Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Следственное дело в отношении Ивана Солоневича в архиве фсб




Скачать 221.73 Kb.
Дата18.05.2017
Размер221.73 Kb.
Кирилл Чистяков
Следственное дело в отношении Ивана Солоневича в архиве ФСБ
Чистяков Кирилл Андреевич — историк, кандидат исторических наук, специалист по истории русской эмиграции. Родился в 1973 году. Окончил Российский государственный гуманитарный университет

Надо сказать, что получить доступ к этому делу, хранящемуся в архиве Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, было непросто. ФСБ явно не было настроено раскрывать свои тайны и на контакт шло неохотно. Было сделано несколько попыток, но получить доступ к более-менее значительной части дела мне удалось лишь при помощи внука Ивана Солоневича Михаила. Ему, как прямому потомку, не могли отказать в ознакомлении с материалами дела, но при этом предоставили минимум информации — только те документы, которые касаются самого Ивана Солоневича, а также обвинительное заключение. Это порядка 100 листов из 263, включая копии. Остальные документы были законвертированы, в том числе почему-то и машинописные копии некоторых собственноручных показаний Ивана Солоневича.

Дело в том, что на группу, поставившую своей целью эмигрировать из СССР, организатором и руководителем которой являлся Иван Солоневич, было заведено коллективное дело.

Кроме Ивана Солоневича в эту группу входили: его сын Юрий; младший брат Борис, который в то время отбывал административную ссылку в городе Орле; жена брата Ирина Францисковна Пеллингер (1903 г.р.), врач по физкультуре диспансера имени X Октября (Л. 182. Здесь и далее в скобках — указание на листы дела); Степан Никитич Никитин (1883 г.р.), в книге «Россия в концлагере» именуемый «старым бухгалтером Степановым» и «Степушкой», работавший на момент побега в должности разъездного бухгалтера по колхозам Московской области, а ранее — главным кассиром берлинского торгпредства СССР в одно время с женой Ивана Солоневича Тамарой Владимировной (Л. 32, 176); Елена Леонардовна Пржиялговская (1888 г.р.), в «России в концлагере» именуемая «г-жой Е.» (подробней о ней — ниже). Ее муж Иосиф Антонович Пржиялговский (1886 г.р.), старый знакомый Ивана Солоневича, — единственный из обвиняемых, не собиравшийся бежать из СССР и проходивший по делу как антисоветски настроенный участник контрреволюционных сборищ, происходивших к тому же в его квартире (о нем подробней также ниже).

Несмотря на то, что, как я сказал выше, я не получил документов, касающихся остальных участников группы, на основании обвинительного заключения, где цитируются показания всех, и тех фактов, которые Иван Солоневич описал в «России в концлагере», картина в целом ясна. На основании же документов, касающихся Ивана Солоневича, и описи дела можно получить представление о структуре дела. Так, оно содержит набор типовых документов в отношении каждого из фигурантов дела, в том числе и Ивана Солоневича, а именно: постановление об избрании меры пресечения (в постановлении, касающемся Ивана Солоневича, он «изобличается в шпионской деятельности в пользу Германии и Латвии (Латвия в деле никак не фигурирует. — К.Ч.) и попытке вооруженного перехода границы СССР») (Л. 1) ; справка к ордеру на арест; ордер на арест (характерно, что ордер на арест Ивана Солоневича был выписан задним числом — 11 сентября, хотя группа была арестована 9 сентября); анкета арестованного; дубликат квитанции в принятии вещей; акт медицинского обследования; протокол допроса; дополнительные показания и их машинописные копии. Это первая часть дела. Вторая — обвинительное заключение, выписки из протокола заседания тройки ПП ОГПУ ЛВО (то есть приговоры), решение по делу, заявление Ивана Солоневича на свидание с сыном Юрием (было оно удовлетворено или нет, не известно; по крайней мере, в «России в концлагере» Иван Солоневич пишет, что после ареста увидел сына только уже в пересыльной тюрьме), извещение о выбытии в лагерь, подтверждения о прибытии в лагерь, а также постановления о реабилитации, вышедшие в 1989 г.

В анкете Иван Солоневич указал следующие данные о себе: род занятий и профессия — литератор, член Профсоюза полиграф[ических] произв[одителей]; социальное положение — служащий, имущества нет, в царской, Красной армиях не служил; социальное происхождение — из мещан, беспартийный.

Кроме того, он сознательно исказил некоторые факты, в частности скрыл свое участие в Белом движении, написав, что политического прошлого не имеет, что вполне понятно; на два года завысил свой возраст, а также скрыл высшее образование, которое, судя по всему, все же получил (Л. 4–4 об.).

Налицо также другое расхождение — в анкете, заполнявшейся, судя по почерку, и не Иваном Солоневичем, и не следователем, а, скорее всего, каким-нибудь дежурным, он указал местом своего рождения деревню Новоселки Гродненского уезда и Гродненской же губернии, в собственноручных же показаниях — деревню Шкурец Бельского уезда той же Гродненской губернии (Л. 4, 7 об.). Надо сказать, что точное место рождения Ивана Солоневича пока не установлено.

Из краткой биографии, написанной собственноручно, также можно почерпнуть некоторые сведения о его трудовой карьере, но вряд ли он был предельно откровенен.

В показаниях Иван Солоневич подробно рассказывает о побеге, но практически не менее подробно он описан и в «России в концлагере», поэтому пересказывать его я не буду, скажу только, что попыток побега с воли было две — первая, в сентябре 1932 г., закончилась тем, что Иван Солоневич и его группа заблудились в карельских лесах и болотах, а во время второй, в сентябре 1933 г., группа была арестована сотрудниками ОГПУ. По ходу статьи я буду обращаться к тем местам в тексте «России в концлагере», где Иван Солоневич описывает и подготовку к побегу, и ход следствия.

Наиболее подробная информация из показаний Ивана Солоневича касается его биографии конца 20-х — начала 30-х гг., например дат и некоторых подробностей его поездок по стране, о которых он упоминает в своих произведениях, — в Сванетию (в 1928 г., туристическая) и Киргизию (в 1931 г., от издательств): «Поездка по Сванетии носила чисто туристский характер, и материал ее я использовал в туристском журнале “На суше и на море”. Поездка в Киргизию была журнальной поездкой, и перед отъездом мы (Иван Солоневич ездил не один. — К.Ч.) сговорились с рядом издательств» (Л. 151) .

Показания содержат и такие интересные факты:

«В силу своего морального состояния [я] почти ничего не писал последний год. Для того, чтобы прожить и закупать продовольствие для поездки, я продал: издательству “[Правда]” — фотоаппарат “[...]”, из[датель]ству “Гудок” фотоаппарат “Лейка” и в “Торгсин” — золотые часы (в магазин на Земляном валу, около [...] с.г.). Помимо этого я в течение этого года получил 3 или 4 перевода от Т[амары] В[ладимировны] (своей жены. — К.Ч.) через “Торгсин”1, и у меня еще оставалось около 17-ти герм[анских] марок, привезенных Т[амарой] В[ладимировной] из-за границы и оставленных мною для первых расходов по ту сторону границы» (Л. 66).

Показания также позволяют составить впечатление о круге общения Ивана Солоневича в последние перед побегом годы — так, в них содержится достаточно много информации о журналисте Зиновии Яковлевиче Эпштейне:

«С Эпштейн Зиновием Яковлевичем я знаком с 1927 года, в тот момент, когда он проживал на ст[анции] Салтыковке. По своей идеологии он враждебно настроен по отношению к соввласти. Говоря с ним на политические темы, я вывел за­ключение, что политические убеждения его носят чисто анархо-индивидуалистическую точку зрения. Он был ярым противником индустриализации, а также коллективизации сельского хозяйства — причем доказывал, что такие мероприятия власти ведут к омертвлению огромных капиталов и к обнищанию в стране» (Л. 120) .

Эпштейн в разное время сотрудничал со следующими изданиями: «Горнорабочий» (позже переименованный в «Ударник угля»), «Коммунистическое просвещение», «Красная газета» (Ленинград), «На суше и на море», «Физическая культура», «Moskau Rundschau»2, «Известия» и др., работал также в Государственном институте норм и стандартов угольной промышленности — по организации технической пропаганды и техническим редактором журнала этого института. Солоневич с Эпштейном вместе были в Сванетии и Киргизии (об этих поездках я уже писал) (Л. 151–152) .

Вот отзыв Ивана Солоневича о профессиональной деятельности Эпштейна:

«Я читал очень немного из его писаний, но у меня создалось впечатление, что к своей работе — и журнальной, и всякой другой — он относился крайне несерьезно. <...>

Его идеал — если здесь вообще можно говорить о каком-нибудь идеале — сводится к тому, чтобы где-то был мужик, который пашет, и чтобы “умные люди” — вроде, конечно, Эпштейна — могли проводить свою жизнь в путешествиях, песнях и приключениях. Канторович (один из общих знакомых — о нем ниже. — К.Ч.) определил Эпштейна так: “Ему следовало бы быть шутом и певцом при каком-нибудь средневековом короле или пирате”» (Л. 152–152 об.).

На Эпштейна органы следствия собирали информацию очень подробно, хотя по делу он не проходит; достаточно сказать, что Иван Солоневич в трех своих показаниях говорит о нем; характерно, что уже после объявления об окончании следствия оно возобновилось, и единственные показания, которые Иван Солоневич после этого давал, касались только Эпштейна и его окружения. Как видно, ничего особенного, кроме враждебного отношения к советской власти, Иван Солоневич не говорил, но об этом следствию наверняка и так было известно.

Через Эпштейна Иван Солоневич познакомился с другими журналистами:

«Бывая у него [Эпштейна], я познакомился с Канторовичем Анатолием Яковлевичем по кличке Карлушка — Гнединым Евгением по кличке Степушка — Будовницем Исааком Урильевичем по кличке Будя. Все трое являлись сотрудниками газеты московской — “Известия” <...>. Клички вышеуказанным лицам давал Эпштейн — почему, точно мне неизвестно. Разговоры были на политические темы разного характера — причем я и Эпштейн подвергали критике мероприятия соввласти по вопросу коллективизации, остальные участники всегда стояли за правильность этого мероприятия, проводимого соввластью. В последнее время разговоры на политические темы по просьбе вышеуказанных сотрудников газеты были совершенно прекращены» (Л. 120–121) .

И далее:

«Канторович и Гнедин — оба сотрудники “Известий” — оба люди с большим революционным прошлым и оба стоят целиком на платформе генеральной линии партии. Впрочем, насколько я знаю, в революцию 1917 г. Канторович был в партии левых с[оциалистов]-р[еволюционеров]. Гнедин, как я слышал от Эпштейна, — сын известного меньшевика Парвуса» (Л. 153 об.).

«С группой этих лиц — Эпштейн, Канторович и Гнедин — я поддерживал весьма тесную связь до приезда моей жены— т.е. до начала 1931 г. они приезжали ко мне в Салтыковку. В дальнейшем, в связи с моими семейными делами и личными переживаниями, связь эта очень ослабела. Эпштейн бывал у меня 3–4 раза в год, и я раза два-три в месяц заходил к нему» (Л. 153) .

В круг общения Ивана Солоневича входили также Лотта Шварц — «дочь Отто Поля, издателя “Moskau Rundschau”, и сотрудница этой газеты» (Л. 153) — и ее муж Андерс Шварц. Судя по всему, именно о нем Иван Солоневич упоминает и в «России в концлагере»: «Один из моих знакомых, полунемец, ныне обретающийся в том же ББК (Беломорско-Балтий­ский комбинат. — К.Ч.), прослужил несколько меньше трех лет в берлинском торгпредстве СССР»5, и в показаниях: «Андерс — член компартии — кажется, австрийской, был завинформотделом нашего берлинского торгпредства и сейчас занимает какой-то весьма ответственный пост в Наркомтяжпроме» (Л. 154 об.). Видимо, именно Шварц содействовал привлечению Ивана Солоневича к деятельности Наркомата тяжелой промышленности — вот цитата из «России в концлагере»: «Но ежели паче чаяния цифры рекордов покажутся мне недостаточными (речь шла о лагерной спартакиаде. — К.Ч.), то что по милости Аллаха мешает мне провести над ними ту же операцию, какую Наркомат тяжелой промышленности производит над цифрами добычи угля (в сей последней операции я тоже участвовал)?»

В показаниях Ивана Солоневича содержится также информация о фигурантах дела, например об Иосифе Антоновиче Пржиялговском: «И.А. Пржиялгов­ский— мой старый товарищ по г[ороду] Вильне — лет 25 тому назад. Приезжая в Л[енингра]д в командировки, я всегда останавливался у него и здесь же познакомился с его женой Е.Л. Пржиялгов­ской» (Л. 65).

В «России в концлагере» Иван Солоневич так характеризует Елену Леонардовну: «Женщина из очень известной и очень богатой польской семьи, чрезвычайно энергичная, самовлюбленная и неумная. Такими бывает большинство женщин, считающих себя великими дипломатками»7.

И далее — уже из показаний:

«Поскольку Е[лена] Л[еонардовна] происходила из очень богатой польско-литовской семьи и поскольку она здесь, в СССР, не производила впечатления честно работающего человека, я мало верил в эту [ее] преданность (советской власти.— К.Ч.). Начиная с 29–30 года — эта преданность стала уступать место критике соввласти, правда очень сдержанной. Вообще, Е[лена] Л[еонардовна] выслушивала всякого рода антисоветские высказывания, но сама от этих высказываний воздер­живалась.

В 1930 или 31 году Е[лена] Л[еонардовна] мне заявила, что у нее в Литве есть имение в 130 или 150 десятин, что она хочет дать своим дочерям, проживающим в Вильне, доверенность на управление этим имением. Поскольку в Ленинграде нет литовского консульства, Е[лена] Л[еонардовна] просила меня пойти в Москве в литов­ское посольство и передать туда эту доверенность, — что я и сделал. Доверенность эта заверена не была, т.к. дочери Е[лены] Л[еонардовны] жили в Польше, а между Польшей и Литвой не было дипломатических отношений. Доверенность была возвращена Е[лене] Л[еонардовне].

В связи с этой доверенностью я посвятил Е[лену] Л[еонардовну] в наши планы, предполагая, что нам как-нибудь удастся осесть в этом имении на правах аренды или управления по доверенности. Однако ничего конкретного из наших разговоров не получилось.

В начале ию[н]я с[его] г[ода], когда Е[лена] Л[еонардовна] вместе с Бабенко (о нем ниже. — К.Ч.) неожиданно приехали ко мне в Салтыковку, я был очень удивлен ее просьбой принять ее в нашу группу: я опасался, что Е[лена] Л[еонардовна] — уже пожилая женщина — не вынесет чрезвычайной физической трудности перехода. Однако на ее просьбу мы согласились» (Л. 89 об. – 90 об.) .

А вот как трактует эту ситуацию обвинительное заключение:

«Желая использовать Пржиялгов­скую для более успешного завершения поставленной задачи, Солоневич Иван, зная о ее антисоветских настроениях, пригласил и Пржиялговскую принять участие и примкнуть к группе» (Л. 172).

В квартире Пржиялговских собиралась антисоветски настроенная компания, которую Иван Солоневич описывал в своих показаниях:

«Начиная с 1927 года, я приезжал в Ленинград в командировки раз шесть-восемь и всегда останавливался на квартире Пржиялговских. Таким образом, я имел возможность наблюдать общество, которое там собиралось.

Это общество, даже и в его партийной части, было настроено антисоветски. Все разговоры, поскольку они касались общественно-политических тем, носили характер резкой критики мероприятий совет­ской власти, в особенности в области продовольствия и снабжения. Из отдельных членов этой группы могу показать на следующих.

1) Пржиялговский, Иосиф Антонович, около 45 лет, окончательный алкоголик, настроен явно антисоветски. В разговорах принимал участие, высказывал критику коммунистической партии и совет­ской власти.

2) Бак — б[ывший] зав[едующий] ленинградским собезом8. Рассказывал о том, как он снабжал фондами собеза (мебель, ковры, пианино) всякого рода “нужных людей”.

3) Голубин, Михаил Николаевич, служащий Госбанка, окончательный алкоголик, настроен антисоветски, но это настроение выражалось в брюзжании по поводу продовольственных затруднений.

4) Мезенев, Сергей Леонидович (или Леонид Сергеевич). <...> В прошлом году Мезенев был, кажется, арестован ОГПУ.

5) Бабенко, Николай Артемьевич. Бывал в компании у Пржиялговских последние 11/2 — 2 года. Рассказывал о себе, что он — бывший офицер-артиллерист. Неоднократно [давал] сообщения о том, что на Украине голод, что там вымерло около 4-х миллионов людей, читал письмо своего отца, описывавшего продовольственное положение Украины. Резко критиковал колхозные мероприятия совет­ской власти, причем его критика носила некоторый, так сказать, украинско-патриотиче­ский характер. В начале ию[н]я с.г. Пржиялговская приехала ко мне в Салтыковку и предложила принять Бабенко в нашу экспедицию по переходу границы, и при этом сообщила, что Бабенко в курсе наших планов. Бабенко заявил, что у него будет 350 долларов валюты, двухстволка, охотничья собака и карта интересующей нас местности масштабом 36 [в д-ме]» (Л. 88–89 об.).

Именно Бабенко и стал тем человеком, который не позволил группе перейти границу. Естественно, упоминаний в деле о нем нет — в том, что именно он был сексотом и всех выдал, сомнений быть не может. Описание всей этой истории с Бабенко в «России в концлагере» совпадает с показаниями Ивана Солоневича. Он подозревал Бабенко в том, что тот является агентом ОГПУ, и эти подозрения подтвердились.

Пржиялговская же повела себя следующим образом:

«Е[лена] Л[еонардовна] уехала в Л[енингра]д, твердо договорившись о своем участии в группе. Приблизительно через 2–3 недели я получил от Бабенко письмо, в котором сообщалось, что Е[лена] Л[еонардовна] “изменила данному обещанию”, уехала в Мурманск, где теперь служит Иосиф Антонович, и что, наконец, она дала увлечь себя обещаниями и планами Мезенева. Еще через неделю я получил коротенькую открытку от Е[лены] Л[еонардовны], извещавшую меня о том, что ее планы изменились и что она от участия в этой поездке отказывается» (Л. 91–91 об.).

Затем у нее появились планы побега в Маньчжурию из Благовещенска с Мезеневым, а еще позже — легально (через «Интурист»), когда она узнала, что ее права на имение подтвердились (Л. 91 об.).

Выехать через «Интурист» Пржиялговской не удалось, так как она была арестована 13 сентября 1933 г. — через четыре дня после ареста всей группы. Ее муж Иосиф Пржиялговский был арестован 12октября того же года.

В своих показаниях Иван Солоневич резюмирует:

«Е[лена] Л[еонардовна] всегда производила на меня впечатление властолюбивой, мелочно-хитрой и очень неправдивой женщины» (Л. 91 об.).

Подготовка к побегу велась также и в направлении прощупывания почвы на случай удачного перехода границы:

«Нам всем, прежде всего, было необходимо доказать финским властям свою политическую лояльность. С этой целью Никитин в прошлом году вел переговоры с эстонским консулом в Ленинграде о рекомендательном письме к финским властям, разумеется через диппочту, и собрался эти переговоры возобновить 8/9 во время между приездом в Л[енингра]д и отъездом из Л[енингра]да, но не успел, т.к. мы пробыли в Л[енингра]де около двух часов. Во-вторых, я предполагал предложить финской прессе одну-две статьи, которые реабилитировали бы меня, а вместе со мной и остальную группу.

Е.Л. Пржиялговская дала мне рекомендательную записку к своим дочерям в Литве. У нее есть имение, и предполагалось, что мы, м[ожет] б[ыть] и всей компанией, сможем там осесть на землю. Наконец, был проект наладить в каком-ни­б[удь] маленьком курорте кефирное производство: я вез с собою кефирную за­кваску (на марле) первоклассного качества. Финансовую помощь на первых порах обещал Никитин» (Л. 63–63 об.).

Ключевой фигурой в схеме обвинения Ивана Солоневича в шпионаже был еще один его знакомый — сотрудник немецкого посольства Вирт.

Иван Солоневич обвинялся по двум статьям. Первая — 58-6 (шпионаж).

В «России в концлагере» Иван Солоневич пишет о трех допросах и одних показаниях, написанных собственноручно; на самом деле показаний по существу дела было фактически шесть — с 16 сентября по 25 ноября; в чем-то их содержание повторялось.

Там же, в «России в концлагере», Иван Солоневич, описывая ход следствия и допросов, говорит о том, что дело строилось на основе показаний Никитина, которого допрашивали раньше всех — 11 сентября (первый допрос Ивана Солоневича по существу дела — 16 сентября), которого запугивали и который «наворотил совершенно жуткой чепухи, запутав в ней и людей, которых он знал, и людей, которых он не знал. Он перепугался так, что стремительность его “показаний” прорвала все преграды элементарной логики, подхватила за собой Добротина (следователь. — К.Ч.) и Добротин в этой чепухе утоп»9.

Изучая показания Никитина10, можно прийти к выводу, что он действительно рассказал все, что знал, причем все выглядит хаотично и не вполне связно. Но именно на основе показаний Никитина стало формироваться дело.

Иван Солоневич же, написав, что отказался что-либо подписывать, а затем и вовсе давать показания, несколько искажает факты — показания он и писал собственноручно, и подписывал написанное следователем; но в этих показаниях он только повторял и подтверждал то, что обозначил Никитин, и не более того.

Но именно в показаниях Никитина следователь сумел найти то, за что можно было бы зацепиться как за «шпионаж»:

«С ней [Т.В. Солоневич] Солоневич отправил ценности, которые имел, и одну пачку фотографических снимков секретного порядка. После неудавшегося перехода систематически Солоневич Иван Лукьянович поддерживал связь с бывшей женой (Иван Солоневич оформил фиктивный развод с Тамарой Владимировной.— К.Ч.) — пользуясь услугами сотрудника Германского Посольства Вирт, который часто посещал квартиру Солоневича совместно со своей женой. Знаю, что через Вирт — Солоневич отправлял секретную корреспонденцию — содержание коей от меня скрывал» (Л. 33).

Именно на основе отношений Ивана Солоневича с Виртом следователь Добротин и выстроил линию «шпионажа» Ивана Солоневича в пользу Германии — основного пункта обвинения. Из «России в концлагере»:

«Должен вам сказать, Иван Лукьянович, что ваша писанина никуда не годится. Это все мы и без вас знаем. Ваша попытка побега нас очень мало интересует. Нас интересует ваш шпионаж»11.

Первые показания Ивана Солоневича, касающиеся отношений с Виртом, не носили «шпионского» оттенка:

«Знакомство носило чисто семейный характер, однако Вирт интересовался положением советской интеллигенции и положением сельского хозяйства. О первом— я не смог ему рассказать ничего нового, т.к. Вирт живет в Москве уже [?] года, имеет знакомства и довольно сносно говорит по-русски. О втором — я ему рассказывал о положении животноводче­ских совхозов, в частности о положении в сов­хозе Качкорке (Киргизия), где я незадолго до этого побывал. Возможность использования этих разговоров в “информационных целях” мне не приходила в голову» (Л. 64).

А вот следующие показания, написанные уже следователем и подписанные Иваном Солоневичем:

«По поводу шпионской моей деятельности в пользу Германии могу показать следующее.

Познакомился с сотрудником германского посольства Вирт в конце 1931 или начале 1932 года через свою жену Тамару Владимировну (находящуюся в настоящее время в Берлине). Встреч у меня лично было с Вирт 8. Две у своей бывшей жены в Москве на Беговой ул. — четыре у меня на даче в Салтыковке и две встречи по приглашению Вирт в германском посольстве.

Первые встречи с Вирт не носили никакого определенного разговора — на политические темы. В последующие встречи я информировал Вирт о строительстве в Дагестане — о положении русской советской интеллигенции в материально-бытовом отношении и о тех материальных лишениях, которые испытывает эта интеллигенция. Поведал Вирту о совхозах Киргизии — рассказал о системе управления, причем я подчеркивал текучесть и некомпетентность руководящих кадров, что отражалось на совхозном строительстве, Вирт интересовался системой управления совхозами, и я его информировал о роли и взаимоотношениях директората — партячейки и профсоюзной организации. <...>

Вирт был в курсе нашего перехода границы СССР, вначале, по-видимому, через мою жену — впоследствии через меня лично» (Л. 80–80 об.).

Кроме того, в обвинительном заключении против Ивана Солоневича использовались следующие показания:

«Мой брат Борис присылал мне фотокарточки, на которых были засняты железнодорожные мастерские и разные сооружения, имеющие стратегическое значение. Я часть своих (переправлено с “этих”.— К.Ч.) снимков переотправил через Вирт в Германию своей жене для соответствующего использования впоследствии при моем удачном переходе границы» (Л. 122).

Подтверждения фактов «шпионажа» были найдены и в показаниях Юрия Солоневича:

«Мой отец Солоневич Иван брал у Вирт деньги в советской валюте, насколько сейчас припоминаю, 2 раза, в сумме от 100 до 400 рублей каждый раз. <...> Солоневич Борис, находясь в Орле, занимался фотоснимками железнодорожных депо и разных сооружений. Фотокарточки направлял моему отцу, для просмотра и оценки работы» (Л. 116–117).

Вторая статья, по которой обвинялся Иван Солоневич, — 58-10 (контрреволюционная пропаганда или агитация). В показаниях Ивана Солоневича (написанных следователем) содержится «явно враждебное отношение» к советскому строю из-за ухудшения положения трудящихся:

«Мои политические взгляды на существующий строй, начиная с 1932 года, приняли явно враждебное отношение. Поводом к этому являлось то обстоятельство, что я не верил в коллективизацию в СССР, а также в благополучный исход пятилетки. Я ждал, что после окончания первой пятилетки наступит улучшение трудящихся, находящихся на территории Советского Союза, — на самом деле, по моему же наблюдению, советская власть дала не улучшение, а ухудшение. Эти обстоятельства заставили меня искать выхода и, начиная с 1932-го года, я сорганизовал группу лиц, которая состояла из меня — моего брата Бориса Лукьяновича (в прошлом привлекавшегося органами ОГПУ за связь со скаутскими организациями за границей и осужденного ОГПУ на 5 лет концлагеря), его жены Ирины Францисковны— своего сына Юрия Ивановича — определенно надо сказать, что эти люди также в силу ряда репрессий к ним, применяемым соввластью (за к[онтр]-р[еволюционную] деят[ельность]), были озлоблены на существующий строй. Единственным положением и выходом для меня и моей группы — это было эмиграция за границу путем вооруженного нелегального перехода» (Л. 9–10).

Иван Солоневич также «собирался написать книгу о быте СССР, и материалы для этой книги были в прошлом году пересланы через германское посольство» (Л. 63 об.). И далее: «Через них [Виртов] были пересланы в Берлин 1) около двух десятков вырезок из советской печати, кот[орые] должны были служить материалом для моей книги, 2) рукопись Юры— попытка романа из жизни берлинских школьников, 3) вырезанные из альбома семейные фотографии, 4) негативы “Лейки” — виды Киргизии, Крыма, Дагестана и Сванетии — и Сухаревского рынка» (Л. 64 об.).

В деле два вида показаний — собственноручные и несобственноручные (написанные следователем Добротиным и подписанные Иваном Солоневичем). Характерно то, что нужные следствию показания— враждебное отношение к советской власти, «шпионская» деятельность и пр. — написаны следователем, а собственноручные показания Ивана Солоневича не содержат того, что могло бы служить прямым доказательством предъявляемых ему обвинений. Возможно, Иван Солоневич подписывал несобственноручные показания, особенно не вдаваясь в их содержание.

Все эти показания использовались в обвинительном заключении, которое содержит три пункта:

1. Возникновение контрреволюционной группировки — имеются в виду те самые сборища у Пржиялговских в Ленинграде, где Иван Солоневич был, по его показаниям, раз 6–8; поэтому организатором или руководителем этой группировки он не был и быть не мог.

2. Нелегальные вооруженные переходы, то есть попытки побега из СССР.

3. Шпионская деятельность группы.

Ивана Солоневича обвинили «в том, что занимался шпионской деятельностью в пользу Германии, являясь антисоветски настроенным, сорганизовал к[онтр]-р[еволюционную] группу лиц, поставившей своей целью дважды вооруженный нелегальный переход границы СССР. Имея непосредственную связь через германского сотрудника посольства Вирт — переотправлял ценности и материалы своей жене в Германию с тем, чтобы при переходе границы приступить путем использования их в печати к компрометации Советского Союза» (Л. 178–179).

В обвинении Борису Солоневичу также содержится обвинение в адрес Ивана, которому Борис «пересылал фотоснимки орловских депо и других сооружений, имеющих стратегическое значение, каковые использовались Солоневичем [Иваном] для шпионской цели» (Л. 180).

В итоге Ивана Солоневича обвинили по двум статьям: 58-6 — шпионаж и 58-10 — контрреволюционная пропаганда или агитация, а вот в попытке побега, которую он не скрывал, не обвинили (хотя это единственное, в чем его реально можно было обвинить). Обвинение в нелегальном переходе границы (ст. 59-10) было добавлено уже в приговоре.

Таким образом, можно констатировать тот факт, что содержание обвинительного заключения не вполне соответствует собственно обвинению, предъявленному Ивану Солоневичу. Что касается убедительности аргументов следствия, то можно говорить о том, что налицо только факт существования группы антисоветски настроенных лиц, пытавшейся дважды перейти границу СССР, организатором и руководителем которой он являлся. Обвинение в шпионаже, конечно, надумано. Контрреволюционная деятельность, второй пункт обвинения, видимо, вытекает из обвинения в шпионаже и самого факта существования группы.

То же самое можно сказать и об обвинении остальных фигурантов дела.

Бориса Солоневича и Никитина также обвинили в шпионаже и контрреволюционной деятельности, а нелегальный переход границы был добавлен в приговоре.

Нелегальный переход границы вменили почему-то только двоим — Юрию Солоневичу и Ирине Пеллингер; Елену Пржиялговскую обвинили в шпионаже; в контрреволюционной деятельности обвинили всех.

Иван и Борис Солоневичи были приговорены к восьми годам заключения, Никитин, судя по тому, в чем он обвинялся, видимо, тоже к восьми, Юрий Солоневич— к трем годам, и год скостили из-за его несовершеннолетия, хотя в «России в концлагере» Иван Солоневич пишет о трех (там же он сообщает, что его сын от дачи показаний отказался, но это также действительности не соответствует — в материалах дела показания Юрия есть).

Иосифа Пржиялговского, единственного фигуранта дела, который не собирался бежать из СССР, обвинили только в контрреволюционной деятельности, и он получил три года ссылки в Сибирь (по­следняя информация из «России в концлагере», где Иван Солоневич встречает его в пересыльной тюрьме):

«Вы, говорит, обвиняетесь в организации контрреволюционного сообщества. У вас бывали такие-то и такие-то, вели такие-то и такие-то разговоры; знаем решительно все — и кто был, и что говорили... <...> Потом выясняется: и, кроме того, вы обвиняетесь в пособничестве попытке побега вашего товарища Солоневича»12.

В обвинительном заключении Пржиялговский изобличается в том числе и показаниями Ивана Солоневича (Л. 182), но о его враждебном отношении к совет­ской власти, как и в случае с Эпштейном, органы следствия наверняка знали. Три года ссылки в Сибирь получила и его жена Елена Пржиялговская (эта информация также из «России в концлагере»).

Ирина Пеллингер в шпионаже не обвинялась, поэтому срок ее заключения, скорее всего, составил 3–5 лет.

Виновными признали себя все, только Борис Солоневич и Пржиялговский — частично.

Дальнейшая судьба фигурантов дела такова: Иван, Борис и Юрий Солоневичи сбежали из концлагеря, Ирина Пеллингер, отбыв наказание, была в 1936 г. снова арестована за контрреволюционную деятельность (видимо, это было связано с антисоветской деятельностью Солоневичей в эмиграции) и в 1938 г. расстреляна в Магаданской области; судьба Пржиялговских и Никитина неизвестна.

В «России в концлагере» Иван Солоневич в двух местах упоминает о тех статьях, по которым он был осужден, и дает неверную информацию — оба раза добавляет себе статью 58-11 (принадлежность к контрреволюционным организациям и группам), а во втором упоминании (в беседе с начальником лагеря Успенским) путает формулировки статей обвинения — называет статью 59-10 «нелегальной переправкой советских граждан за границу, совершаемой в виде промысла», и пишет, что «статью, карающую за нелегальный переход границы и предусматривавшую в те времена максимум 3 года, ГПУ из скромности не использовало вовсе»13, хотя это как раз и есть статья 59-10.

Там же, в «России в концлагере», Иван Солоневич высказывает свое мнение о вынесенных участникам группы приговорах:

«На вопрос об относительной мягкости приговора у меня ответа нет и до сих пор. Наиболее вероятное объяснение за­ключается в том, что мы не подписали никаких доносов и не написали никаких романов. Фигура “романиста”, как бы его ни улещали во время допроса, всегда остается нежелательной фигурой, конечно уже после окончательной редакции романа. Он уже написал все, что от него требовалось, а потом, из концлагеря, начнет писать заявления, опровержения, покаяния. Мало ли какие группировки существуют в ГПУ? Мало ли кто может друг друга подсиживать? От романиста проще отделаться совсем: мавр сделал свое дело и мавр может отправляться ко всем чертям. Документ остается, и опровергать его уже некому. Может быть, меня оставили жить оттого, что ГПУ не удалось создать крупное дело? Может быть — благодаря признанию Советской России Америкой? Кто его знает — отчего»14.

В целом описание попытки побега и того, что ей предшествовало, а также хода следствия и допросов в «России в концлагере» соответствует тому, что Иван Солоневич показывал на следствии, особенно точно совпадает то, что касается самой попытки бегства. Безусловно, какие-то вещи Иван Солоневич мог скрыть или приукрасить, но он имел на это право — право художника, которому к тому же необходимо учитывать идеологические и политические моменты.



Таким образом, материалы следственного дела в отношении Ивана Солоневича и его группы являются наиболее ценным источником для изучения жизни и деятельности Ивана Солоневича в конце 20-х — начале 30-х гг., в особенности всего того, что касается круга его общения в тот период времени, а также позволяют получить представление о том, как совет­скими органами следствия фабриковались уголовные дела подобного рода.
1 Всесоюзное объединение по торговле с ино­странцами (1931–1936).

2 Московское обозрение (нем.).

3 Канторович (псевд. Аякс, Н.Терентьев) Анатолий Яковлевич (1896–[1937]) — специалист по истории и экономике Китая и Японии, журналист; участник Гражданской войны; сотрудник Народного комиссариата иностранных дел; в пер. пол. 1930-х — заместитель заведующего иностранным отделом «Известий»; репрессирован.

4 Гнедин Евгений Александрович (1898–1983) — дипломат, журналист; участник Гражданской войны; сотрудник Народного комиссариата иностранных дел, Министерства иностранных дел, советского посольства в Берлине; в пер. пол. 1930-х гг. — заместитель заведующего иностранным отделом «Известий»; репрессирован (1939), приговорен к десяти годам лагерей, в ссылке в Казахстане (с 1949), в 1955 г. вернулся в Москву.

5 Солоневич И.Л. Россия в концлагере. София:Голос России, 1938. С. 266.

6 Там же. С. 353–354.

7 Там же. С. 20.

8 Видимо, имеется в виду собес.

9 Солоневич И.Л. Россия в концлагере... С. 28.

10 Протокол допроса Никитина любезно предоставлен И.П. Ворониным.

11 Солоневич И.Л. Россия в концлагере. С. 27.

12 Там же. С. 40.

13 Там же. С. 32, 349.

14 Там же. С. 32–33.