая. Наконец, она дает нам в высшей степени важное убеждение, которого не давал и никогда не сможет дать атеизм; именно — убеждение в том, что для нас рай может существовать только в одном месте, а именно — в этом мире” (53, с. 154).
На метафизике Дешана основывается его социальная и историческая доктрина. Основой ее является концепция эволюции человечества в направлении наибольшего проявления идеи единения, Целого:
“Идея Целого равносильна идее порядка, гармонии, единства, равенства, совершенства. Состояние единения или общественное состояние вытекает из идеи Целого, которое само есть единство, единение; люди в целях своего собственного благополучия должны жить в общественном состоянии” (53, с. 335).
Механизм этой эволюции — развитие социальных инстинктов, которые определяют собой все стороны человеческой жизни — язык, религию, мораль... Например:
“Абсурдно было бы допустить, что человек вышел из рук Бога взрослым, моральным и владеющим способностью речи: речь развивалась по мере того, как общество становилось тем, что оно собой представляет” (53, с. 102).
Различные проявления зла Дешан считает продуктом социальных отношений, даже гомосексуализм, например, объясняя их влиянием.
Сами же социальные институты складываются в результате воздействия материальных факторов — необходимости совместной охоты, охраны стад, а также преимуществ физического строения человека, в особенности строения его руки.
Весь исторический процесс Дешан делит на три ступени или состояния, которые должно пройти человечество:
“Для человека существуют только три состояния: состояние дикости, или состояние животных в лесах, состояние законов* и состояние нравов. Первое является состоянием разъединения, без единения, без общества; второе состояние — наше — состояние крайнего разъединения в единении, и третье состояние — это состояние единения без разъединения. Это состояние неоспоримо единственное, могущее, насколько это возможно, составить силу и счастье людей” (53, с. 275).
В состоянии дикости люди гораздо счастливее, чем в состоянии законов, в котором живет современное цивилизованное человечество:
“...состояние законов для нас, людей в гражданском состоянии, неоспоримо хуже, чем в состоянии дикости” (53, с. 184).
Это верно в применении к современным диким народам:
“Мы относимся к ним с пренебрежением, однако не подлежит сомнению, что их состояние много менее безрассудно, чем наше” (53,с.185).
Но вернуться в состояние дикости нам невозможно: оно необходимо должно было разрушиться и породить состояние законов в силу объективных причин и, прежде всего, появления неравенства, власти и частной собственности.
Частная собственность — это основная причина, порождающая все пороки состояния законов:
Твое и мое по отношению к земным благам и к женщинам существует только под сенью наших нравов, порождая все зло, которое санкционирует эти нравы” (53, с. 178).
Состояние законов, по мнению Дешана, — состояние наибольшего несчастья для наибольшего числа людей. Само зло он считает порождением этого состояния:
“Зло в человеке имеет место только благодаря существующему гражданскому состоянию, которое бесконечно противоречит его природе. В человеке не былотакого зла в стадном состоянии” (53, с.166).
Но именно те стороны состояния законов, которые делают его особенно непереносимым для людей, подготовляют, согласно Деша ну, переход в состояние нравов, которое, по-видимому, и является тем “раем в этом мире”, о котором Дешан говорил в приведенной выше цитате. Его описание, полное ярких подробностей, составляет одну из самых своеобразных и последовательных социалистических утопий.
Вся жизнь в состоянии нравов будет полностью подчинена одной цели: максимальному осуществлению идеи равенства, общности. Люди будут жить без твоего и моего, исчезнет специализация, разделение труда.
“Женщины являлись бы общим достоянием для мужчин, как мужчины для женщин” (53, с. 206),
“дети не принадлежали бы в отдельности тем или иным мужчинам и женщинам” (53, с. 206),
“женщины, способные кормить грудью и небеременные, без разбору давали бы детям свою грудь” (53, с. 212).
“Но как же, возразят мне, неужели матери не оставляли бы при себе своих собственных детей? Нет! К чему эта собственность...?” (53,с.212).
Автора не пугает, что этот образ жизни может привести к кровосмешению.
“Говорят, что кровосмешение в первой степени противно природе. Оно всего только противно природе наших нравов, ничего более” (53, с. 212).
Все люди
“знали бы только общество и принадлежали бы ему одному, единственному собственнику” (53, с. 211).
Для перехода в это состояние придется уничтожить многое из того, что сейчас считается ценным, например,
“все то, что мы именуем прекрасными произведениями искусства. Жертва эта была бы, несомненно, велика, но принести ее необходимо” (53, с. 202).
Исчезнуть должны не только изящные искусства — поэзия, живопись или архитектура, но и наука и техника. Люди не станут строить кораблей или изучать земной шар.
“И зачем понадобилась бы им ученость Коперников, Ньютонов и Кассини?” (53, с. 224).
Язык станет гораздо более простым и гораздо менее богатым, все люди станут говорить на одном языке, а язык этот будет стабилен и не подвержен изменениям. Исчезнет письменность и отпадет необходимость в утомительном труде изучения грамоты. Дети вообще не будут учиться: все необходимое они усвоят, подражая старшим.
Отпадет и необходимость рассуждать:
“В состоянии дикости не размышляли и не рассуждали, потому что в этом не нуждались; при состоянии законов размышляют и рассуждают, потому что нуждаются в этом; при состоянии нравов не будут размышлять и рассуждать, потому что в этом не будут больше нуждаться” (53, с. 296).
Одна из самых ярких иллюстраций этого изменения сознания — гибель всех книг. Все они найдут свое употребление в том, для чего они, собственно, только и годны — для растопки печей. Все написанные до сих пор книги имели своей целью сделать необходимой и подготовить ту книгу, которая доказывала их ненужность — книгу Дешана. Она переживет их все, но под конец тоже сгорит — последней из книг.
Жизнь людей упростится и облегчится. Они почти не будут добывать и обрабатывать металлов — большинство вещей будет сделано из дерева. Не будут строить больших домов, а жить станут в деревянных хижинах.
“Мебель их состояла бы только из скамей, полок и столов...” (53, с. 217).
“Свежая солома, переходящая затем от них на подстилку для скота, составляла бы общее и здоровое ложе, на котором они предавались бы отдыху. Они располагались бы для этого без разбора, женщины вперемежку с мужчинами, предварительно уложив немощных стариков и детей, которые спали бы отдельно” (53,с.221).
Еда была бы по преимуществу вегетарианской, а тем самым изготовление ее было бы гораздо легче.
“В их очень скромном существовании им необходимо было бы знать лишь немного вещей, и это были бы как раз те вещи, узнать которые всего легче” (53, с. 225).
Это изменение жизни связано с коренным изменением психики, в том направлении,
“чтобы склонность каждого была бы вместе с тем и склонностью всеобщей” (53, с. 210).
Исчезнут “отдельные связи” между людьми и яркие индивидуальные чувства:
“не было бы ярких, но мимолетных ощущений счастливого любовника, героя-победителя, достигшего своей цели честолюбца, увенчиваемого художника...” (53, с. 205).
“...Все дни походили бы один на другой” (53, с. 211),
и даже все люди стали бы на одно лицо:
“При состоянии нравов не плакали бы и не смеялись бы. На всех лицах написан был бы ясный вид довольства, и, как я уже говорил, почти все лица имели бы почти один и тот же вид. В глазах мужчин любая женщина походила бы на других женщин, а любой мужчина — на другого мужчину в глазах женщин” (53, с. 205).
Головы людей станут
“столь же гармоничными, насколько они ныне различаются” (53,с.214).
“Они несравненно больше нашего придерживались бы одинакового образа действий во всем и не выводили бы из этого заключения — как мы поступаем по отношению к животным, — что так поступать — значит проявлять недостаток разума и понимания” (53,с. 219).
Это новое общество породит и новое мировоззрение. “И они не сомневались бы в том, — но нисколько этого не страшась, — что и люди существуют лишь в результате подобного же рода превратности и что в некий день им суждено вследствие таких же превратностей погибнуть, с тем, быть может, чтобы в последовательности времен вновь быть воспроизведенными путем превращения из одного вида в другой” (53, с. 225). “Подобно тому, как они, так же, как и мы, не считались бы с тем, что они раньше были мертвы, то есть что составляющие их части не существовали в прошлом в виде человека, они, будучи последовательнее нас, не придавали бы никакого значения и прекращению существования в этом виде в будущем” (53, с. 228). “Похороны их не отличались бы от погребения скота” (53, с. 229),
так как
“их мертвые собратья не должны для них значить больше мертвой скотины” (53, с. 229), “они не были бы привязаны к данному человеку, в частности, в такой мере, чтобы ощущать его смерть как личную потерю и оплакивать ее” (53, с. 230).
“Они умирали бы смертью тихой, смертью, похожей на их жизнь...” (53, с. 228).

§ 4. ПЕРВЫЕ ШАГИ

Мы видели, как социализм был выношен во чреве просветительской философии. Новорожденный увидел свет во время Великой Революции и был выкормлен молочком матушки Гильотины. Но его первые шаги на жизненном поприще относятся уже к тому времени, когда миновала героическая эпоха террора. Трогательно видеть, как за очаровательной младенческой неловкостью уже проглядывают черты того героя, который вскоре будет колебать царства и рушить троны.


В 1796 г., после падения Робеспьера и во время правления Директории, в Париже было основано тайное общество, готовившее политический переворот и разрабатывавшее программу будущей социалистической организации страны. Во главе общества стояла Тайная Директория Общественного Спасения, опиравшаяся на сеть агентов. Руководящими ее членами были Филипп Буонаротти и Ноэль (переименовавший себя сначала в Камилла, а затем в Грак ха) Бабеф. Был создан военный комитет для подготовки восстания. Заговорщики надеялись на поддержку армии. По их подсчетам, им должны были активно содействовать 17 тысяч человек. По доносу руководители заговора были арестованы; двое, в том числе Бабеф, — казнены, Буонаротти — сослан. Вернувшись из ссылки, Буонаротти продолжал пропаганду своих взглядов. Под его влиянием находилось большинство деятелей революционного социализма того времени. В частности, находясь в Женеве, он основал кружок, который впоследствии оказал большое влияние на Вейтлинга. Роль Вейтлинга в формировании взглядов Маркса общеизвестна.
Многие документы общества, характеризующие его взгляды, были опубликованы правительством сразу после раскрытия заговора. Подробное изложение заговора и разработанных планов дал позже Буонаротти в книге “Заговор Равных”.
Основой мировоззрения общества было стремление к равенству любой ценой. Оно отразилось и в его названии: “Союз равных”. Этот принцип был обоснован в их “Манифесте” с неуязвимой галльской логикой:
“Все люди равны, не так ли? Этот принцип неопровержим, ибо только лишившись рассудка, можно со всей серьезностью назвать день ночью” (55, т. Я, с. 134).
Заложив таким образом незыблемую основу, “Манифест” переходит к выводам из этой аксиомы:
“Мы хотим действительно равенства или смерти — вот чего мы хотим” (55, т. Я, с. 134).
“Ради него мы согласны на все; согласны смести все, чтобы держаться его одного. Пусть исчезнут, если надо, все искусства, только бы нам осталось подлинное равенство” (55, т. II, с. 135). “Пусть исчезнут, наконец, возмутительные различия между богатыми и бедными, большими и малыми, господами и слугами, управляющими и управляемыми” (55, т. II,с. 136).
Выводом из этого принципа является прежде всего провозглашение общности имущества:
“Аграрный закон, или раздел обрабатываемых земель, был кратковременным требованием некоторых беспринципных солдат, некоторых племен, движимых скорее инстинктом, нежели разумом. Мы же стремимся к чему-то более возвышенному и более справедливому, к общности собственности или общности имущества” (55,т.Я, с. 135).
“...вся собственность, сосредоточенная на национальной территории, едина; она неизменно принадлежит народу, который один только вправе распределить пользование ею и ее плодами” (55, t.i, с. 295).
Право индивидуальной собственности отменяется. Вся страна превращается в единое хозяйство, построенное исключительно на бюрократическом принципе. Торговля, — кроме самой мелкой, — прекращается, деньги изымаются из внутреннего употребления.
“...необходимо, чтобы все произведения земли и промышленности хранились в общественных складах, откуда они будут отпускаться для равного их распределения между гражданами под надзором ответственных за это должностных лиц” (55, т. /, с. 309).
Одновременно вводится трудовая повинность.
“Лица, ничего не делающие для отечества, не могут пользоваться никакими политическими правами; они — иностранцы, которым республика оказывает гостеприимство” (55, т. Я, с. 206). “Ничего не делают для отечества те, кто не служит ему полезным трудом. Закон рассматривает как полезный труд:
земледелие, скотоводство, рыболовство, судоходство;
мелкую торговлю;
перевозку людей и вещей;
военное дело;
преподавательскую и научную деятельность” (55, т. Я, с. 296). “Лица, занимающиеся преподаванием и наукой, должны предоставить свидетельство о благонадежности. Лишь в этом случае их труд будет считаться полезным” (55, т. Я, с. 297).
“Должностные лица руководят работами, следят за тем, чтобы они равномерно распределялись” (55, т. Я, с. 297).
“Иностранцам воспрещается участие в публичных собраниях. Иностранцы находятся под непосредственным надзором верховной администрации, которая может выслать их из их постоянного места жительства в места исправительного труда” (55, т. Я, с. 297).
Под страхом смертной казни им запрещается иметь оружие. Создатели этих планов отдают себе отчет в том, что их исполнение потребует невиданного роста числа должностных лиц. Эту проблему они ставят широко:
“В самом деле, никогда еще нация не имела их в таком количестве. Помимо того, что в известных отношениях каждый гражданин являлся бы должностным лицом, надзирающим за самим собой и за другими, не подлежит сомнению, что общественные должности были бы весьма разнообразны и должностные лица весьма многочисленны” (55, т. Я, с. 372).
Вот как мыслятся взаимоотношения отдельных личностей с этой бюрократией:
“В задуманном Комитетом общественном строе отечество завладевает человеком со дня его рождения и не покидает до самой смерти” (55, т.I, с. 380). Власть начинает с воспитания ребенка:
“...предохраняет его от опасной ложной нежности и рукой матери отводит его в государственное учреждение, где он приобретает добродетели и знания, необходимые истинному гражданину” (55, т.I, с. 380).
Из казенных школ юноши переходят в военные лагеря и лишь затем под руководством “должностных лиц” приступают к полезному труду.
“Муниципальная администрация постоянно осведомлена о положении трудящихся каждого класса и о выполняемом ими задании. Она регулярно доводит об этом до сведения верховной администрации” (55, т. Я, с. 304).
“Верховная администрация осуждает на принудительные работы, под надзором указываемых коммун, лиц обоего пола, подающих обществу вредный пример отсутствия у них гражданского сознания, пример праздности, роскошного образа жизни и разнузданности” (55, т. II, с. 305).
Последняя идея развита с любовью и в больших подробностях:
“Острова Маргариты и Онорэ, Гиерские острова, острова Олерон и Рэ будут превращены в места исправительного труда, куда будут выселяться для принудительных общественных работ подозрительные иностранцы и лица, арестованные за обращение с воззванием к французам. Доступ к этим островам будет прекращен. На них будет существовать администрация, подчиняющаяся непосредственно правительству” (55, т. II, с. 299).
После этих мрачных картин нас радует раздел
“Свобода печати”.
“..необходимо будет подумать о том, какими средствами извлечь из печати всю ту помощь, которую от нее можно ожидать без риска снова увидеть справедливость, равенства и права народа поставленными под вопрос, а республику — отданной во власть нескончаемых и роковых дискуссий” (55, т. I, с. 390).
Оказывается, эти “средства” очень просты:
“Никто не может высказывать взгляды, находящиеся в прямом противоречии со священными принципами равенства и народного суверенитета” (55, т. 7, с. 391).
“Воспрещается публикование любого сочинения, имеющего мнимо разоблачительный характер” (55, т. I, с. 391).
“Любое сочинение печатается и распространяется лишь в том случае, если блюстители воли нации считают, что его опубликование может принести пользу республике” (55, т. 7, с. 391).
Диву даешься, как создатели этой системы сумели вспомнить и позаботиться о малейших потребностях гражданина будущей республики.
“В каждой коммуне будут в определенное время устраиваться общественные трапезы с обязательным присутствием всех членов общины” (55, т. II, с. 306).
“Член национальной общины получает обычный рацион только в том округе, в котором он проживает, кроме случаев перемещения с разрешения администрации” (55, т. II, с. 307). “Развлечения, не распространяемые на всех, должны быть строжайшим образом запрещены” (55, т. I, с. 299).
В другом месте это разъясняется:
“...из опасения, как бы воображение, избавленное от надзора строго судьи, не породило вскоре ужасных пороков, столь противоречащих общему благу” (55, т. I, с. 398).
“Равные” сообщают нам, что они — друзья всех народов. Но временно, после их победы Франция должна быть строго изолирована:
“До тех пор, пока другие нации не примкнут к политическим принципам Франции, с ними не могут быть установлены тесные сношения; до этого времени Франция будет усматривать лишь опасность для себя в их нравах, учреждениях и, главным образом, в их правительствах” (55, т. I, с. 357).
Оказывается, был вопрос, в котором среди “Равных” не было единодушия. Буонаротти считал, что должны быть признаны Божественное начало и бессмертие души, так как
“для общества важно, чтобы граждане признавали непогрешимого судью их тайных помыслов и деяний, которые не могут быть настигнуты законом, и чтобы они считали, что необходимым следствием их преданности человечеству и родине будет вечное счастье” (55, т.I, с. 348).
“Все так называемые откровения должны были быть изгнаны законами вместе с болезнями, зародыши которых должны были быть постепенно искоренены. До того, как это должно было произойти, всякий волен был сумасбродствовать, только бы общественный строй, всеобщее братство и власть законов не были нарушены” (55, т. I, с. 348-349).
Он считал,что
“Учение Иисуса, изображенное проистекающим из естественной религии, от которой оно не отличается, могло бы послужить опорой для разумного преобразования...” (55, т. I, с. 168).
Бабеф же придерживался более прямых взглядов:
“Я беспощадно нападаю на главного идола, которого до сих пор чтили и боялись наши философы, осмелившиеся нападать лишь на его свиту и на его окружение... Христос не был ни санкюлотом, ни честным якобинцем, ни мудрецом, ни моралистом, ни философом, ни законодателем” (55, т. II, с. 389).
Академик В. П. Волгин, крупный специалист по литературе утопического социализма, отмечает важное новшество Бабефа и “Равных” по сравнению с другими мыслителями этого направления. В то время, как у его предшественников: Мора, Кампанеллы, Морелли, рисовалась картина уже сложившегося социалистического общества, Бабеф задумывается и над задачами переходного периода, предлагает методы установления и укрепления вновь возникшего социалистического строя. Действительно, в документах “Равных” мы находим много интересного и поучительного в этом отношении.
В уже установившемся социалистическом обществе законодательная власть, само собой разумеется, всецело принадлежит народу. В каждом округе создается “Собрание, осуществляющее народный суверенитет”, которое состоит из всех граждан этого округа. Делегаты, назначенные непосредственно народом (процедура “назначения” подробнее ке описывается), составляют “Центральное собрание законодателей”. Законодательная власть этих собраний ограничивается, однако, выделением некоторых основных принципов, которые “сам народ не вправе ни нарушать, ни видоизменять”. Параллельно законодательным собраниям создавались сенаты, состоящие из стариков. Наивысшая власть отдавалась в руки корпорации “блюстителей национальной воли”. Она мыслилась как
“своеобразный трибунат, на который был бы возложен надзор за тем, чтобы законодатели, злоупотребив правом издания декретов, не посягнули на законодательную власть” (55, т.I, с. 359).
В период же, непосредственно следующий за переворотом, структура власти предполагалась иной.
Какова же будет эта власть? — таков был деликатный вопрос, который Тайная Директория подвергла тщательному рассмотрению” (55, т.I, с. 216).
Ответ на “деликатный вопрос” сводился в основном к тому, что власть должна находиться в руках заговорщиков или частично передаваться назначенным ими лицам.
“...парижскому народу будет предложено учредить облеченное верховной властью Национальное Собрание, состоящее из демократов, по одному из каждого департамента; тем временем Тайная Директория тщательно исследует, кого из демократов надлежит предложить после того, как революция будет осуществлена. Директория не прекратит своей деятельности, а будет осуществлять надзор над образом действий нового Собрания” (55, т.I, с. 293).
“После долгих колебаний наши заговорщики почти решились испросить у народа декрет, который вверял бы законодательную инициативу и исполнение законов им одним” (55, т. I, с. 290).
В разделе, озаглавленном “В начальной стадии преобразования ведомства должны вверяться только революционерам”, говорится:
“Основать подлинную республику должны лишь те бескорыстные друзья человечества и родины, разум и мужество которых опередили разум и мужество их современников” (55, т. I, с. 375).
Поэтому состоящий из “бескорыстных друзей человечества” Комитет
“твердо придерживался того, чтобы общественные учреждения, составлявшиеся исключительно из лучших революционеров, обновлялись лишь постепенно” (55, т. 7, с. 375).
Более конкретно, из существовавшего в то время Конвента оставлялось 68 указанных Комитетом депутатов. К ним присоединялось 100 депутатов, отобранных “нами совместно с народом”.
С первого же дня переворота предпринимались бы и экономические преобразования, как сообщает подготовленный “экономический декрет”. Как приятно узнать, что провести их предлагалось на основе полной добровольности! Все, добровольно отказавшиеся от собственности, образуют большую национальную общину. Но всякий сохраняет право в эту общину не входить. Тогда он приобретает статус “иностранца” со всеми вытекающими из этого правами и обязанностями, о которых мы говорили выше. Экономическое положение “иностранца” определяется “декретом о налоговых обложениях”, который содержит, между прочим, такие статьи:
“ 1. Единственными плательщиками налогов являются граждане, не вошедшие в состав общины.
4. Общая сумма взносов налогоплательщика в каждом текущем году вдвое превышает сумму предыдущего года.
б. От лиц, не являющихся участниками национальной общины, может в случае необходимости потребоваться доставка на склады национальной общины, в счет будущих налогов, продовольствия или промышленных товаров” (55, т. II, с. 312-313).
В декрете “О долгах” статья 3 сообщает, что
“Долги любого француза, ставшего членом национальной общины, по отношению к любому другому французу аннулируются” (55, т.II, с. 313).
Были продуманы и другие меры, которые должны были укрепить вновь созданную власть и способствовать ее реформам. Например,
“раздача защитникам отечества и беднякам имущества эмигрантов, заговорщиков и врагов народа” (55, т. II, с. 253).
Нельзя отделаться от мысли, что глубокое знание жизни, основанное на трагическом личном опыте, подсказало “бескорыстным друзьям человечества” идею провести в жизнь в первый же день переворота следующие важные реформы:
“Предметы, принадлежащие народу (!) и заложенные в ломбарде, будут немедленно возвращены ему безвозмездно” (55, т. II, с. 253).
“По окончании восстания неимущие граждане, находящиеся в настоящее время в плохих помещениях, не возвратятся в их обычные жилища; они будут незамедлительно вселены в дома заговорщиков “ (55, т. II, с. 281).
(Следует предупредить читателя, что заговорщиками участники “Заговора Равных” называли не себя, а членов правительства и вообще представителей враждебных им классов).
К сожалению, ученики Века Разума не оставили нам своих более подробных соображений по поводу этой операции. Достигло ли благосостояние к тому времени такого уровня, что число неимущих граждан уже не превосходило числа “заговорщиков”? Или, если квартир “заговорщиков” не хватит на всех неимущих, как будут избираться те, кому квартиры будут предоставляться? Из документов “Заговора Равных” мы ничего не узнаем об этом*, но зато узнаем другие интересные подробности:
“У вышеупомянутых богачей (выше упоминались “заговорщики”) будет изъята мебель, необходимая для того, чтобы с удобством обставить жилища санкюлотов” (55, т. II, с. 282).
Наконец, в цепи мер, укрепляющих новый режим, предусмотрен и террор. Восстанавливались трибуналы, действовавшие в период якобинского террора до 9 термидора 1794 г. Предусматривалось
“возвращение в тюрьмы под страхом объявления вне закона всех лиц, содержавшихся тамдо 9 термидора II года в том случае, если они не подчинились призыву ограничиться необходимым в пользу народа” (55, т. II, с. 404).
“Всякое сопротивление должно быть немедленно подавлено силой. Сопротивляющиеся подлежат истреблению. Подлежат также смертной казни: лица, которые будут сами или заставлять других бить сбор. Иностранцы, к какой бы национальности они ни принадлежали, которые будут застигнуты на улице” (55, т. II,с.232).
Члены существующего правительства — члены обоих Советов и исполнительной Директории — должны были быть уничтожены.
“Преступление было налицо, карой должна была быть смертная казнь — необходим великий пример” (55, т. I, с. 283).
“В Повстанческом Комитете существовали и такие взгляды, согласно которым осужденные должны были быть погребены под развалинами своих дворцов, обломки которых напоминали бы самым отдаленным поколениям о справедливой каре, понесенной врагами народа”(55,т.I,с.284).
Разрабатывая всю эту систему реформ и практических мероприятий, деятели “Союза Равных” не закрывали глаза на возражения, которые они могли встретить:
“Дезорганизаторы, мятежники, заявляют они нам, вы хотите лишь бойни и добычи” (55, т.II 136).
Но они их отметали:
“Никогда еще не был задуман и осуществлен более широкий план” (55, т. II, с. 136).
“Пусть нам укажут, — восклицали иной раз участники заговора, — такой общественный строй, при котором столь крупные результаты достигались бы более простыми и более легко претворяемыми в действие средствами” (55, т. I, с. 339).
С горечью видим мы, как столь совершенно разработанная система натыкается при своем практическом применении на массу самых пошлых, мелких препятствий. Прежде всего, заговорщики не избежали этой “несравненной скорби”, как ее называет Рабле, — безденежья. В разделе, озаглавленном “Участники заговора презирали деньги”, Буонаротти рассказывает:
“Были предприняты некоторые шаги для получения средств, но самая крупная сумма, которую имела в своем распоряжении Тайная Директория, составляла 240 франков звонкой монетой, посланных посланником одной союзной (?) республики” (55, т. I,с.251).
Нельзя не присоединиться к его чувствам:
“Как трудно творить добро одними лишь средствами, признанными разумом!” (55, т. I, с. 251).
Но и вторая беда не минула наших героев — внутренние раздоры при дележе еще незахваченной власти. Сначала к Комитету примкнула небольшая группа, называвшая себя “монтаньяры”, но вскоре
“Комитет был осведомлен, что они втайне прибегали к маневрам, чтобы обойти условия, относительно которых договорились, и обеспечить сосредоточение верховной власти в республике исключительно в руках монтаньяров. Комитет же был до такой степени убежден, что они не могут творить добро, что считал непростительным преступлением малейшее движение, которое передает в их руки власть” (55, т. I, с. 286). И наконец, третье несчастье — Комитет оказался под влиянием провокатора. Член военного комитета Гризель
“торопил своих доверчивых коллег, устранял затруднения, подсказывал новые мероприятия и никогда не забывал поддержать мужество окружающих преувеличенным изображением преданности Гренельского лагеря демократии” (55, т. I, с. 265).
И этот-то Гризель и выдал Комитет властям!
Повстанческий комитет уже отрабатывал детали восстания. Один из его членов писал воззвание:
“Повстанческий Комитет Общественного Спасения. Народ одержал победу, тирании больше не существует, вы свободны...”
(55, т.I, с. 400).
“На этом писавший был прерван и схвачен”, — говорит Буона-ротти, не утративший, по-видимому, французского остроумия. Армия и народ не поддержали заговорщиков:
“Внутренние войска с оружием в руках содействовали походу против демократии, а население Парижа, которое уверили, что арестованы воры, оставалось пассивным зрителем” (55, т. I, с. 417).
Вся атмосфера этого удивительного эпизода вынудили нас к форме изложения, которая выглядит, быть может, странно в нашем повествовании, вообще-то мало располагающем к смеху. Однако такое несоответствие имеет причину в любопытном объективном свойстве изучаемого нами явления. Социалистические движения в момент зарождения часто поражают своей беспомощностью, оторванностью от жизни, наивным авантюризмом, какими-то комическими, гоголевскими чертами (как заметил еще Бердяев). Кажется, что эти безнадежные неудачники не имеют ни одного шанса на успех, но делают все, чтобы скомпрометировать провозглашаемые ими идеи. Однако они только ждут своего часа. В какой-то момент, почти внезапно, этим идеям открывается душа народа, и тогда они становятся силами, определяющими ход истории, а вожди этих движений — вершителями судеб наций (так перепуганный Мюнцер перелезает через стену Алыптадта, убегает, обманув своих единомышленников, а вскоре становится одной из ведущих фигур Крестьянской войны, потрясшей Германию). По-видимому, не было никакого противоречия, когда Достоевский в “Бесах” изображал нигилистов в виде кучки в “три человека с половиной”, неспособной даже устроить серьезные беспорядки в маленьком провинциальном городке, — и в то же время пророчил скорую революцию, которая унесет 100 млн. голов.

Резюме

Попытаемся суммировать те новые черты социалистической идеологии, которые мы встретили в утопическом социализме и произведениях эпохи Просвещения.


1. Если в Средние века и эпоху Реформации социалистические идеи развивались в рамках движений, хотя бы по форме религиозных, то теперь они все более разрывают с религиозной оболочкой и постепенно приобретают характер, враждебной религии. У Мора и Кампанеллы мы могли указать на отчужденное, иногда ироническое отношение к христианству, замаскированные выпады против него. Уинстенли прямо враждебен современным ему религиям. Де шан отрицает все религии, объявляя идею Бога человеческим изобретением, результатом угнетенного состояния человечества и инструментом угнетения. Вместо этого он выдвигает загадочную концепцию Бога — Ничто. Наконец, Мелье в основу своего мировоззрения кладет ненависть к религии, в особенности к христианству и Христу. Так происходит слияние социалистической идеологии с атеизмом.
2. Социализм этой эпохи заимствует идею средневековой мистики (например, Иоахима Флорского) о том, что история представляет собой имманентный, закономерный эволюционный процесс. Однако устраняется та цель и движущая сила, которую мистика вносила в это развитие, — познание Бога и слияние с ним. Вместо этого движущей силой истории признается ПРОГРЕСС и как высший продукт — человеческий разум.
3. Социалистические учения сохраняют представление средневековой мистики о ТРЕХ СТУПЕНЯХ исторического процесса, а также схему ПАДЕНИЯ человечества и его возвращения в первоначальное состояние в более совершенной форме. Социалистические учения складываются из таких частей:
I. МИФ о первоначальном счастливом “естественном состоянии”, “Золотом веке”, который был разрушен носителем зла, частной собственностью.
II. ОБЛИЧЕНИЕ современности. Современное общество объявляется неисцелимо порочным, несправедливым и бессмысленным, годным только на слом. Лишь на его обломках возможно создание общественного уклада, который обеспечит людям то счастье, которое они вообще способны испытать.
III. ПРОРОЧЕСТВО о новом, построенном на социалистических принципах обществе, в котором исчезнут все недостатки современности. Это единственный путь возвращения человечества в “естественное состояние”, как говорит Морелли, путь от бессознательного золотого века — в сознательный.
4. Идея “освобождения”, которая средневековыми ересями понималась духовно, как освобождение духа от власти материи, трансформируется в призыв к освобождению от морали современного общества, его социальных институтов и прежде всего — от частной собственности. Движущей силой этого освобождения сначала признается разум, но постепенно его место занимает народ, бедняки. В мировоззрении участников “Заговора Равных” мы видим эту концепцию в уже сложившейся форме. В связи с этим вырабатываются и новые конкретные черты в плане установления “общества будущего” — террор, вселение бедняков в квартиры богачей, конфискация мебели, освобождение от долговых обязательств и т. д.


Часть II.

Государственный социализм


Каталог: downloads -> books
books -> Лев Николаевич Гумилев Страна Шамбала в легенде и в истории Работы по истории Тибета – 5
books -> Джон Фаулз Любовница французского лейтенанта
books -> Предисловие
books -> Галина Захарова Кто он директор Радин? Мариуполь 2006-02-20 ббк ¾ укр/6-49 з-38
books -> А. Г. Фоменко г. Мариуполь 2004 ббк 63. 3 (4 укр-4дон) р 83 Твоя, Мариуполь, слава! / Биографический
books -> И. Джуха "Спецэшелоны идут на восток." Пролог
books -> Александра Давид-Неэль Мистики и маги Тибета
books -> Книга написана с большой любовью и предназначена для всех, кто интересуется историей спорта и родного края. Слово к читателю
books -> Лев Николаевич Гумилев Б. И. Кузнецов Опыт разбора тибетской пиктографии Работы по истории Тибета – 2
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   17

  • Приключения Телемаха” Фенелона
  • Республика Философов, или История Ажаойев”
  • Кодекс природы, или Истинный дух законов” Морелли
  • Часть II. Государственный социализм