Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Слово о житии и учении святого отца нашего Стефана, бывшего в Перми епископом как историческое произведение




Скачать 411.79 Kb.
страница1/2
Дата01.07.2017
Размер411.79 Kb.
  1   2
А.Ю. Котылев Слово о житии и учении святого отца нашего Стефана, бывшего в Перми епископом как историческое произведение Житие Стефана Пермского, созданное иноком Троицкой обители Епифанием Премудрым1, является одним из самых известных произведений древнерусской словесности, вызывающим на протяжении многих десятилетий интерес у самых разных ученых. В то же время, отношение к этому тексту в научной среде далеко не однозначно: если филологи в целом высоко оценивают творчество Епифания, то церковные историки изначально увидели в его произведениях ряд недостатков, что проявилось в переделках и дополнениях житийных текстов. Светские историки, начиная с XIX столетия, стали предъявлять существенные претензии фактографической составляющей епифаниевских житий, основанные на позитивистском понимании объективной исторической истины, причем эта традиция дошла до наших дней2. При этом, как кажется, никто не задавался вопросом о сущности исторических представлений самого автора. За Епифанием достаточно прочно закрепилось обозначение «писатель», а его житийные произведения стали устойчиво относить к «литературе», чему способствовала организация официальной культуры советского времени, в которой религиозное творение могло существовать только в художественном качестве. Творчество Епифания изучали, в основном, как этап развития древнерусской литературы, а Житие стало образцом представления стиля «плетения словес». Историки воспринимали этот стиль в качестве досадной помехи, затемнявшей «объективный» смысл и затруднявшей вылавливание в тексте достоверных сведений. Представляется, что недовольство служителей Клио было в значительной степени вызвано неоправдавшимися ожиданиями, возникшими как результат расхождения между заявленным автором Жития методом работы и ее обнаруженными итогами. «Исторический рассказ о Стефане в потоке авторского витийства является скудными отрывками; собрав их, получим фактическое содержание не соответствующее обильным источникам, какими, по-видимому, располагал Епифаний и на которые он сам указывает в предисловии»1. Действительно, епифаниевское описание способов сбора информации мало чем отличается от тех вариантов, которые используют современные исследователи. Указание на целенаправленный сбор сведений, распросы очевидцев произошедших событий, ссылка на личное знакомство и продолжительные беседы с персонажем биографии обнадеживали историков, желающих увидеть в Епифании предшественника и собрата по цеху. Однако содержание основного текста их быстро разочаровывало: количество объективных фактов казалось небольшим по отношению к объему произведения, основное наполнение которого выглядело с их точки зрения излишним, фантастическим, банальным и претенциозным. Автор, представившийся рационалистом и объективистом, на поверку оказывался мистиком и схоластом, а добытые из его труда достоверные сведения выглядели граммом металла, выплавленного из тонны руды. Немудренно, что отечественные историки колебались между желанием записать Епифания в свои предтечи и подвергнуть его произведение строгой критике. В отличие от других авторов житий, его ругают как своего, но неоправдавшего надежд коллегу, имевшего шанс совершить нечто выдающееся, но безвозвратно упустивший его. При этом нередко забывается, что Епифаний является едва ли не самым рациональным и историчным автором среди творцов древнерусских житий, а биография Стефана оказывается едва ли не самым достоверным произведением такого рода. Именно последовательный рационализм Жития вызвал непонимание со стороны церковных деятелей, которые постарались в последующих переделках жизнеописания пермского святителя добавить рассказы о чудесах, созданные за столетия в церковном предании. Произведение Епифания оказалось революционным не только для культуры своего времени, но и по отношению к системам стереотипов мышления последующих эпох, в том числе и современности. Не одной из них он не был принят и осмыслен полностью. Деятели каждого периода культурной истории России вырезали из Жития что-то свое, но не воспринимали его как целое, не видели в нем оригинальное и хорошо выстроенное мировидение. Относительно высокая историчность Жития определяется: логичностью и последовательностью разворачивания, как основной биографической линии, так и текста в целом; правдоподобностью описания основных процессов и событий, при отсутствии явных чудес; введением в повествование известных по другим источникам исторических персонажей; наличием (пусть и неточных) датировок основных событий и упоминанием в связи с этим политических и церковных деятелей Руси, Литвы, Орды, Византии. Представляется, что общая усложненность всего епифаниевского текста связана не столько с эстетическими пристрастиями автора, сколько с осуществлением концептуальной задачи. Агиограф последовательно вводит жизнь, деятельность и учение своего персонажа в контекст христианской православной космологии и мировой истории. Реализация данного плана привела к соединению и переплетению нескольких излагаемых в Житии историй, каждая из которых вступает в специфические отношения с основным биографическим стержнем, выявляя исторические и сакральные смыслы составляющих его эпизодов. Рассказываемые Епифанием истории разномасштабны и неравнозначны уже с точки зрения человека культуры XIV века. С позиций современной науки не все они могут быть признаны вполне историчными: одни можно отнести к сфере мифов и легенд, другие – к традиции церковных преданий, подвергая сомнению их достоверность. Однако для современников Стефана Пермского и Епифания Премудрого все эти истории были вполне реальны, представляя разные этапы и части космического пути человечества. В отличие от летописцев, соединяющих хронологическую последовательность событий в повествовательную длительность текста, Епифаний ставит перед собой более сложную историософскую задачу, соотнося разновременные и разнокультурные исторические традиции в единой системе, с центром в неизвестной до того точке. В этом плане значение Жития уникально для развития предроссийской культуры, в которой обозначился благодаря нему новый уровень исторического мышления. В отличие от созданной примерно в то же время «Задонщины» или других воинских повестей, авторы которых также осознавали изменение статуса Руси, Епифаний ставит во главу угла не столкновение враждующих родов и племен, но созидательный акт, повлекший за собой пространственное и качественное развитие православной цивилизации и страны. Одно это заставляет его гораздо более продуманно подходить к выбору взаимодействующих историй и выработке целостной системы взглядов на развитие мироздания. Можно насчитать не менее восьми основных историй, которые агиограф вплел в свое повествование. Стержневой является, несомненно, само жизнеописание Стефана Пермского, логично перерастающее в историю его идей и деяний как философа и святителя. В результате рождается Пермская церковь, обретающая свою предысторию в деяниях апостолов и развитии письменности. История Перми (страны и народа) получает свой центр в виде миссии Стефана и делится ею на две части, первая из которых имеет исток в библейской истории родов, языков и земель. Все эти части общечеловеческого пути имеют в Житии разное значение, которое меняется в зависимости от степени актуализации каждой из них относительно эпизодов центральной биографии и друг друга. Общая схема развития и пересечения линий основных историй будет предложена в конце данной статьи. 1. История жизни Стефана Пермского Место рождения своего героя Епифаний отмечает точно, поскольку оно имеет значение и для развития повествования, и для обозначения статуса человека в средневековой социокультурной иерархии1. Здесь наличиствует первый пропуск чуда, описанного в другом источнике, житии Прокопия Устюжского, созданного в XVI веке2. Согласно этому произведению юродивый предсказал рождение епископа пермян его матери Марии, когда той было всего три года. Следует предположить, что либо Епифаний не знал об этом событии (которое могло быть достроено позднее, согласно логике развития региональной сакральной системы), либо он осознанно опускал все чудесные события, поскольку они не вписывались в его замысел. Последующие эпизоды жизнеописания Стефана совпадают с этапами возрастания его социокультурного статуса церковного деятеля: служка, послушник, инок, дьякон, пресвитер, епископ. Описание детства святителя в Житии совершенно деиндивидуализированно. Согласно представлениям своего времени, Епифаний не считал детские годы самоценными. Сами по себе они были лишены какого-либо смысла, чем раньше человек вступит на путь сознательного развития, тем лучше. Поэтому Стефан-ребенок полностью поглощен житийным клише, будучи изображен как маленький взрослый. Он чуждается сверстников и их игр, ранно задумывается о смысле человеческого существования, обращается к чтению книг, становится канонархом и чтецом в соборной церкви. Последнее утверждение исторически вероятно, поскольку отец Стефана Симеон был священником в устюжском богородичном соборе. Правдоподобна и мотивировка первого самостоятельного поступка святителя: разочаровавшись в брености мира, он уходит в монастырь Григория Богослова в Ростове потому, что «книги многи бяху ту доволны суща ему почитаниа ради»1. Действительно, для юноши, прочитавшего все имеющиеся в провинциальном Устюге книги и стремившегося к большим знаниям имелся в то время только один прямой путь. Поступление в епископский монастырь в столице княжества открывало ему доступ к библиотеке и давало хороших учителей. С ростовским Григорьевским затвором в те годы на Руси могла соперничать в интеллектуальном плане только Киево-Печерская лавра, но она была далеко, да и стремнина духовно-культурного подъема проходила уже через северо-восточные земли. По вехам социально-церковного подъема Стефана Епифаний расставляет конкретных людей, оформлявших это движение согласно каноническим правилам и специфическим обычаям того времени. Историческая значимость этих персонажей неуклонно возрастает по мере того, как Стефан продвигается по иерархической лестнице. Его постриг в монахи осуществляет, неизвестный по другим источникам, игумен Григорьевского Затвора, старец Максим Калина при епископе Парфении. Указание на старчество в данном случае вовсе не обязательно связано с возрастом, скорее это обозначение духовного статуса инока2. Упоминание имени ростовского епископа также немаловажно, поскольку монастырь находился под его патронажем и, вероятно, под непосредственным владычным контролем. Некоторые ученые выказывали сомнение в историчности Парфения, так как его имя отсутствует в перечне епископов ставленных митрополитом Алексием. Однако список ростовских епископов, составленный в XV веке, содержит это имя: Парфений стоит в нем тридцать первым, между умершим в 1365 году Петром и Арсением3. Фигура епископа Арсения, поставившего Стефана в диаконы, также не отличается исторической четкостью. Источники называют его князем. Согласно позднейшим свидетельствам он был связан с Устюгом4. Однако неясно, к какой линии ростовских князей он принадлежал и кто был его отцом. Тот факт, что владыка сам решил возвести инока в низший священнический сан, свидетельствует о достижении Стефаном к этотому моменту определенного положения в Григорьевском затворе. Возможно, Арсений покровительствовал земляку, как это предполагают некоторые исследователи1. Указаний на то, что Стефаном интересовался, в последний период своей жизни, митрополит Алексий, а тем более сам приуготовлял его к миссии, как хотелось бы некоторым церковноориентированным авторам2, ни в Житии, ни в других источниках нет. Следующее продвижение Стефана произошло сразу после смерти Алексия, при его преемнике-противнике. Следовательно, либо митрополит ничего не знал о творчестве и планах Стефана, либо он их не одобрил. Последнее представляется весьма вероятным, если учитывать хронографию событий. Отношения Стефана с наместником митрополичьего престола архимандритом Михаилом (Митяем) остаются неясными. Епифаний отметил, что тот отдал распоряжение епископу Герасиму Коломенскому посвятить Стефана в сан пресвитера. Это событие четко отделено от последующих. Вероятно, Стефан посетил Москву вместе с ростовским епископом (например, во время владычного собора весной 1379 г.) и предоставил Митяю какие-то свои труды, оцененные тем как книжником. Познакомившись при этом с епископом Герасимом, Стефан решил обратиться именно к нему за благословлением, уже после отбытия Митяя с посольством в Константинополь. Епифаний высоко оценивает в Житии Герасима Коломенского, дав ему (единственному из церковных иерархов!) слово. Здесь можно увидеть и агиографическое клише, поскольку благословление на подвижничество считалось одним из центральных моментов в жизни героя. Однако нельзя исключать и возможность того, что Герасим действительно был незаурядным человеком, сумевшим по достоинству оценить предложенный ему замысел. Во всяком случае, он был лучшей из возможных кандидатур, поскольку ни Митяй, ни Пимен не соответствовали высоким требованиям духовного наставника. Некоторые историки упрекали Епифания за то, что он не упомянул, в связи с началом миссии, факт получения Стефаном охранных грамот от московских церковных и светских властителей3. Следует отметить, что сами эти грамоты являются, скорее всего, плодом вымысла позднейших авторов. Во всяком случае, ни одного исторического доказательства их существования нет. Следущее возвышение Стефана – возведение его в епископский сан – было результатом признания им содеянного. Митрополит Пимен и великий князь Дмитрий Донской лишь социокультурно оформили то положение, которое он создал себе сам. Выстраиваимые в связи с этим событием цитаты и оценки являются признанием свершений Стефана. Никаких же наставлений в его адрес Епифаний уже не приводит, вероятно потому, что теперь источником всех поучений становится сам святитель Перми: духовно он оказывается выше глав официальных иерархий. Агиограф дает понять, что вокруг назначения нового епископа шла борьба с использованием посулов и подарков, обычных в окружении корыстолюбивого Пимена. Епифаний даже выражает свое удивление победой Стефана, который, по его мнению, активного участия в этой борьбе не принял1. Встречи с некоторыми историческими персонажами, описание которых могло бы подчеркнуть значимость событий жизни Стефана, в Житии не упомянуты. В нем нет прямых свидетельств об общении епископа Перми с архиепископом Новгорода Великого Алексием, в итоге которого было создано Поучение против стригольников и прекращены нападения новгородцев на пермские земли. Мистическое общение на расстоянии с игуменом Сергием Радонежским описано Епифанием лишь в его же житии, созданном намного позднее Жития2. С чем связано игнорирование этого важного для средневекового сознания события не вполне ясно. Вероятно, что отношения между Троицким игуменом и Пермским епископом были не так просты, как это кажется на первый взгляд. Оба они выступали вождями христианизации страны и сакрального освоения Севера, но их учения и практики были не вполне идентичны3. Потребовалось время и интеллектуальное освоение их наследия последователями (среди которых ведущее место занимает Епифаний Премудрый), чтобы синтезировать созданное двумя подвижниками в рамках единой православной традиции. Последней крупной исторической фигурой, введенной Епифанием для обозначения вех жизненного пути Стефана, был митрополит Киприан. Отметить признание им свершений пермского епископа было необходимо, поскольку распоряжения, сделанные в последние годы правления Пимена, были объявлены незаконными после лишения его сана и отлучения от церкви1. Поставление Стефана в епископы формально в этот ряд не попадало, но наладить отношения с новым митрополитом он был должен. Агиограф избегает здесь каких-либо подробностей, хотя о таких событиях, как участие Стефана в соборе, сместившем епископа Тверского Евфимия Висленя, он должен был знать. Киприан был личностью, способной оценить содеянное в Перми, но его внимание, занятое проблемой восстановления единства митрополии, было отвлечено на юг. Завершающим событием жизни Стефана, произошедшим в Москве, стала его смерть. Киприана в этот момент в столице не было, и Стефану воздали не столько церковные, сколько княжеские почести, похоронив его в усыпальнице членов великокняжеской семьи, в кремлевской церкви Спаса на Бору. Митрополит, вероятно, распорядился бы по-другому, но и он вряд ли бы позволил отвезти прах святителя в Пермь. Дать распоряжение о похоронах такого уровня мог только великий князь Василий I Дмитриевич, не попавший на страницы Жития. Светская власть поспешила присвоить себе тело прославленного при жизни подвижника, возвысив простого поповского сына из краеземельного Устюга до уровня самого знатного рода Руси. Возможно при этом учитывался и политический статус Стефана, как правителя отдельной земли. 2. История деяний Стефана Пермского Линия свершений Стефана незаметно начинает отделяться от истории жизни во время его пребывания в ростовском монастыре. Интеллектуальный труд средневекового монаха нередко мало заметен современному человеку в силу своей выраженности в таких культурных формах, которые сегодня принято считать не авторскими. На восемьдесят процентов эта деятельность воплощалась в компиляциях, пересказах, переводах, комментариях уже существующих текстов. Стефан выделился из ряда пишущих собратьев благодаря созданию новой системы письма и переводов на новый язык, бывший до того бесписьменным. Эти его деяния, безусловно значимые на оценочной шкале современной культуры, в XIV в. рассматривались как создание средства для проведения христианизации, причем средства вовсе не обязательного. Епифаний очень глухо и невнятно говорит о разногласиях, возникших в церковных кругах при оценке свершений Стефана. Его противники отрицали, прежде всего, необходимость создания новой письменности за сто с небольшим лет до конца света. Возможно, как упоминалось выше, среди них был и митрополит Алексий. Для реализации своего замысла Стефан воспользовался периодом распри в русской церкви, начавшимся после смерти Алексия. Получение благословения от высшего иерарха русской церкви давало никому не известному монаху защиту и необходимую свободу действий. От Стефана зависело к кому обратиться за этим благословением. Из возможных претендентов он выбрал самого неамбициозного и нейтрального, уклонившись тем самым от участия во внутрицерковной борьбе. Одобрение крещения Перми Герасимом Коломенским стало тем рубежом, на котором совершился переход от интеллектуально-книжной деятельности к просветительской. Обращение коми в христианство описано Епифанием правдоподобно, но обобщенными выражениями, с редкой детализацией конкретных действий Стефана, его противников и союзников. Большинство этих поступков возвышено до уровня символических жестов. Образ действий, помогший Стефану удержать ситуацию на грани, отделяющей пассивное недовольство язычников вторжением святителя в их жизнь от активных насильственных действий, при достижении им весьма внушительных результатов, хорошо показан Епифанием в эпизоде сожжения пермского святилища. Выбрав момент, когда ему никто не мог помешать, Стефан один отправляется к особо почитаемому язычниками капищу, разоряет и поджигает его. Эта половина поступка характеризует миссионера как рационального, планомерно действующего человека, решительного и жесткого. Однако вторая половина этого действия показывает Стефана совсем с другой стороны: предав огню идолов, он не пытается ни скрыться, ни объявить о своем торжестве, но, опустившись тут же на колени, предается молитве1. Переложив дальнейшую ответственность за происходящее на Бога, святитель приводил собравшихся на пожар пермян в недоумение, не позволявшее им совершить насилие. Фактически они также предоставляли действовать своим богам, истолковывая их пассивность как бессилие. Кульминацией крещения Перми в Житии становятся прения с языческим жрецом Памом-Сотником. Как и другие описанные события, это сочетает в себе правдоподобную основу и книжные стереотипные формы, посредством которых автор встраивал произошедшее в православную мировоззренческую систему. Первая часть имени волхва образована за счет превращения названия сакрального правителя коми в имя собственное1. Вероятно, Пам был верховным жрецом коми-зырян или только вычегодских коми, но, возможно, Епифаний объединил вместе несколько эпизодов столкновения Стефана с предводителями язычников. Вторая часть имени, также представляющая собой обобщение, указывает на административные функции персонажа, которые он исполнял, вероятно, по согласию с русскими. Скорее всего, Пам представлял коми во взаимоотношениях с Новгородом, отвечая за распределение повиностей и общий сбор пушного выхода. И русичам, и коми было удобно иметь человека, организующего их взаимоотношения: для первых это упрощало дело, а вторых отчасти защищало от несистематизированных грабежей. Авторитет священнослужителя, вероятно, давал возможность Паму выступать в качестве судьи, при разборе споров между поселениями и родами коми. Словесный спор между Стефаном и Памом, частично правдоподобный, перерастает в рассказе Епифания в испытание огнем и водой, мифологичное и ритуальное. В связи с этим, позднейшие исследователи были склонны приписывать инициативу проведения этого состязания только Паму. Историчность данного события весьма вероятна, несмотря на осуществление его на грани чуда. Епифаний беседовал с очевидцами крещения Перми, кроме того, он не сообщает ничего такого, что не могло бы произойти. Некоторым церковным историкам такой подход показался недостаточно трансцедентальным, слишком рациональным, и они изменили описание событий, придав им характер изображения чуда: «кудесникъ же еще далече огня не мог стерпети, а св. Стефан безъ вреда приближися ко огню, такоже съ нимъ и въ воде бысть»2. В картинах мира обоих соперников, согласившихся на этот вид противоборства, можно предполагать наличие представлений, оправдывающих его проведение, делавших этот агон осмысленным и значимым. Для Стефана данный вид схватки мог выглядеть как «божий суд», убежденность в ценности которого укореняется в русском культурно-общественном сознании как раз в этот период3. Несмотря на то, что церковь официально неодобряла этот обычай, в ситуации противостояния языческому миру ристалище перед ликом Всевышнего обретало оправдание и высший смысл, поскольку было выяснением отношений не между людьми, но между эпохами, верами, мировоззрениями. Не имея права, как инок, брать в руки оружие и производить насилие, Стефан организует допустимое для себя состязание в самопожертвовании, выступая последователем апостолов-мучеников и самого Христа. Для Пама и зрителей, которые были язычниками или вчерашними идолопоклониками, все выглядело по-иному. Состязание представлялось им столкновением разных богов и, служащих им, могущественных колдунов. Заключительные высказывания Пама, признающего свое поражение, очень близки по смыслу коми народным преданиям, повествующим о состязаниях между колдунами. Пам утверждает, что Стефан победил благодаря особо мощным заклинаниям, которые он узнал от своего отца. Одна эта фраза придает историчность всему эпизоду, поскольку Епифаний придумать ее не мог, существуя в ином мировоззренческом континууме. Следует также предположить, что каждая из противоборствующих сторон предложила свой вид состязания. Первый из них (испытание огнем) был, вероятно, выбран Стефаном. Огонь был его стихией, посредством которой он сокрушал в Житии идолов и уничтожал капища, а в народных преданиях побеждал некоторых тунов-колдунов (Мелейку, Кыску)1. Связь первого агона с христианской культурой объясняет также, почему Пам настаивал на проведении второго состязания. Вода была традиционной стихией коми – обладателей сакральных знаний. В народных преданиях некоторым из них приписывались способности преодоления под водой огромных расстояний и управления водным миром2. Есть предания, описывающие состязания ведунов, подобные тому, о котором рассказывается в Житии. Иногда в них участвует и мифологизированный Стефан. Проиграв в обеих стихиях (в чужой и в своей), Пам ожидал смерти, в соответствии со своими представлениями о должном развитии событий. Того же требовали зрители, признавшие полную победу Стефана. Здесь уже заметно расхождение между представителями разных культур, поскольку христианин не позволяет пролить кровь поверженного врага, но изгоняет его за пределы крещеной земли, в край, который казался ему границей мира. Победа над Памом завершает первый этап христианизации Перми, обозначив обретение Стефаном религиозной и административной власти над населением бассейна реки Вычегда. В этот момент возникает необходимость в закреплении содеянного в рамках христианской и русской социокультурных систем, что вызвало поездку святителя в Москву и создание Пермской епархии русской митрополии. Последний период деятельности Стефана связан с организацией и управлением им новой епархии. Епифаний и здесь уходит от конкретики, от исторических подробностей, оставляя практически без внимания взаимоотношения пермского владыки с митрополией и соседями Перми. В Житии описывается, в основном, внутренняя работа епископа по обустройству своих владений. Епифаний дает понять, что труды Стефана выходили за рамки обязанностей обычного церковного иерарха Руси того времени. Стефан вынужден защищать свой край от вторжений извне, обеспечивать его хлебом, продолжать миссионерскую деятельность. Эти обязанности (и обозначенное ими положение первого Пермского епископа) сопоставимы только с теми, которые исполнял глава Новгородской епархии, бывший, в то же время, фактическим главой правительства Новгорода Великого. Он основывает монастыри, занимается строительством, организует школы, формирует клир. Он продолжает заниматься переводами и перепиской книг, пишет иконы. Подобные занятия не были необычными для церковных иерархов того времени. Считалось, что даже обычное механическое копирование текста является богоугодным делом, возвышающим того, кто им занимается. Известно, что митрополит Киприан не только сочинял свои произведения, но и просто переписывал некоторые из сочинений церковных учителей1. В XIV веке, как и в предшествующие столетия, многие православные подвижники, заняв высокие места в церковной иерархии, продолжали вести аскетический и трудовой образ жизни, отказываясь от стяжательства и высокомерного отдаления от своей паствы. В полной мере это относится и к Стефану, посвятившему последний отрезок своей жизни трудам на благо обращенного им народа. Пермский святитель был далек от мысли закрепить свое имя в истории2. Многое из созданного им растворилось в реке времени, утратило авторскую подпись, обретя анонимность, но не исчезло бесследно, повлияв на формирование культуры и северного Приуралья и всей России. Особую страницу деяний Стефана Пермского представляет его борьба против ересей. Уже в качестве епископа ему пришлось столкнуться с двумя очень разными формами неортодоксальной религиозности: книжным городским учением стригольников и едва возникшим двоеверием коми. Впрочем, для него, вероятно, эти виды ересей не так сильно отличались друг от друга, как для нас. Интеллектуальное столкновение со стригольниками не получило отражения в Житии, возможно, Епифаний про него не знал. Стефан выступил против них во время поездки в Новгород Великий, о которой агиограф вообще умалчивает. Поучение Стефана могло быть своего рода платой за признание Новгородом независимости Пермской епархии. Новгородский архиепископ Алексий не был книжником и, хотя борьба против стригольников началась именно при нем, не оставил разоблачающих ересь сочинений. Это даже дало повод некоторым современным историкам заподозрить его в симпатии к стригольникам, а то и в принадлежности к ним1. Не следует забывать, что учение стригольников было направлено против церковной иерархии, и, прежде всего, против архиепископа. Скорее всего, Алексий просто не обладал достаточными знаниями и умениями, чтобы опровергнуть еретиков. Поэтому он был вынужден обращаться за помощью к другим владыкам. Известны два поучения против стригольников2. Первое было отправлено в Новгород патриархом Нилом с архиепископом Дионисием Суздальским. Оно явно опирается на пересказы слухов и ничего существенного о самой ереси не сообщает. Поучение Стефана Пермского является едва ли не единственным дошедшим до современности его сочинением. Сомнения, высказанные некоторыми исследователями, в авторской принадлежности этого Поучения на основании его неканонической адресованности3 не учитывают сложность внутрицерковной обстановки того времени. При слабом митрополите Пимене церковные иерархи могли себе позволить вмешиваться в дела неподвластных им епархий, и даже считать это своим долгом. Тем более что в данном случае о вмешательстве просил сам новгородский владыка. Нельзя исключить, что Поучение было связано со стремлением Стефана доказать ортодоксальность собственного учения, чего от него могли также потребовать в Новгороде. Между Поучением и Житием есть определенные смысловые параллели, которые до сих пор исследователями игнорировались. Обрушиваясь с критикой на стригольников, Стефан обвиняет их в возврате к доисторическому своеволию Адама, отведавшего плода с древа разумного, и противопоставляет ему исторический авторитет церкви, сохраняющей право на хранение истины, несмотря на греховность отдельных своих служителей. Подобным образом Епифаний противопоставляет ветхозаветного Пама и новозаветного, существующего в истории, Стефана. Талантливое выступление против еретиков естественно в устах человека, боровшегося за новое единство православного мира. Организационной основой этой целостности была церковь, раскол которой неминуемо влек за собой распад страны. Поэтому ни о каком свободомыслии, выходящем за рамки ортодоксии для Стефана речи идти не могло. Двоеверие в собственной епархии должно было причинить Стефану гораздо больше неприятностей, чем новгородская ересь. В предсмертных поучениях, приведенных в Житии, пермский епископ неустанно предостерегает свою паству от возврата к старым верованиям и впадения в ересь. Искорененное как официальный культ, язычество дало новые ростки в бытовой культуре, прорастая из повседневной демонологии и в сферу христианского культа. Сам этот феномен был хорошо знаком в русской церкви, на протяжении всех столетий ее существования. Известны сочинения направленные против неоязычества1, к которому были причастны даже некоторые священнослужители. Возможно, Стефан расчитывал избежать подобных последствий при правильно организованном крещении нового народа, но эти надежды не оправдались. Даже побуждение новообращенных коми самим контролировать друг друга не могло искоренить народные верования. Как всякий крупный преобразователь социокультурных систем, Стефан Пермский должен был однажды обнаружить несоответствие результатов своих трудов идеальным замыслам. 3. История идей Стефана Пермского Центром, вокруг которого выстраивалась система действий и поступков Стефана, было его учение, мало привлекавшее внимание исследователей вплоть до сегодняшнего дня. Концепция, которой руководствовался Стефан, не была конституирована в виде отдельных сочинений при его жизни. Стефановское учение может быть выявлено как целое только в результате реконструкции, на основании изучения трех видов текстов православной культуры. Единственным относительно целостным представлением этого учения является Житие. Есть основания говорить об изоморфности идей, излагаемых Епифанием, концепции персонажа Жития. Споря со Стефаном в молодые годы, агиограф был, вероятно, его оппонентом. Однако, к началу работы над Житием, он уже полностью признал правоту Стефана, взяв на себя труд описать его жизнь, изложить учение, защитить его от нападок противников. Отношение Епифания к творениям талантливых современников и метод работы с ними хорошо расскрывает его письмо к Кириллу Тверскому, в котором рассказывается о знакомстве с Феофаном Греком. Агиограф сообщает, что по его просьбе знаменитый иконописец сделал рисунок, символически изображающий собор св. Софии в Константинополе. Епифаний четыре раза скопировал это изображение в переписанное им Евангелие, а так же предложил его в качестве образца другим иконописцам1. Не претендуя, как и большинство средневековых авторов, на творческую самостоятельность и оригинальность, Епифаний выбирал в культуре своего времени лучшие образы, идеи, произведения, «присваивал» их себе с тем, чтобы представить другим. Творец жизнеописаний самых выдающихся подвижников своего времени, он осознавал необходимость сохранить для потомков то, что не было закреплено в культуре самими персонажами житий. Это свидетельствует о высокой степени развития исторического самосознания агиографа. Приступая к жизнеописанию, он, по-видимому, во многом отождествлял себя с его героем. Отчасти именно этим объясняется несходство житий Стефана Пермского и Сергия Радонежского, хотя при их сравнении нельзя забывать про позднейшие переделки последнего. Активно-планомерный, рационально-целеустремленный, интеллектуально-религиозный Стефан, сильно отличается от созерцательно-мистического, отрешенно-молитвенного Сергия, хотя каждый из них представлен Епифанием как мощная и независимая творческая личность. Излагаемое агиографом учение Стефана Пермского исторично и динамично, в отличие от, представленного на границе потусторонего, мистического учения Сергия Радонежского. Стефановская концепция вырастает у Епифания из истории развития мировой и православной культуры, конституируясь как ее часть. Соответственно, реконструкция этого учения должна опираться на историю христианизации стран, народов и возникновения систем письменности, отчасти изложенную в Житии, но во многом выходящую за его пределы. К третьему виду памятников, на которые следует опираться при реконструкции стефановско-епифаниевского учения, относятся произведения культуры Руси XIV столетия, прежде всего, непосредственно связанные с именем Стефана Пермского. К этому кругу принадлежат стефановская азбука, сохранившиеся переводы, иконы, Поучение против стригольников). 3.1. История апостольских деяний История свершений Стефана Пермского прирастает в Житии рядом предысторий, по отношению к которым, она выступает одновременно и продолжением, и параллелью-аналогом, и развитием, содержащихся в них идей. С точки зрения христианского мировидения, Стефан является последователем всех создателей и распространителей этой религии, начиная с Христа, который воплощает идею центра, но и его образ встроен в мировую историю, и существует в системе провиденциальной предназначенности. Соответственно, предсказания ветхозаветных пророков относятся к Стефану в той же степени, что и к любому апостолу, и почти в той же, что и к самому Иисусу. Епифаний творчески выстраивает библейские цитаты, соответствующие учению Стефана, иногда допуская вольности при их пересказе, но всегда сохраняя верность духу ортодоксального христианского учения в целом. Выстраивая перечень наиболее известных апостолов, агиограф приуготовляет место в их ряду для Стефана, как и место для Перми среди посещенных ими земель. Универсальность апостольских действий не позволяет говорить об их индивидуальной окрашенности, кроме одного случая. Речь идет об истории апостола Павла, поставленного Епифанием на последнее место в апостольском перечне, и особо выделенного на протяжении всего Жития. Послания Павла цитируются агиографом десятки раз, имя его упоминается не менее десяти раз. Центральная роль идей и образа этого апостола в Житии объясняется не только численным преобладанием его посланий в Новом завете. Избрание Павла образцом для Стефана связано и с тем, что он (единственный из главных апостолов!) не знал Христа при его жизни. История обращения Саула, трижды повторенная в Деяниях апостолов, недвусмысленно указывала, что каждый из людей может быть призван к миссионерскому служению и приближен к Богу, вне зависимости от своего места в иерархии. Кроме того, идеи, которыми руководствовался Павел в своем подвижничестве, были особо близки стефановскому учению. Именно Павел начал решительно преодолевать культурную ограниченность еврейских первохристианских сообществ, выводя новую религию за пределы диаспоры, последовательно проводя в жизнь принцип «нет ни эллина, ни иудея». Закрепившееся за Павлом прозвище «апостол язычников», подтверждает, что именно он был создателем «технологий» обращения в христианство представителей разных народов Римской империи. Характерно, что знание языков этих этносов, апостол должен был приобрести самостоятельно, интеллектуальным трудом, поскольку его еще не было среди христиан в момент сошествия на апостолов Святого Духа. Все это сделало Павла идеальным прототипом Стефана, тем более очевидно, что среди других апостолов он в наибольшей степени личностно конкретизирован1. Среди Отцов и Учителей церкви Епифаний особо выделяет Григория Богослова, сочинения которого были популярны в монашеской культуре на Руси XIV века в связи с распространением исихастских идей и развитием учения Троицы. Произведенное иноками Троицкой обители Сергия Радонежского соединение в системе праздничного сакрального символизма образов Троицы и Сошествия Святого Духа, было идеологически близко исихастскому учению о Фаворском свете2. Творчество Епифания стало одним из звеньев, позволивших связать в русской культуре ветхозаветные и новозаветные традиции с современностью. Заново открывая и переживая актуальность библейской истории, русский человек XIV столетия увидел в своих современниках, Сергии и Стефане, ее непосредственных продолжателей, разглядел в них фигуры вселенского масштаба. Наиболее близким по времени и образу действий предшественником Стефана в православной истории является Константин (Кирилл) Философ, просветитель славян. По отношению к нему Епифаний решает другую задачу: в отличие от первоапостолов, Константин предстает в Житии не столько сакральным авторитетом, сколько ровней Стефана. Более того, кое в чем, пермский епископ, по мнению агиографа, даже превзошел своего непосредственного предшественника. Истории их деяний выстраиваются параллельно друг другу, как равноправные и взаимнодополняющие. Прямое сравнение потребовалось автору Жития лишь, когда речь заходит об истории письменности. Историчность произведения Епифания проявляется в данном случае в том, что он осознает уникальность деяний и личности Стефана для русской религиозной культурной традиции. Появление своего Философа, обратившего свои знания и таланты на обращение язычников, преобразует не только Пермь, но и Русь, которая возвышается в православном мире, как новый центр воплощения божественного Промысла, как пространство реализации актуальной Истории. 3.2. История письменности Связь миссии Стефана с кирилло-мефодиевской традицией более всего проявляется в акте создания новой письменности и начале, при ее посредстве активной переводческой деятельности. Сопоставляя эти культурные события, Епифаний не ограничивается простым сравнением славянской и пермской азбук. Подобно тому, как он вводит деяния Стефана в контекст процесса вселенского распространения христианства, он встраивает историю возникновения книжной культуры коми в мировую историю письменности. Метод соединения малой и большой историй Епифаний заимствует в сочинении болгарского автора XI–XII вв. Черноризца Храбра «О письменах». Этот мыслитель, о личности которого ничего не известно, очевидно принадлежал к последователям славянских просветителей. В своем небольшом трактате, написанном в полемической манере, Храбр не только доказывает равенство славянской письменности системам письма трех «священных» языков (еврейского, греческого и латинского), но и утверждает ее превосходство, в силу возникновения в христианской культуре1. Вслед за болгарским автором, Епифаний обращается к распространенным в средние века представлениям об истории формирования письменности. Для него несомненным фактом является связь возникновения первой письменности с Востоком, с библейской историей. К тексту Храбра руссий агиограф добавляет подробности, в чем тоже можно видеть стремление к исторической точности. Так непосредственным создателем еврейской первоазбуки он называет Сифа, что позволяет ему создать связь с послепотопной историей народов. Интересно, что к названным Храбром первым буквам еврейской и греческой азбук, Епифаний добавляет наименования первых знаков сирийского и югорского (венгерского) алфавитов. От первого из них произошло значительное количество древних систем письма Евразии. Возможно, именно эту традицию имел в виду Стефан, создавая свою азбуку, тем более, что Храбр считает сирийский первым человеческим языком, на котором говорил Адам. Современные исследования выявили, в частности, связь стефановской азбуки с древнетюркским алфавитом1, который также произошел от сирийского. Предположение о возможности существования древней коми письменности, которую заимствовал в почти готовом виде Стефан, исторически менее обосновано, чем версия Епифания. Письменная культура требует для своего существования определенных социокультурных условий, которых в Коми крае в средние века не было. Более вероятным является получение Стефаном знаний о восточных системах письма во время своего обучения в Устюге и Ростове. Житие Константина (Кирилла) прямо сообщает о том, что этот подвижник занимался сбором информации о различных системах письма, в том числе еврейской, самаритянской, русской ()2. Агиограф связывает это с поездкой Константина в Хазарию, в которой в ходу был тюркский алфавит. Вероятно, что составленные просветителем славян и другими греческими учеными описания различных систем письма имели ограниченное хождение в православном мире. Соответственно, Стефан мог познакомиться с ними в Григорьевском затворе. Другим возможным источником информации для него могли стать приезжие из Сарая и Булгара, поскольку эти города также были местами пересечений влияний различных культурных наследий Востока. Наиболее подробно Епифаний, как и Черноризец Храбр, рассматривает греческий алфавит, прослеживая его развитие буквально по буквам. Тем самым обозначается ключевая роль этой системы письма для православной культуры, демонстрируется эллинофильская ориентация русской образованной элиты XIV века. Не случайно, что Епифаний связывает создание пермской азбуки со знанием Стефаном древнегреческого и разговорного греческого языков. В то же время, логика выстраивания полемики требует и от болгарского, и от русского авторов подвергнуть сомнению качество греческого алфавита, составленного многими язычниками на протяжении многих столетий. Здесь длительности, стихийности и коллективности развития языческой истории противопоставляется быстрота, продуманность и личностность истории христианской, события которой мотивированы божественным присутствием. Однако, если в житии Константина агиограф прямо говорит про чудесное озарение, в результате которого родилась славянская азубука, то в Житии упор сделан на личностный выбор и труд Стефана, который создает письменность без приказа сверху, а его связь с Богом имеет интимный, скрытый от взглядов из вне, характер. Подчеркивая более высокую значимость пермской азбуки по сравнению с предшествующими (в том числе и славянской), Епифаний говорит не только о святости Стефана, но и его индивидуальной избранности: он все сделал один, составил азбуку, перевел книги, крестил коми и т.д. Все сделанное представлено как результат волеизъявления самого Стефана, выведенного за рамки социальной, политической, а отчасти и церковной систем, исполняющего непосредствено волю самого Бога. В результате история пермской письменности обретает личностное качество, выделяющее ее среди предшествующих историй и определяющее ее превосходство над ними. 3.3. История народов История языков, земель, стран в Житии начинается с послепотопного времени и продолжается до смерти Стефана. Епифаний создал самую разработанную историю народов в культуре средневековой Руси. Так же, как описание племен в Повести временных лет обозначало конституирование объединившей их древней Руси, епифаниевское сочинение отметило начало становления полиэтнической России. Фактически Стефан и Епифаний разработали первую этнологическую концепцию страны1. История родов, возникших как потомство сыновей Ноя, Епифания (в отличие от авторов «Повести временных лет» или «Задонщины») интересует мало. Возможно, он даже сомневается к какому роду следует отнести пермян: по северному месту своего расселения они должны быть отнесены к потомкам Иафета, а по устойчивой склонности к идолопоклонству – к наследникам Хама2. Впрочем, эта проблема не слишком заботила агиографа. Главным событием библейской мировой истории, с которого началось подлиное развитие языков (народов), он считает не Потоп, а Вавилонское столпотворение, рассматривающееся как второе (коллективное) грехопадение. Попытка создания одним народом с единым языком грандиозной цивилизации была расценена свыше как греховная и пресечена. Разбив человечество на семьдесят частей (на 72 по мнению Епифания), Бог наделил каждую из них не только своим языком, но и особой сущностью, и особой ролью в истории, дав, вероятно, каждому народу своего ангела-хранителя1. По мнению Епифания, количество народов со времен столпотворения осталось неизменным, но их пути существенно разошлись. Языки расселились по сторонам света, обретя каждый свою землю, а по ней и свое имя. Некоторые из народов обрели письменность или другие знания и умения, привнеся свой вклад в общечеловеческую культуру. Главным рубежом, обозначившим качественное различие языков и земель в историческом движении, стала миссия Христа, открывшая возможность выбора дальнейшей судьбы. Принявшие христианство народы выдвинулись на первые роли, а отвергнувшие его языки лишились божественной поддержки, хотя эта ситуация не является однозначной и неизменной. Отринувшие Христа евреи в результате лишились своей богоизбранности. Отныне это качество может обрести любой народ, или сразу несколько языков и земель, обретающих в этом случае духовное единство. Такая высшая целостность характерна для православного мира, или, вернее, должна быть достигнута им в идеале. Обретение единства христианских народов не означает возврата к вавилонской ситуации и стиранию различий между ними. Символом нового единства становится Троица, обозначающая нераздельное неслияние, в рамках которого каждая часть обладает личностной самостоятельностью, собственным смыслом и предназначеностью. Множественность народов в христианской культуре была персонифицирована множеством апостолов, заговорившим на разных языках в результате сошествия на них Святого Духа. Это событие может считаться антитезой Вавилонского столпотворения. Апостолы получили возможность донести универсальное Слово до каждого народа на его языке, что подразумевало сохранение народами их культурных различий, при формировании общего сверхкультурного уровня единства. Множественность народов закреплялась в христианстве не только на семиотическом, но и на пространственном уровне, поскольку каждая земля получала своего, посетившего ее апостола. Связь земли-страны с живым носителем божественного Слова была особо важна в плане организации мифологического сознания. Даже в странах, которые первые апостолы не посещали, создавались легенды об их пребывании на этой земле. К ним относится славянское предание о путешествии апостола Андрея, попавшее в Повесть временных лет. Для христианских земель апостолы заменяют языческих богов и героев, выступая не только распространителями новой веры, но и создателями стран, предопределителями их будущего. Все последующие крестители стран и народов получают титул равноапостольных, что дает им право претендовать на акт творения. Епифаний перевернул описанную выше ситуацию, обозначая переход от мифологического мышления к историческому. Объявляя и доказывая, что все апостолы обошли стороной Пермскую землю, он выделяет ее как особое пространство, призванное сыграть свою специфическую роль в божественной драме. Повторяя рефреном, относительно каждого апостола, утверждение отсутствия его присутствия в коми земле, Епифаний создает представление о недореализованности их предназначения, неоконченности их пути, незавершенности их дел. Соответственно и Стефан Пермский, призванный доделать, завершить, докончить, является новым апостолом, обретшим девственную почву для своих деяний. Епифаний не отрицает наличие у пермян дохристианской истории, но в плане развития их мировоззрения и в высшем провиденциальном смысле эта история заканчивается Вавилонским столпотворением. Пермь в Житии предстает языкомземлей не только обойденной стороной апостолами, но и сохранившая изначальное ветхозаветное качество, не изменившаяся с момента своего возникновения. На это особое качество Перми Епифаний указывает и характеризуя исторические знания ее жителей (им известны истории сотворения мира, грехопадения Адама, разделения языков, но не дальше), и даже вкладывая в уста Стефана ругательства, обличающие Пама: «О, прелестниче и развращенью началниче, вавилонское семя, халдейский род, хананейское племя, тмы темныя помраченое чадо, пентаполиевъ сын, египетскиа прелестныя тмы внуче и разрушенаго столпотворенья правнуче!»1. Столкновение между священнослужителем и волхвом оказывается космологическим спором между вождем ветхозаветного человечества, хранителем изначальной мудрости, и посланцем новозаветного Логоса, носителем христианского мессианского знания. Их агон возвышает хронотоп, в котором происходит, до уровня вечности, но он же обозначает путь исторического движения человечества, русского и коми народов. Отправляясь в пермскую землю, Стефан совершает путешествие во времени назад в прошлое с тем, чтобы преобразовать его в будущее, представляя то и другое с центральной вневременной позиции христианской вечности. Прыжок, который совершает у Епифания Пермь, прорвавшаяся от послевавилонского состояния сразу к вершине христианской просвещенной цивилизации, очень напоминает скачки из марксистского учебника: от родового строя к феодальному, или от раннеклассового общества к социализму. В обоих схемах частичная мифологизация развития народов не мешает осуществлению общеисторического подхода к рассмотрению их пути. Народ (языкземля) у Епифания не представляет собой константного образования. Историчность его существования подтверждается возможностью развития: совершенствования или деградирования. Истоки такого взгляда на развитие этносов можно найти и в Библии, и в православной византийско-русской исторической традиции. Возникнув в результате вмешательства Бога в вавилонский процесс, пермяне были «отложены» в свой глухой северный край до времени, не получив своей исторической задачи, в отличие от некоторых других языческих народов, характеристики которых Епифаний приводит вслед за Черноризцем Храбром. Не приняв участия в создании послевавилонских цивилизаций, пермяне сохранили (или обрели) некие качества, которые могут быть востребованы обновляемым человечеством на данном историческом этапе. Принятие Слова от апостола Стефана доказывает способность коми быстро объединиться с другими христианскими народами, придав их цивилизации новое качество. Важно отметить амбивалентность образа Пама-Сотника, предстающего в Житии не только закоренелым язычником, но и мудрым старцем, формулирующим очень важные идеи. Критикуя политику и образ жизни московской знати, Пам противопоставляет им позитивные характеристики жизни своего народа, неиспорченного стремлением к наживе и власти. Преобразованный христианским вероучением, перешагнувший из тьмы безвременья на исторический свет под управление праведного епископа, пермский этнос способен обрести то совершенство, которого недостает другим христианским народам, став для них образцом. Способом обретения высшего просвещенного состояния становится для пермян принятие своего апостола, а от него – письменности, книжности и христианской веры. Епифаний показывает как то, что другие народы получали и создавали частями, на протяжении многих столетий, коми обретают сразу, в готовом виде и целиком. Возникающее в предверии Страшного суда единство христианского мира, осмысляется Епифанием как единство Руси и Перми, заключивших равноправный союз перед Богом, при сохранении своих культурных особенностей. Символом этого союза стало, описанное в житии Сергия Радонежского молитвенное общение двух подвижников, ставшее основой ежетрапезного обращения троицких монахов с приветствием к своим братьям на Севере. В идейном плане концептами, обозначившими единство народов, стали образы Троицы и Сошествия Святого Духа, объединеные почитанием в едином праздничном комплексе. Характерно, что две иконы с этими образами и надписями на коми языке стефановской азбукой, чье авторство приписывается самому Стефану Пермскому, были найдены в XIX веке в Троицком храме, построенном, вероятно, во времена крещения Перми. Видение миссии Стефана, как начала нового мира, обозначено Епифанием в эпизоде Жития, описывающем закладку первого на коми земле храма. Его посвящение Благовещению Девы Марии, связывается агиографом с самой идеей изначальности, обретающей конкретизацию в историческом акте1. История преображения коми народа описана Епифанием от закладки этого храма до смерти святителя, как движение через разделение к новому единству, что также является символом развития человечества в целом. 4. Историческая концепция Стефана Пермского и Епифания Премудрого Вышеизложенная характеристика разнообразных историй, сведенных Епифанием в Житии, позволяет выявить общую логику организации этого построения и представить схему исторической концепции этого автора и его персонажа. Основные границы данной конструкции заданы началом и концом жизни героя. Социокультурные ступени жизненного пути святителя послужили отправными пунктами репрезентации его деяний. Каждое из деяний обрело корни в прошлом в виде своих предысторий, каждая из которых получила выражение на идейно-символическом уровне. Епифаний в определенной степени следует принятым агиографическим канонам. Начальное образование Стефана еще описано им штампованными формулами, но уже первое самостоятельное деяние – создание азбуки – разрушает традиционную схему, придавая всей истории личностный характер. Составление новой письменности потребовало от инока знания особого языка, не известного окружающим. Само это событие было исключительным для русской религиозной жизни, возвращая ее к изначальному моменту принятия христианства. Все это выводит Стефана за пределы ряда известных служителей церкви, заставляя агиографа искать новые формы для обозначения заслуг святителя и выражения его особой роли в истории православия. Описание создания новой азбуки становится в Житии отправной точкой развития истории культуры как в будущее, так и в прошлое. В этот процесс вовлекаются истории письменностей от самых первых до славянской. Помещенная в историко-культурный контекст, пермская азбука обретает статус закономерного явления, сама редкость которого в истории человечества подчеркивает связь с вечностью. Возведение Стефана в священнический сан формально открывает ему путь применения своих творений. Тем самым подтверждается церковная легитимность его действий, выражается доверие к созданным им текстам, качества которых проверить никто не мог. Перевод Слова на еще один язык из интеллектуального упражнения превращается в космогонический акт, посредством которого создается новая часть православного мира. Просветительские деяния в Житии логично прирастают историей апостольского служения. Выделенные в ее рамках примеры апостола Павла и Константина (Кирилла) Философа отмечают связь Стефана с перовоначальным и славянским периодами распространения христианства. Увенчание деяний Стефана епископским саном, обозначает в Житии оформление нового христианской земли, конституирование которой сводит воедино все исторические линии, включая историю народов. В контексте мировой истории миссия Стефана предстает необходимой частью Провиденциального плана, развернутого в пространстве и времени от Вавилона до Перми, христианизация которой символизирует новое единство народов в предверии конца мира. Апостол Стефан выступает в Житии как личностная воля и преобразующая сила. Представляя Христа в отдельно взятой земле, он совершает вместе с ней тот же путь от ветхозаветного греховного незнания, к евангельскому цивизационному просвещению. Персонифицируя Пермь в плане мировой истории, Стефан преображает не только ее, но и Русь, и весь христианский мир, изменяющийся в личностном свете его деяний не столько количественно, сколько качественно. В Житии это Преображение практически не связано с внешними, внедуховными событиями: политическими схватками, войнами, столкновениями самолюбий. В то же время, оно и не оторвано от современности, надстравиваясь над ней в качестве высшего, космического уровня. Фактически деяния Стефана выводят мир его времени на этот уровень, позволяя ему вести осмысленное существование. Выход в библейскую и мировую историю придает каждому конкретному событию трансцедентальный смысл, возвышая его до уровня космологического элемента. История___народов>Историческая концепция Епифания Премудрого (общая схема) История народов История апостолов История Письменнос-ти История деяний Стефана История жизни Стефана смерть христианизация Перми создание Пермской церкви   епископ  христианизация славян деяния Константина Философа  славянская азбука   крещение Перми   пресвитер  первоначальная христианизация деяния и послания апостола  Павла   греческий алфавит   создание переводов   дьякон Вавилонское столпотворение   сошествие Святого Духа  языческие письмена   создание азбуки   монах  основание родов сыновьями Ноя   деяния Иисуса Христа    возникновение письменности  обучение   канонарх  рождение История народов История апостолов История письменности История деяний Стефана История жизни Стефана
Каталог: files
files -> Урок литературы в 7 классе «Калейдоскоп произведений А. С. Пушкина»
files -> Краткая биография Пушкина
files -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
files -> Обзор электронных образовательных ресурсов
files -> Внеклассное мероприятие Иван Константинович Айвазовский – выдающийся художник – маринист Цель
  1   2

  • 1. История жизни Стефана Пермского
  • 2. История деяний Стефана Пермского
  • 3. История идей Стефана Пермского
  • 3.1. История апостольских деяний
  • 3.2. История письменности
  • 4. Историческая концепция Стефана Пермского и Епифания Премудрого
  • Историческая концепция Епифания Премудрого (общая схема) История народов
  • Стефана История жизни Стефана
  • История народов История апостолов История