Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Сладчайшее Имя Иисусово




страница5/7
Дата03.07.2017
Размер1.34 Mb.
1   2   3   4   5   6   7

***


Однако оставались и те, в чьи планы уврачевание смуты по разным причинам не входило: одним нужно было отстоять свою первоначальную «правоту», оправдать свои сомнительные поступки в прошлом; другие стремились использовать предоставившийся удобный случай уязвить Царскую власть; наконец, третьи, не сумев самостоятельно разобраться в хитросплетениях сетей князя мiра сего, оказались просто втянутыми в противостояние. Святейший Синод, заслушав донесение Московской Синодальной конторы в своем заседании 10 мая 1914 г., не согласился утвердить егоcxliii.

С тех пор началось немирное противостояние до конца.

До самого конца Российской Империи.

«Что же касается самого Синода, – считает подробно исследовавший имяславческую проблему епископ Иларион (Алфеев), – то он в течение 1915-1916 годов продолжает сохранять в целом негативное отношение к имяславцам»cxliv.

Можно сказать и еще проще, яснее и определеннее: большинство членов Святейшего Синода и наиболее влиятельных Владык противодействовало Государю по всем вопросам, по которым находило хотя бы малейшую зацепку для этого. Целью противоборства была власть, которой им не хватало.

Продолжалось это противостояние даже на развалинах Империи – в 1918 году. Закономерным результатом дальнейшего развития событий было, с одной стороны, приветствие Св. Синодом февральского клятвопреступного бунта 1917 года; с другой, – задавленные в чекистских застенках, как участники «монархической повстанческой организации» остатки монахов-имяславцев, отлавливавшиеся в горах Кавказа.

Тогда, на Соборе 1917-1918 гг., митрополита Макария обвиняли в «дряхлости», «недостатке канонического образования», «плохом сознании качеств своих действий». О епископе Модесте, может быть, в силу его большей молодости, выражались гораздо резче: «...действовавший в угоду Царю и к выгоде имябожников со всем усердием», «не обладал значительными богословскими сведениями», «хотел в то же время угодить своим начальникам». Все это говорил их собрат епископ Прилукский Василий (Зеленцов), который, впрочем, и Царя не пощадил: «Государево давление на церковную власть», «насилие Государевой власти над Синодом»cxlv. (Той самой Царской власти, при которой он смог успешно окончить юридический факультет Петербургского университета, Петербургскую Духовную академию, получить степень кандидата богословия, преподавать в Екатеринославской Духовной семинарии, а потом быть епархиальным миссионером. От новой «народной» власти он получил три года Соловков, ссылку в Иркутскую область и дырку в затылке.)

Справедливости ради, нужно отметить, что многих искушало поведение афонских иноков. Такое развитие событий предвидел о. Павел Флоренский. «Нет, меня не Синодское послание безпокоит, – писал он В.В. Розанову в июне 1913 г., – а другое. Вдруг защитники Истины по легкомыслию, по слабости, по греховности, вместе с защитою Истины станут одержимы гневом, раздражением, допустят безчиние, в раздражении наговорят лишнего. Если Вы в самом деле заботитесь обо мне, об этом позаботьтесь, от этого удержите. Гнев, всеразрушающий, всегда был и остается самой неудержимой моей страстью, и в момент я могу произвести такой взрыв, что сам не увижу, как взлечу на воздух. Вот чего боюсь я, и боюсь потому, что большинству просто ни до чего нет дела, что оно не желает думать ни о чем. А между тем в таких тонких и сложных вопросах, когда нет ни философской терминологии, ни духовной глубины, как легко уклониться от пути правого и зайти в тупик. Кажется, на Афоне буря, и я сильно боюсь, что и защитники правды ведут себя не по правде»cxlvi.

Именно этими обстоятельствами были вызваны и вот эти оценки владыки Арсения (Жадановского), высказанные им в «Духовном дневнике»: «Мне пришлось присутствовать в Московской Синодальной Конторе при допросе афонских иноков, по поводу их взгляда на сладчайшее Имя Господа нашего Иисуса Христа. Получилось тяжелое впечатление от их настроения: они обнаружили все признаки гордыни, духовной прелести. Ведь на собрании присутствовал целый сонм архипастырей Православной Русской Церкви (10) во главе с Митрополитом Московским Макарием, этим высокой духовной жизни старцем, который держал себя смиренно, кротко, как агнец. И что же, – афонские иноки не оказали должной чести этому сонму. Если бы они чтили и уважали авторитет и голос православных архипастырей, которым, собственно, Господь и вручил право учительства в Церкви, если бы они были смиренны сердцем, – они пали бы ниц пред святителями и умоляли бы их помочь им уяснить тот вопрос, который их так встревожил. И если бы и после данных разъяснений им казалось многое не ясным, не точным и даже ошибочным, то и тогда они не переставали бы просить молитв у святителей, чтобы Господь помог им пребывать в истине. Ничего этого не было. Чувствовалось, что афонские иноки в своем сердце давно уже произнесли суд не только над собравшимися здесь иерархами, но, как впоследствии оказалось, и над самим Святейшим Синодом. И нужно было видеть, с одной стороны – спокойное, кроткое обращение с афонскими иноками всех членов присутствия, а с другой – волнение афонских иноков19, чтобы убедиться – кем руководит благодать Св. Духа, которая, по пророку, “ни во огни, ни в трусе, ни в вихре, а в гласе хлада тонка в веянии тихаго ветра”. Своим неспокойным настроением на собрании афонские иноки ясно показали, какою мудростию они проникнуты. “Мудр ли и разумен кто из вас, – говорит Апостол, – докажи это на самом деле добрым поведением с мудрою кротостию. Но если в вашем сердце вы имеете горькую зависть и сварливость, то не хвалитесь и не лгите на истину. Это не есть мудрость, нисходящая свыше, но земная, душевная, бесовская. Ибо, где зависть и сварливость, там неустройство и все худое. Но мудрость, сходящая свыше, во-первых, чиста, потом мирна, скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, безпристрастна и нелицемерна” (Иак. 3, 13-17)»cxlvii.

Этими же причинами, вероятно, был продиктован пока что непонятный поступок наместника Чудова монастыря архимандрита Арсения: «Донесение [Московской Синодальной] Конторы Синоду от 8 мая 1914 г., за № 1443, содержащее постановление Конторы от 7 мая, не подписано тремя членами Конторы: епископом Евфимием, управляющим монастырем, епископом Феодором Волоколамским (не бывшим на заседании 7 мая) и Чудовским архимандритом Арсением, на заседании 7 мая бывшим, но уехавшим из Москвы, не подписавши постановления»cxlviii.

1 августа 1914 года грянула война.

В письме редактору народно-миссионерского журнала «Ревнитель» автор книги «На горах Кавказа» схимонах Иларион (†2.6.1916) пророчески писал в начале 1915 года: «Мнится нам, достопочтеннейший Л. З-ч, что эта ужасная “пря” с Богом, по преимуществу высших членов России Иерархов, есть верное предзнаменование близости времен, в кои имеет притти последний враг истины, всепагубный антихрист. Сатана, провидя скоро имеющий быть конец своего темного царства, поспешил выступить на борьбу предварительно со Всесвятейшим Именем Державного Победителя своего – Христа Сына Божия, дабы потом вскорости вступить и в последнюю брань с царством Христовым»cxlix. «Нельзя не обратить внимания на ужасную трагедию его жизни и книги, – писал опубликовавший это письмо редактор “Ревнителя”. – Поэтому я счел своим долгом дать ему возможность оправдаться и примириться при отходе в вечность. По примеру Великого Государя нашего Императора Николая II-го и епископа Модеста, примирение это возможно чрез взаимное объяснение и уступки ради мира с той и другой стороны»cl.

Но все это опять-таки было лишь благим пожеланием. Весной 1916 г. до Государя доходит Прошение уполномоченных от всех афонских монахов, выбывших из Старого Афона: «Изъяснив наш неподдающийся описанию ужас духовно-нравственного бедствия, присоединенный к испытываемым нами столь же тяжким внешним бытовым бедствиям и страданиям, покорнейше просим Ваше Императорское Величество не отказать сделать распоряжение об официальном извещении епархиальных Преосвященных о нашем праве – совершать священнослужение тем из нас, кто имеет священный сан, и всем нам, монахам, приобщаться Святых Христовых Таин, и быть погребаемыми по обряду монашескому Православной Церкви, но никак не по мiрскому обряду, как погребены были схимонах Ионафан, проживший на Афоне 60 лет, и схимонах Афиноген – 45, и другие»cli. На Прошении Император Николай II 4 марта 1916 года Собственноручно начертал: «Следует удовлетворить»clii. Но Синод, не подчинившись, снова поступил по-своему. Такова истинная цена многочисленным жалобам синодалов на соподчиненность церковных властей Императору.

Говоря о восприятии имяславческой проблемы Царственными Мучениками, часто приводят Их отношение к архиереям, благодаря которым она, собственно говоря, и возникла. Чаще всего приводятся Царские письма периода Великой войны с резкими отзывами об архиепископе Никоне (Рождественском).

Свою долю Царской немилости получил и Преосвященный Антоний (Храповицкий). «Волынский Антоний не вызван, – записал в дневник в ноябре 1913 г. архиепископ Арсений (Стадницкий). – Иные говорят, что он сам просил не вызывать его, потому что “все равно ничего не выходит”, а другие – что невызов его есть следствие Афонской истории, значительно раздутой им»cliii.

Однако к имяславческой истории был причастен и архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский), о котором в той же переписке Августейших корреспондентов было высказано также немало нелестного. Напомним, именно он, по поручению Св. Синода, составлял сводку докладов архиепископов Антония и Никона, а также С.В. Троицкого, вылившееся в «Послание к чадам Православной Церкви» от 16 мая 1913 г.

По свидетельству очевидцев, Владыка, «будучи членом Св. Синода, грубо нападал на имяславцев, бросал на пол разорванную бумажку с Именем “Бог” в доказательство того, что Имя Божие никакого сущностного отношения к Самому Богу не имеет»cliv. (Все это впоследствии, когда Владыка Сергий стал Заместителем Патриаршего Местоблюстителя, послужило дополнительным мотивом отделения от него имяславцевclv. В эти тяжкие пореволюционные годы митрополита Сергия, видимо, посещают какие-то сомнения20.)

Последнее свидетельство интереса Царственных Мучеников к Афонскому делу – упоминание в письме Императрицы Государю от 15 сентября 1916 г.: «Вчера вечером виделась с Нашим дорогим Другом в маленьком домике. […] Он просил Меня поговорить с [Обер-Прокурорм Св. Синода] Раевым относительно бедных монахов со Ст. Афона, которым еще нельзя служить и которые умирают, не причастившись».

***

Разумеется, – перед лицом важности догматического вопроса об Имени Божием – нельзя и переоценивать значения этих синодальных решений.



В.В. Розанов в самый разгар имяславческих споров в связи с ними подметил:

«Обряд церковный весь свят.

Но управление церковное давно уже не свято. И “постановления” высшей церковной власти нисколько не равнозначны догматам и оспоримы как всё человеческое и обыкновенное: ибо составляются и произносятся в обыкновенном человеческом порядке.

Между тем все силятся приравнять “постановления Синодального управления”, в основе коего часто лежит доклад Скворцова или личный пыл Антония Храповицкого, к чему-то непререкаемому, священному. Тут есть путаница и неясность, – таковая же, как если бы кто требовал, чтобы распоряжение Совета министров приравнивалось священным главам “Русской Правды”.

Но отчего, отчего наши канонисты, наши духовные журналы, наши богословы не разрабатывают, не освещают, не обрабатывают стальным напильником эти надвигающиеся туманы и неясности церковной жизни»clvi.

Признавал это и один из самых ярых имяборцев, принимавший самое непосредственное участие в выработке этих решений. Обращаясь к иеросхимонаху Феодосию Карульскому (1868†2.10.1937), Афонскому старцу, митрополит Антоний (Храповицкий) писал 26 мая 1926 г.: «Вы готовы, по-видимому, и за Синодальными постановлениями признать непогрешимость общеобязательную. […] Ведь Синод же оправдывал богопротивное упразднение Патриаршества (вопреки 34 пр. Апост. и 9 пр. Антиох. соб. и мн. др.), дозволил по нужде причащаться у пасторов (чего? – пищи демонов, как выразился преп. Феодор Студит)»clvii.

Но, однако, как же все-таки могло личное оказывать влияние на решение таких дел? Вопрос это, разумеется, риторический. Всё это хорошо видно на примере поведения некоторых синодалов в феврале-марте 1917 года, т.е. всего через год после описываемых событий.

«Возвратясь в Петербург 24 февраля 1917 года (то есть еще до отречения, даже прежде всяких слухов о нем!), – вспоминал товарищ Обер-Прокурора Св. Синода князь Н.Д. Жевахов, – я застал в столице необычайное возбуждение [...] Наскоро разложив свои вещи и успев лишь протелефонировать Обер-Прокурору Н.П. Раеву о своем приезде, я отправился на заседание в Св. Синод. Настроение иерархов было бодрое и спокойное: никто из них не выражал тревоги, и только один митрополит Московский Макарий передал, что его карета была застигнута на Невском толпою хулиганов, не желавших ее пропустить на Сенатскую площадь; но подоспевшая полиция разогнала толпу, и он благополучно доехал в Синод. Этот рассказ вызвал лишь остроты со стороны прочих иерархов, увидевших в этом эпизоде указание на то, что пришла пора старцу уйти на покой»clviii.

«На 26 февраля, – продолжает князь Н.Д. Жевахов, – было назначено заседание Св. Синода [...] С большим трудом я добрался до Сенатской площади, к зданию Св. Синода. Из иерархов не все прибыли... Отсутствовал и Обер-Прокурор Н.П. Раев. Перед началом заседания, указав Синоду на происходящее, я предложил его первенствующему члену, митрополиту Киевскому Владимiру, выпустить воззвание к населению, с тем, чтобы таковое было не только прочитано в церквах, но и расклеено на улицах. Намечая содержание воззвания и подчеркивая, что оно должно избегать общих мест, а касаться конкретных событий момента и являться грозным предупреждением Церкви, влекущим, в случае ослушания, церковную кару, я добавил, что Церковь не должна стоять в стороне от разыгрывающихся событий и что ее вразумляющий голос всегда уместен, а в данном случае даже необходим. “Это всегда так, – ответил Митрополит. – Когда мы не нужны, тогда нас не замечают; а в момент опасности к нам первым обращаются за помощью”. Я знал, что митрополит Владимiр был обижен своим переводом из Петербурга в Киев; однако такое сведение личных счетов в этот момент опасности, угрожавшей, быть может, всей России, показался мне чудовищным. Я продолжал настаивать на своем предложении, но мои попытки успеха не имели, и предложение было отвергнуто. Принесло бы оно пользу или нет, я не знаю, но характерно, что моя мысль нашла свое буквальное выражение у Католической церкви, выпустившей краткое, но определенное обращение к своим чадам, заканчивавшееся угрозою отлучить от св. причастия каждого, кто примкнет к революционному движению. [...] Как ни ужасен был ответ митрополита Владимiра, однако допустить, что митрополит мог его дать в полном сознании происходившего, конечно, нельзя. Митрополит, подобно многим другим, не отдавал себе отчета в том, что в действительности происходило, и его ответ явился не отказом высшей церковной иерархии помочь государству в момент опасности, а самым заурядным явлением оппозиции Синода к Обер-Прокуратуре, с которым я, несмотря на кратковременность своего пребывания в должности товарища Обер-Прокурора, имел случаи часто встречаться»clix. Характерно, что, по свидетельству того же князя Н.Д. Жевахова, назначенный временщиками обер-прокурор В.Н. Львов «ознаменовал свое вступление в должность тем, что выбросил из залы заседания Св. Синода Царское кресло и что ему помогал в этом злодеянии и один из замученных впоследствии большевиками почтенных иерархов, член Св. Синода...»clx

Оценим в связи с этим мудрость Государя, после долгих раздумий, отказавшего в назначении в 1912 году на Московскую Митрополию архиепископу Антонию (Храповицкому) и назначившему на нее митрополита Макария (Парвицкого). То же нужно сказать и о назначении на Петроградскую кафедру в конце 1915 г. митрополита Питирима (Окнова). Оба они были истинными молитвенниками, терпением тяжких скорбей (в том числе и от своих собратий) впоследствии запечатлевшими свою приверженность Вере, Царю и Отечеству.

В архиве о. Павла Флоренского, интересовавшегося, как известно, афонскими спорами, сохранилась копия письма иеросхимонаха Антония (Булатовича) Императору Николаю II, написанного 7 октября 1916 года: «Вспомните, Ваше Величество, как щедро наградил Вас Господь, когда Вы сломили упорство Синода в нежелании его прославлять Св. Иоанна Тобольского: в тот самый миг, как Синод соизволил, Господь предал в руки Ваши совершенно неожиданно с малыми потерями неприступный Эрзерум, а весной, когда Св. Синод обнародовал чин прославления, начались наши неожиданно-необычайные успехи на Волыни и к югу. Вспомните и противоположные совпадения: поражение третьей армии совпало с тем моментом, когда Вы изволили удостоить особо милостивой грамотой архиепископа Антония Харьковского, и затем, дивное дело, противник остановился тогда, когда взял Почаевскую Лавру, ту самую Лавру, из которой раздались первые хулы архиепископа Антония Харьковского на Имя Господне, ибо там впервые были напечатаны в журнале “Русский инок” мерзкие о Имени Господнем слова, будто “верить во Имя Господне только на руку хлыстам”, которые назовут какого-нибудь “чувственного мужика – Иисусом, а бабу – Богородицею, и потом будут сваливаться в свальном грехе”... Неужели же столь облагодатствованное место могло было быть Богом предано на осквернение врагу, если бы на нем не был особый гнев Божий? Ужели враг не мог быть остановлен, с помощию благодати Божией, хотя в нескольких верстах от Почаева? Но враг только взял Почаев и там остановился!.. Припомните еще гибель лодки “Донца”21: она первая погибла в Одесском рейде, потопленная турецким миноносцем, не успев сделать и выстрела!.. Нынешние люди не верят в эти знамения, но Ваша жизнь так полна этими чудесными предзнаменованиями, что Вы, Державный Государь, не можете не верить им. Смертельная рана, которую хотел Вам нанести сын диавола в Японии, не предуказывала ли Японскую войну и ужасный 1905 год? Но благодать Божия чудесно сохранила и Вас, и Россию. Кровопролитное празднество в день коронования не предуказывало ли и на эту страшную войну, которая должна утвердить Ваше воцарение над всем Православным Востоком? Ваше рождение в день праведного Иова не предзнаменовало ли это тот крест терпения, который Вам готовила судьба, и славный конец, которым Вы будете награждены за Ваше терпение? Теперь Промысел Божий ЖДЕТ ТОГО, ЧТОБЫ предать Вам Царьград, но УДОВЛЕТВОРИТЕ ЖЕ ПРАВОСУДИЕ БОЖИЕ И ВОССТАНОВИТЕ ЖЕ ПОРУГАННУЮ ЧЕСТЬ ИМЕНИ ГОСПОДНЯ! Предстоит еще упорнейшая, упорнейшая борьба, и не только с немцами, но и по взятии Царьграда с союзниками. Потщитесь стяжать помощь Божию и благодать».

Позже, уже после революции, о. Антоний приписал к этому письму: «Особенно знаменательно то, что переворот совершился именно в неделю Св. Григория Паламы, боровшегося против Варлаама, которого мнения повторяют ныне имяборцы и пресловутое Синодальное Послание. Знаменательно также, что и имя – “волынь”, от первопастыря которой изошли первые хулы на Имя Господне, – и это имя оказалось первенствующим в перевороте, ибо весь этот стихийный переворот начат и произведен был – “Волынским” полком... Имеяй уши да слышит и о той страшной каре, которой подвергся митропол. Владимiр, больше всех ответственный за все Афонское дело, как первопастырь, санкционировавший все преступнейшие действия арх. Никона на Афоне, согласившийся с совершенно неправославными мнениями арх. Антония, и упорно до самого последнего времени противившийся тому, чтобы Афонское дело было авторитетно пересмотрено и разобрано... И вот, подобно Иерусалиму, распявшему Иисуса, и в России, распявшей Имя Его, – камня на камне ныне не остается. Закрыты клеветавшие против нас и хулившие Имя Господне издания, и даже типографии их отняты!..»clxi

***


Размышляя о причинах неудачи в разрешении проблемы Имени Божия русской богословской мыслью в предреволюционные годы, М.А. Новоселов, уже после переворота, писал об «интеллигентском и бурсацком рационализме», проложившем «в наше церковное общество широкий путь протестантскому субъективизму и лжедуховности, а в конечном счете – неверию и богоотступничеству. Афонский спор о святыне Имени Божия ясно вскрыл эту язву нашего религиозного самосознания, прикрывавшего ее ризою Православия»clxii.

«...Чрезвычайно важно, даже больше – необходимо, – писал он далее, – осознать и освоить [...] мысль об отсутствии в Церкви общеобязательного внешнего авторитета в вопросах веры и совести и о непогрешимости самой Церкви, этого “столпа и утверждения истины”. Мы, православные, как паства, так и пастыри, усвоили, к сожалению, ложный взгляд католиков на значение авторитета в сфере Церкви. Наша иерархия привыкла смотреть на себя (и привила этот взгляд пастве) глазами римского католика, видящего в своем первоиерархе непогрешимого судью в области веры. Этот взгляд на себя нашей иерархии очень ярко выражен в Синодном [sic!] Послании 1913-го года, посвященном рассмотрению вопроса об Имени Божием и обращенном ко “всечестным братиям, во иночестве подвизающимся”. Изрекая строгий, безапелляционный приговор афонитам-имяславцам, Синод исходил из сознания своей иерархической непогрешимости. Вот что читаем мы в этом Послании: “Теперь, когда высказались и Константинопольская и Российская церковная власть, их (имяславцев) дальнейшее настаивание на своем будет уже противоборством истине”. Оставляя сейчас в стороне вопрос о том, которая из споривших сторон была права по существу, я обращаю ваше внимание лишь на ясно выраженное в вышеприведенных словах Послания убеждение Синода в непогрешимом авторитете иерархии. [...] Укажу в немногих словах практический вред от усвоения ложного воззрения на иерархию как на хранительницу и возвестительницу безусловной истины или, иначе, как на непогрешимый авторитет. Из этого ложного взгляда вытекают два противоположных и одинаково неправильных по существу вывода. Если церковная власть изрекает суждение, не согласное с религиозным сознанием паствы или некоторой части ее, то последняя вынуждается: или, жертвуя собственным разумением истины, принять решение иерархов (как это сделал, например, в Афонском споре о. Алексий затворник [Зосимовский], отказавшись, из послушания Синоду, от своего первоначального взгляда на имяславие), или, в силу своего религиозного сознания, отвернуться от Церкви, “непогре­шимый орган” которой не оправдал притязаний на безошибочность своих суждений»clxiii.

Получалось словно по Розанову:

«…Православная Русь начала “креститься” и “испужалась”»clxiv.

Характерно, что М.А. Новоселов связывал афонские споры с пророчеством преподобного Серафима Саровского: «“Господь открыл мне, – сказал однажды в глубокой скорби преп. Серафим, – что будет время, когда архиереи земли Русской и прочие духовные лица уклонятся от сохранения Православия во всей его чистоте, и за то гнев Божий поразит их. Три дня стоял я, просил Господа помиловать их и просил лучше лишить меня, убогого Серафима, Царствия Небесного, нежели наказать их. Но Господь не преклонился на просьбу убогого Серафима и сказал, что не помилует их, ибо будут учить «учениям и заповедям человеческим, сердца же их будут стоять далеко от Меня”22. Это грозное пророческое слово “убогого Серафима” начало сбываться давно, а в последнее время правда его сказалась с потрясающей очевидностью. Следует ожидать, что впоследствии печальное предсказание Преподобного будет находить для себя еще большее оправдание в событиях церковных»clxv.

Церковные нестроения революционного и послереволюционного времени М.А. Новоселов непосредственно выводил из «глубочайшего отступления от православного мудрования», выразившегося в так называемом «имяборчестве»clxvi. Как бы то ни было, а вывоз множества русских монахов с Афона («разгром древнейшего оплота Православия в «Уделе Богоматери» – по Эрнуclxvii) накануне Великой войны, революции, цареубийства, гонения на Церковь и гражданской войны – вряд ли события между собою мистически не связанные.

Отношение к имяславцам лучшей части русского монашества выражалось в поддержке, хотя и носившей, после Постановления Св. Синода, скрыто-молчаливый характер.

«Имя батюшки о. Иоанна [Кронштадтского] тесно связано с имяславием, – писал митрополит Вениамин (Федченков). – Вспоминаю о собственном ощущении, когда было осуждено учение так называемых «имебожников». Это было летом (вероятно 1913 г.). Я проживал на родине. Мне пришлось прочитать в “Церковных ведомостях” об этом осуждении. И не разбираясь в данном вопросе с богословской точки зрения, я однако ощутил такой острый духовный удар, будто от меня потребовали отречения от Православия. И с той поры доныне (1954), вот уже сорок лет, я не могу успокоиться окончательно. Четыре года тому назад, когда я был близок к смерти, я даже сделал “завещание” по этому поводу, желая снять (с себя по крайней мере) возможное обвинение, будто и я как-то повинен в этом осуждении, хотя бы одним самим молчаливым согласием с ним»clxviii.

Как мы уже писали, вызванные в Москву Синодальной конторой Оптинские старцы архимандрит Агапит (Беловидов) и иеромонах Анатолий (Потапов), несмотря на настоятельное требование архиерея, так и не выехали в Москву, сославшись на болезньclxix. Характерное для оптинцев «осуждение» имяславия содержится в воспоминаниях митрополитиа Вениамина (Федченкова): «Однажды он (оптинский инок, заведовавший гостиницей для обыкновенных богомольцев. – С.Ф.) пригласил к чаю афонского монаха, удаленного со Святой Горы за принадлежность к группе “имябожников”, а теперь проживающего в Оптиной. Сначала все было мирно. Но потом между иноками начался спор об Имени Божием. Оптинец держался решения Св. Синода, осудившего это новое учение о том, что “Имя Бога есть Сам Бог”. Афонец же защищал свое. Долго спорили отцы. Я молчал, мало интересуясь тогда этим вопросом. Оптинец оказался остроумнее; после долгих и резких споров он, казалось, почувствовал себя победителем. Афонец, хотя и не сдался, но вынужден был замолчать. И вдруг, – к глубокому моему удивлению, – победитель, точно отвечая на какие-то свои тайные чувства, ударяет кулаком по столу и, вопреки своим прежним доказательствам, с энергией заявляет: “А все-таки Имя Бога есть Сам Бог!” Спор дальше не возобновляется. Я же удивленно думал: что побудило победителя согласиться с побежденным?! Это мне было непонятно. Одно лишь было ясно, что обоим монахам чрезвычайно дорого было “Имя Божие”. Вероятно, и по опыту своему, творя по монашескому обычаю молитву Иисусову (“Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного”), они оба знали и силу, и пользу, и сладость призывания Имени Божия23; но только в богословствовании своем не могли справиться с трудностями учения богословских формулировок»clxx.

Между тем церковноначалие запрашивало письменное мнение об афонских спорах настоятеля Смоленско-Зосимовой пустыни игумена Германа, духовный опыт которого высоко ценили в Св. Синоде. По свидетельству епископа Арсения (Жадановского), о. Герман ответил на это, что «молитва Иисусова есть дело сокровенное, а потому поднятый вопрос следовало бы покрыть любовью», что и выполнил на деле митрополит Макарий (Парвицкий), Московский и Коломенский – архипастырь, весьма близкий (и прежде всего духовно) Оптиной пустыни.

Однако незавершенность афонских споров, отмечавшаяся прежними и нынешними исследователями, была вызвана не только слишком поспешно принятым Постановлением Св. Синода, но и еще целым рядом обстоятельств. Прежде всего, неумением самих имяславцев, вследствии своей недостаточной образованности в богословии, вести полемику. У участников этого «богословски безпомощного, но мистически правого движения» (о. Сергий Булгаков) было, как выразился В.Ф. Эрн, «неизъяснимое горение сердца об Имени Божием, а не аргументы. [...] Если б афонские монахи были попросвещеннее, то и самого спора не возникло бы»clxxi. По мнению митрополита Вениамина (Федченкова), имяславцы были «виноваты лишь в том, что они были не богословы и не могли точно сформулировать своей веры. Но правда была на стороне имяславия!»clxxii Однако, кажется, и сама эта причина (богословская «непросвещенность» русского афонского монашества) нуждается в коррекции. Автор жизнеописания преподобного Силуана Афонского, иеромонах Софроний, пишет: «В 1932 году Монастырь посетил один католический доктор, о. Хр. Б. Он много беседовал с о. В. по разным вопросам жизни Святой Горы и между прочим спросил:

– Какие книги читают Ваши монахи?

– Иоанна Лествичника, Аввы Дорофея, Феодора Студита, Кассиана Римлянина, Ефрема Сирина, Варсануфия и Иоанна, Макария Великого, Исаака Сирина, Симеона Нового Богослова, Никиты Стифата, Григория Синаита, Григория Паламы, Максима Исповедника, Исихия, Диадоха, Нила и других Отцов, имеющихся в “Добротолюбии”, – ответил о. В.

– Монахи ваши читают эти книги!.. У нас читают их только профессора, – сказал доктор, не скрывая своего удивления.

– Это настольные книги каждого нашего монаха, – ответил о. В. – Они читают также и иные творения Святых Отцов Церкви и сочинения позднейших писателей-аскетов, как, например, епископа Игнатия Брянчанинова, епископа Феофана Затворника, преподобного Нила Сорского, Паисия Величковского, Иоанна Кронштадтского и других.

Об этой беседе о. В. рассказал старцу Силуану, которого глубоко почитал. Старец заметил:

– Вы могли бы рассказать доктору, что наши монахи не только читают эти книги, но и сами могли бы написать подобные им... Монахи не пишут, потому что есть уже многие прекрасные книги, и они ими довольствуются, а если бы эти книги почему-либо пропали, то монахи написали бы новые»clxxiii.

Показательно и отношение преподобного Силуана к имяславию: «Споры об Имени Божием совпали с тем периодом духовной жизни Старца, когда он пребывал в усиленной борьбе со всяким проявлением в нем страстей тщеславия и гордости, как главных причин его тяжелых страданий. Нося в сердце своем сладчайшее Имя Христа постоянно, так как молитва Иисусова никогда не прекращала в нем своего действия, он, однако, удалялся от всякого спора о природе этого Имени. Он знал, что через молитву Иисусову приходит в сердце благодать Святаго Духа, что призывание Божественного Имени Иисуса освящает всего человека, попаляя в нем страсти, но от догматической интерпретации переживаемого им опыта он уклонялся, боясь “ошибиться в мысленном рассуждении”. Таких ошибок было сделано немало и той и другой стороной [...] Споры приняли весьма неблагообразный и бурный характер, и это печалило душу Старца, который ночи свои проводил в “Ада­мовом плаче”»clxxiv.

О. Павел Флоренский, отвечая на ядовитое письмо архиепископа Антония (Храповицкого), писал 29 декабря 1915 г.: «Охотно допускаю, что, может быть, и противная сторона во многом ошибается, и единственное, чего я хотел бы и на чем успокоился, это на авторитетном признании, что в затронутых вопросах есть что-то очень важное, но доселе не разрешенное и требующее к себе большого внимания»clxxv.

Другой причиной незавершенности споров об Имени Божием было запрещение самого обсуждения: «Синод положил конец уже начавшемуся к тому времени обсуждению вопроса об Имени Божием, в монастырях, в духовенстве и среди мiрян: негласно было воспрещено изданиям, подведомственным Синоду (таковыми являются все журналы в России), а также всем лицам, подведомственным Синоду (такими являются почти все “богословы” в России) касаться вопроса об Имени Божием»clxxvi.

И все-таки в поддержку имяславия (что вовсе не означало одобрения поведения афонских имябожников в церковной жизниclxxvii) выступили профессора Московской Духовной академии М.Д. Муретов и о. Павел Флоренский; Московский кружок ищущих христианского просвещения (М.А. Но­во­селов, Ф.Д. Самарин, С.Н. Булгаков, В.А. Кожевников и В.Ф. Эрн); позже, в 1920-е гг. – математик Д.Ф. Егоров (1869†1931), юрист В.Н. Муравьев (1885†1935) и философ А.Ф. Лосев (1893†1988), считавший имяславие «наиболее совершенной формой выражения сущности Православия»clxxviii. (Тезис имяславия, сформулированный А.Ф. Лосевым в 1923 г., гласил: «Энергия сущности Божией неотделима от Самого Бога и есть Сам Бог... Имя Божие есть Сам Бог, но Бог Сам – не имя»clxxix.)

Надежды на обсуждение афонского спора соборным разумом Церкви многие связывали с Поместным Собором Русской Православной Церкви 1917–1918 гг. На справедливое и на должном уровне его разрешение позволяли надеяться маститость и позиция таких крупных богословов, как архиепископ Феофан (Быстров) и епископ Феодор (Поздеевский). Характерно, что первый из них – автор магистерской диссертации «Тетраграмма, или ветхозаветное Божественное Имя» (СПб. 1905; 2 е изд. СПб. 1915) – был назначен председателем подотдела Собора об Имени Божием. К сожалению, из-за отсутствия владыки Феофана и сгустившейся «атмосферы борьбы и угрозы разгона» самого Собора к обсуждению проблемы так и не приступилиclxxx.

В 1923 г. о. Павел Флоренский констатировал: «Медленно, но безостановочно, восстановление истины происходит, и все более находится людей, уразумевающих заблуждение имеборства. Но успех этого дела, поскольку значат что-нибудь человеческие соображения, зависит от осторожного и бережного подхода к душам. По Апостолу, требуется детоводительство и кормление молоком, прежде нежели станет усваиваться твердая пища. Многие годы в русское общество вводились различные яды, отравлявшие ум, и теперь даже лучшие представители России нередко подобны выздоравливающим от тяжелой болезни. Было бы легко разделаться со злом, если бы можно было свалить всю вину на двух-трех и приурочить ее к определенному году. Но не так обстоит на деле: духовное разложение накоплялось десятками лет и виновных в нем было очень много; мало кто не приложил сюда своей руки»clxxxi. Ранее о. Павел попытался очертить круг проблем, всестороннее и глубокое исследование которых могло, по его мнению, разрешить афонский спор: «1) оценка книги о. Илариона, независимо от ее идей. Оценка личности о. Илариона. Иларионский вопрос. 2) Философская теория Имен (реализм и номинализм) вообще и в связи с этим признание Имен Божиих за особое [1 нрзб.]. 3) Вопрос об Имени Иисусовом – где оно и какова его сила и что оно? 4) Вопрос о необходимости, чистоте и т.д. Иисусовой молитвы. Каждый из этих вопросов должен быть обследован особо и может получить тот или иной ответ лишь независимо от прочих»clxxxii.

***


Насильственное выселение (с применением военной силы) с Афона имяславцев, нежелание долгое время вникнуть в суть их доводов, настороженность, безразличие или плохо скрываемая враждебность окружающих после Постановления Синода 1913 г., долголетняя неопределенность положения, даже после решения Московской Синодальной конторы – все это, разумеется, не способствовало взвешенности доводов и уравновешенности поведения афонских ревнителей Имени Божия при отстаивании своих взглядов. Некоторые имяславцы отложились и от о. Антония (Булатовича), отказавшись подчиниться Св. Синоду, что положило начало имяславческому расколу. Дальнейшие события увеличили число его сторонников.

Ко времени Собора 1917–1918 гг., пишет игумен Андроник (Трубачев), «афонские имеславцы, распаленные страстью борьбы, заняли крайне непримиримую и вызывающую позицию, считая свои формулировки учения об Имени Божием окончательными и единственно верными»clxxxiii. Работавший в подотделе об Имени Божием Собора 1917–1918 гг. С.Н. Булгаков делился в письме (5.3.1918) с о. Павлом Флоренским своими впечатлениями: «Вчера виделся с иеросхимонахом Антонием Булатовичем и из короткого разговора почувствовал, какой он гусар и как много гусарства должно быть во внешнем ходе афонского дела»clxxxiv. Такого же мнения придерживался и о. Павел Флоренский. В своем предисловии к книге о. Антония «Апология веры во Имя Божие и во Имя Иисус» он писал: «Можно допустить, что история споров связана со многими местными и личными столкновениями и даже дрязгами: так бывало в истории и других догматических споров. Но все это – временное и преходящее. А вечно и непреходяще самое выяснение основного вопроса. Возможно, что эти личные столкновения промыслительно оказались поводом к выяснению столь существенного вопроса об Имени Божием»clxxxv.

Уже в 1923 г., когда часть афонских имяславцев, не смирившихся с молчанием Поместного Собора, отложились от Церковной власти и удалилась на Кавказ, о. Павел в письме к ним уточнил свою позицию: «Вы правильно пишете, что “вопрос о Имени Божием есть наиглавнейший вопрос Православия, обнимающий собою все христианство”, и что “молитва Иисусова и еще кратче – Имя Иисус есть краткое содержание всего Евангелия”. Но вот, именно по этой-то сосредоточенности этого вопроса в деле веры и связности его со всеми прочими вопросами, он подвергался особенно многочисленным вражеским нападениям. [...] Имя и Господь – нераздельны. Однако надо бояться и обратного заблуждения – счесть их смешивающимися, слиянными: нераздельны, но и неслиянны. Имя неотделимо от Господа, но это не значит, что его нельзя отличить от Господа. Поэтому Вы несправедливо возводите на Синод ложное обвинение, будто Синод отрицает спасительность Господа и говорит, что “спасение неспасительно”. Синод признает спасительность Самого Спасителя, но, отделив от Него Его Имя, не признает спасительным этого последнего. Синод разделяет то, что нераздельно, а вы хотите слить неслиянное»clxxxvi.

В 1929–1930 гг. органами ОГПУ на Северном Кавказе и в Закавказье было арестовано свыше 300 имяславцев. Они были обвинены в монархизме, в подготовке к вооруженному выступлению против советской власти, которая, как и социализм, рассматривалась ими как «проявление торжества антихриста, как дело рук сатаны». По этому делу в 1930 г. был осужден и А.Ф. Лосев, которому инкриминировалось идейное руководство имяславием, которое стремилось якобы вооруженным путем восстановить монархиюclxxxvii.

Участник московских религиозных кружков 1920-х гг. К.С. Родионов (1892†1991) вспоминал о том, как в 1930 г. в располагавшееся в восьмидесяти километрах от Нового Афона за Зеленчукским перевалом место Псху приехали «объездчики и кнутами выгнали из келлий пустынников. Отшельники, их было, наверное, сто человек, шли с пением псалмов и благодарили Бога за испытание. Старики по дороге умирали. Пригнали в Сухумскую тюрьму, из нее погнали пешком в Тбилиси. Так кнутами ликвидировали Псху. [...] Когда старцев-отшельников выгнали из келлий, их конвоировали в Сухумскую тюрьму пешком, по каменистой дороге. А на ней сотрется любая обувь, кроме постолов (из буйволовой кожи. – С.Ф.), которых у них не было. По дороге в Тбилиси отшельники совсем стерли ноги»clxxxviii.

***


Хотелось бы привести отрывок из письма, написанного 6/19 января 1937 г. видным русским богословом Вл.Н. Лосским и адресованного владыке Вениамину (Федченкову): «Вы ждете от меня ответа по поводу имяславия. Постараюсь очень кратко, схематически ответить на ваш вопрос, вернее, – наметить только, что я хотел бы сказать (иначе пришлось бы писать тома: столь существенна эта тема). Вопрос (догматический) об Имени Божием, о словесно-мысленном выражении (“символе”) Божества, столь же важен, как и вопрос об иконах. Как тогда Православная формулировка Истины об иконах стала “торжеством Православия”, так и теперь Православное учение об именах вместе со всеми, связанными с ним вопросами (забытое многими учение святого Григория Паламы, – благодать, молитва, подлинная “антропология”, учение об уме и сердце, о “внутреннем человеке” и прочее) – должно привести к новому Торжеству Православия, к явлению новых благодатных сил и святости. Вопрос об “имяславстве” стоит где-то в глубине церковного сознания. Ответа он еще не получил (вернее формулировки: ответ у Церкви всегда есть, надо его услышать и выразить). Но “имяславские споры” наметили два тока в Русском Богословии, сознательно или безсознательно определившихся по отношению к “имяславству”. Один ток – враждебный имяславцам, отрицающий самый вопрос о почитании имени: это только “иконоборцы”, рационалисты, видящие в религии только волевые отношения и слепые к природе (Божественной благодати); таков митрополит Антоний, как самый яркий пример. Другие течения, – не всегда прямо и открыто примыкающие к имяславию – представляют тем не менее, крайнее, “имябожное” его выражение, где самая звуковая материя, так сказать “плоть” имени уже становится Божественной по природе, некоторой естественной силой (всё равно, как если бы противники иконоборства стали утверждать Божественную “нетварность” доски и краски икон). Этот последний ток – в широком смысле – развертывается как софианство, где смешивается Бог и тварь. И то, и другое ложно. Путь к Православному разумению имяславства лежит через осторожную, еще слишком бледную формулу архиепископа Феофана (Полтавского): “В Имени Божием ПОЧИЕТ Божество” (Божественная энергия). Когда будет ясная формула, исполненная духовного опыта и “очевидная” духовно – многие вопросы сами собой отпадут, и многие сложности представятся детски простыми»clxxxix.

И поныне на Афоне

Древо чудное растет,

На крутом зеленом склоне

Имя Божие поет.
В каждой радуются келье

Имябожцы-мужики:

Слово – чистое веселье,

Исцеленье от тоски!
Всенародно, громогласно

Чернецы осуждены,

Но от ереси прекрасной

Мы спасаться не должны.
Каждый раз, когда мы любим,

Мы в нее впадаем вновь.

Безымянную мы губим

Вместе с именем любовь24.

***


В заключение нельзя не сказать о неслучайной среди «имеборцев» фигуры Владыки Антония (Храповицкого). Личность этого митрополита, ставшего впоследствии во главе Зарубежной Церкви, оказала на нее огромное влияние. Многие его идеи и принятые им решения сказывались и через много лет после конца его земного поприща. Некоторые и до сих пор…

Вот почему нам представляется весьма важным ещё раз припомнить присущие ему особенности, его связи и пристрастия.

Мы уже писали о близком родстве Владыки с председателем 4-й предательской Думы М.В. Родзянко, о его покровительстве, в бытность архиепископом Житомирским и Волынским, пресловутому иеромонаху Илиодору. Прибавим к этому то, что он был духовником епископа Андрея (князя Ухтомского), оказывавшим, по словам современников, сильное влияние на этого мятущегося Владыкуcxc.

Присущий архиепископу Антонию известный позитивизм, отмеченный в свое время о. Павлом Флоренским, привел его не только к клевете на Г.Е. Распутина, но и к публичному высказыванию (на Всероссийском миссионерском съезде 1908 г., на котором председательствовал Владыка) подозрений в причастности к «ереси хлыстовского толка» (т.н. «иоаннитов») отца Иоанна Кронштадтского, что, несомненно, отравило последние годы Всероссийского Батюшкиcxci. По свидетельству современников, митрополит Антоний и позднее высказывался о Великом Праведнике весьма «скептически»cxcii. Позднее Владыка не стеснялся клеветать и на убиенного Царя и Его Семьюcxciii.

Вытекавшее из того же, уже отмечавшегося нами, позитивизма пренебрежение этого Архиерея к Иисусовой молитвеcxciv, по свидетельству архимандрита Киприана (Керна), привело к погрому русского монашества на Святой горе, о чем мы также уже писали в настоящей главе.

В связи с Афонским делом о. Павел Флоренский прямо писал о «терроре Храповицкого», «его личной злобе и самолюбии против “афонцев”»cxcv.

Именно в Послании Св. Синода от 18 мая 1913 г., написанном архиепископом Антонием (Храповицким) и резко осуждающем «имебожников», совершенно явственна, по мнению митрополита Вениамина (Федченкова), «так называемая “нравственно-психологическая” теория истолкования догматов и вообще всей духовной жизни, которую так усердно и неверно-преувеличенно проводил покойный теперь митрополит Антоний, – дошедший, благодаря такому методу, до еретического искажения догмата Искупления»cxcvi.

Для тех, кто более или менее знаком с биографией митрополита Антония, не является секретом его стремление к власти.

«Я знаю этого человека, – писал 26 мая 1913 г. о. Павел Флоренский В.В. Розанову, – который весь состоит из честолюбия, личных счетов и самоуверенности. Говорить с ним и безполезно и зазорно. Не из-за этой истории я считаю его злым гением нашей церковной жизни, и его основная мысль – растлить церковную жизнь (остатки ее) и забрать полноту власти всяческой при помощи иезуитски-подобранного ордена ученых монахов, не только папистична, но имеет в себе нечто бесовское. Это я твержу уже 9 лет, и с каждым годом вижу как движется его дело вперед. Нам, в Академии видно много таких мелочей, которые выявляют душу “Антонианства” и которых в ином месте нигде не увидишь. Спросите любого академика, и он Вам расскажет, – хоть для примера Андреева, который не только не в оппозиции, но даже ректорский любимец и “питомец”.

Вам страшно за нас. А нам страшно за судьбы Русской Церкви, за судьбы русского народа, за судьбы Русского государства. Когда Антоний добьется своего, забрав всю власть, окончательно обратит иерархию в клерикально-иезуитскую партию, которая ничего не признает и ни во что не верит, кроме своей власти, – тогда все левые с полным успехом и, главное, не без оснований окончательно заплюют Церковь и оторвут от нее живых людей, и люди эти или останутся в пустоте молчания, или пойдут на борьбу против Церкви. Антоний погубил Илиодора, которого горячил и науськивал, а потом предал. И, вследствие отсутствия действительного религиозного воспитания, у нас большинство скажется Илиодорами. Ужасно!»cxcvii

Даже совершенно очевидный Божий Промысел при избрании в 1917 г. Патриарха (положенный в ковчег у Владимiрской иконы Божией Матери в Успенском соборе Московского Кремля жребий вынул, помолившись, старец Алексий Зосимовский) вызвал все же снисходительно-высокомерный комментарий «обойденного» Владыки. «Я счастлив, – писал Преосвященнейший 11 ноября 1917 г. профессору Б.В. Никольскому, – цель моей жизни с 9-летнего возраста [sic!] достигнута: в России есть Патриарх с 5 ноября, когда жребий, вынутый в храме Спасителя, указал на м[итрополита] Тихона, одного из трех избранных собором кандидатов, хотя огромное большинство голосов принадлежало мне; третьим кандидатом был Арсений Новгородский. – Думается, что и лучше, если менее типичный [sic!] иерарх возобновит собою каноническую эпоху Церкви после ее двухсотлетнего вдовства в России»cxcviii.

Неутоленная жажда власти не оставляла Владыку и в изгнании. 4 декабря 1921 г. в Сремских Карловцах на Русском Всезаграничном Церковном Соборе митрополиту Антонию (Храповицкому), без каких-либо санкций из Москвы, был присвоен титул Заместителя Всероссийского Патриархаcxcix.

При этом Зарубежный Синод принял даже секретное определение о неисполнении указов Патриарха Тихона, касавшихся деятельности заграничных приходов. Оглашено оно было на втором заседании епископского совещания 18 октября 1924 г.cc Комментируя этот документ, профессор И.А. Стратонов писал о том, что с этого времени «Св. Патриарх Тихон перестал для них быть “господином и отцом”, а они уже больше не имели к нему сыновнего послушания»cci.

Лишь в конце жизни, видимо, в минуты просветления, митрополит Антоний однажды «прерывающимся голосом сказал: “Все промыслительно... и Промысл Божий проявился в том, что Патриархом в такое время оказался Святейший Тихон”. И с глубоким вздохом, почти рыданием, закончил свою мысль: “Я бы мог погубить нашу Церковь”. И заплакал, низко опустив голову на грудь»ccii.

А каяться, заметим, ему было в чем…

Расскажем лишь об одном эпизоде, отраженном во второй книге жизнеописания митрополита Антония. Относился он к лету 1918 г., когда, возведенный в конце 1917 г. на вдовствующую (после убийства митрополита Владимiра) Киевскую и Галицкую кафедру, Владыка накануне праздника Троицы приехал в златоглавый Киев.

То было время сменившей «Центральную Раду» Грушевского и Винниченки «Украинской Державы» во главе с «ясновельможным паном гетманом» Скоропадским и германской оккупации Малороссии.

Прибывший в мать городов Русских Владыка, по давнему своему обыкновению, попытался, было, «играть роль». Нанеся, сразу по приезде в Киев, визит гетману, он тут же посетил командующего оккупационными войсками на Украине генерал-фельдмаршала Германа фон Эйхгорна, любимца Германского императора и внука философа Шеллинга. «Владыка Антоний, – писал его биограф, – прекрасно владевший немецким языком и имевший широкие воззрения в международных вопросах, произвел на немецкого генерала самое благоприятное впечатление […] Немцы чтили Владыку, восторгаясь его умом и отличным знанием немецкого языка»cciii. Не остался Архиерей в стороне и от проекта провозглашения Украины «королевством», сулившего его личное сближение с властями. «Помню, – писал П.П. Скоропадский, – как он думал найти во мне слабые струнки и чуть ли не с первого дня намекал, что нужно непременно устроить что-нибудь вроде коронации. Я это отклонил. Он удивился»cciv. Посетившему его 26 июля послу Всевеликого войска Донского в Германии герцогу Н.Н. Лейхтенбергскому митрополит Антоний дал «совет» «стать во главе монархического движения»ccv.

Однако есть в киевской части биографии Владыки и еще более удивительная история (биографии, подчеркнем, написанной духовным чадом и учеником митрополита Антония):

«Приближался день Полтавской победы 27 июня. Самостийники обратились к Владыке с петицией, в которой, заявляя, что они считают день Полтавской битвы днем национального траура, просили Владыку в этот день отслужить на Софийской площади панихиду по гетмане Иване Степановиче Мазепе.

Владыка Антоний, ценивший [sic!] Мазепу за его церковноправославную народную деятельность и не сочувствовавший [sic!] Петру I за антиканонические и антицерковные реформы в России, ответил, что он предварительно отправит телеграмму Патриарху Тихону с просьбой снять с Мазепы анафему, как незаконно [sic!] наложенную не за ересь, а за политику. Телеграмма была послана, и Патриарх снял [sic!] запрещение.

Накануне дня панихиды было собрание епископов, которые были недовольны согласием Владыки отслужить панихиду, и притом именно в день [sic!] Полтавской битвы, что панихида – это своего рода демонстрация против старой России и что вслед за этим самостийники могут потребовать снятия памятника Богдану Хмельницкому. Владыка сказал, что он и не собирался лично служить панихиду уже по одному тому, что украинцы его не любят и могут подумать, что он хочет к ним подделаться, и поручает отслужить панихиду одному из викариев.

На это предложение три Киевских викария – Василий, Дмитрий и Никодим просили их освободить, а четвертый – епископ Черкасский Назарий, старик дворянин из монахов Киево-Печерской Лавры, человек смиренный и кроткий, согласился “за послушание”.

На другой день панихида была отслужена. Преосвященный Назарий, прибывший на заседание епископов непосредственно с Софийской площади, заявил, что ничего особенного не было»ccvi.

…В день Полтавской победы, ровно в 12 часов 10 минут из Софийского собора на площадь вышли священники во главе с епископом Назарием.

«Боголюбивые братья и сестры! – начал революционный украинский поп Крамаренко. – Сегодняшний день – трагичный для украинского народа! В сегодняшний день больше чем 200 лет тому назад была одержана победа под Полтавой – победа Петра над Иваном». И далее: «славний наш гетьман» Иван Мазепа… «Свята Украiнська церква щиро шанувала й шануэ своего гетьмана»… «Спiвробiтники гетьмана Мазепи – митрополит Дмитрий Туптало та митрополит Iван Максимович»ccvii. К Иудиному делу Мазепы, по клеветническому утверждению Крамаренки, оказались причастны святители Димитрий Ростовский и Иоанн Тобольский…

В те же дни самостийники приступали в Полтаве к архиепископу Феофану (Быстрову). На их требования Владыка, однако, твердо ответил:

– Я не могу своею властью, не имею никакого права это сделать, хотя бы уже потому, что бывший гетман Иван Мазепа предан Церковью анафеме за свое предательство. И я, Архиепископ Полтавский, этой анафемы отменить не могу. Ей уже более двухсот лет. И эта анафема наложена Высшим Управлением Церкви Российской того времени.

– Так это же сделали москали в Синоде!

– Нет! Вы глубоко ошибаетесь. Тогда Синода еще не было, но не было и Патриарха. А Церковь управлялась Местоблюстителем Патриаршего Престола. А этим Местоблюстителем как раз был митрополит Стефан Яворский, уроженец западной Украины. Да и вообще Царь Петр приближал к Себе как раз украинцев, как более ученых. Таковы митрополит Феодосий Яновский, митрополит Феофан Прокопович и другие.

За этот мужественный отказ архиепископ Феофан попал в заключениеccviii.

Что касается митрополита Антония (Храповицкого), то его папоцезаристские взгляды ни для кого секретом не являются. (Он был, например, одним из известных чтителей Патриарха Никона, высоко ценившим исторический опыт его деятельности, прежде всего по публичному принижению Царской власти.) В предыдущих книгах нашего расследования мы всё это уже отмечали. Напишем потом и еще. Подробнее.

***

Однако, пожалуй, самым разрушительным деянием митрополита Антония (Храповицкого) было создание им крестоборческой ереси, а затем, пользуясь своим положением первоиерарха, насаждение ее в Церквиccix. Владыка пытался «доказать», что искупление произошло не Крестом, а в Гефсиманском саду. Таким образом, Крест оказывался как бы не очень-то «нужным».



«Имеборчество»… крестоборчество – таковы «этапы большого пути» (вполне закономерные) митрополита Антония.

Характерно время, которое избрал Архиерей для обнародования своего сомнительного богословия: сразу же после упразднения Царского Самодержавия в России. «Свои догматические представления, – отмечают исследователи, – он не высказывал откровенно до 1917 г., когда после упразднения духовной цензуры, немедленно издал книгу Догмат искупления. Сергиев Посад. 1917. Здесь он впервые изложил свою христологию, не допускающую вообще никакого представления о реальности обожения»ccx.

Новый «догмат» как официальное учение зарубежной Церкви стал выдвигаться, начиная с 1925 года.

Первым с разоблачением ереси первоиерарха зарубежной Церкви выступил архиепископ Феофан (Быстров). Доклад о лжеучении «Об Искуплении (в понимании митрополита Антония): 1. Гефсиманское моление; 2. Голгофская Жертва; 3. О гневе Божием» (62 машинописные стр.) был выслан им митрополиту 15 апреля 1926 г.ccxi

О степени раздражения Владыки Антония на критику можно судить по эпитетам, которыми награждал первоиерарх в своих письмах архиепископа Феофана: «впавший в прелесть», страждущий «душевной болезнью»ccxii. «Он, – писала о архиепископе Феофане Е.Ю. Концевич, – возвысил свой голос против лжеучения, представив свой доклад к предстоящему Собору в Белграде. Но доклад его был отвергнут и не подлежал рассмотрению и обсуждению. Самый приезд Владыки Феофана на ближайший Собор был отклонен личным к нему письмом от самого митрополита. Таким образом архиепископ Феофан был фактически отстранен от церковного служения и был вынужден уйти в затвор, обратив таковой в негласный протест против вводимого в Церковь лжеучения. Это поймут и оценят грядущие историки Русской Церкви». Характерно, что «еп. Вениамин (Федченков), первый инспектор только что открывшейся Свято-Сергиевской Духовной академии в Париже не признал этот “догмат” [митр. Антония] (который одобрил митр. Евлогий) и ушел в Московскую Патриархию»ccxiii. Впоследствии епископ Вениамин совместно с митрополитом Виленским и Литовским Елевферием (Богоявленским) участвовали в разработке материалов Московской Патриархии, осуждающих учение митрополита Антония. Перу Владыки Елевферия принадлежит специальная книга на эту тему («Об искуплении»).

С резкой критикой крестоборческой ереси выступал известный православный богослов и апологет ХХ века архиепископ Серафим (Соболев)ccxiv.

К сожалению, эта критика никак не повлияла не только на митрополита Антония (Храповицкого), но и на его последователей, практически вплоть до настоящего времени.

Вряд ли случайным обстоятельством жизни основателя зарубежной Церкви было то, что он так и не сумел, как очень того желал, завершить свои дни на Св. Афонской горе, приняв схиму, будучи не допущенным в Удел Матери Божией. Перед Рождеством Христовым 1922 г. Протат Св. Горы отменил данное ему ранее разрешение на въезд, «ввиду некоторых местных протестов». В 1924 г., при посещении Владыкой Афона, Вселенским Патриархом ему было запрещено там совершать Пасхальную службуccxv. Какие бы причины внешне ни вызывали каждый из этих запретов, общий их смысл ясен для чуткого православного сердца.

***

Утвердившийся со времен митрополита Антония в Зарубежной Церкви дух сохранился и впоследствии. Раздоры, о которых мы расскажем далее, были крепко укоренены в прошлом и прежде всего в личности первоиерарха-основателя. Первым признаком серьезной духовной болезни является, как известно, подмена соборного мышления групповым.



«Я откровенно должен сознаться, – писал еще в 1925 г. Л.А. Зандер, – что заграничная Церковь наша оставляет во мне очень тяжелое впечатление. Зачем называть ее свободной, раз она пребывает в таком пленении у политических партий…»ccxvi

В свое время политизированностью церковной жизни за границей была просто потрясена Наталия Китер, в 1920-1930-е гг. член «двадцатки» одного из петербургских храмов, во время войны оказавшаяся за границей. Написанная ею статья о пережитом была опубликована в официальном церковном органе в 1947 г. с вопиющими искажениями. На возмущенное письмо автора она получила весьма циничный официальный ответ: «Правда для церковного дела в Америке крайне вредна». Приводя его в письме первоиерарху митрополиту Анастасию (Грибановскому), Н. Китер, в частности, писала: «Я переживаю тяжелый духовный кризис и не знаю, где искать совета. Взаимоотношения между юрисдикциями таковы, что бежала бы на край света. В церкви кипят мелкопартийные страсти и царит нетерпимость, каждый старается опорочить брата своего. Ничего, даже отдаленно похожего на зарубежные церковные настроения, я не видела в советской России, поэтому оглушена, как обухом по голове. [...] Царящая в ней фактическая нетерпимость и самоправедность для меня неприемлемы»ccxvii.

«Вы не понимаете, в какое время мы живем, – приводил в своих воспоминаниях один из Владык слова, произнесенные в 1934 г. в Белграде митрополитом Евлогием (Георгиевским), – не мы рулем управляем, а те, кто сильнее нас…»ccxviii

Что это были, однако, за силы? Уж не те ли, о которых вещал митрополит Антоний (Храповицкий) на одном из Соборов. В своей речи сей Владыка, ничтоже сумняшеся, «доказывал, что христианину допустимо состоять членом масонской организации до восемнадцатой степени масонства»ccxix.

И это не просто слова. Есть факты, как подобного рода влияния осуществлялись на деле.

Известно, например, что прокирилловскую линию митрополит Антоний принял далеко не сразу. 4 сентября 1924 г. он писал М.В. Зызыкину, автору книги «Царская власть и Закон о Престолонаследии в России» (София. 1924): «Вы должны непременно послать свою книгу Вел. Кн. Николаю Николаевичу. Если стесняетесь, приложите ему сопроводительное письмо и упомяните, что исполняете по моей настойчивой просьбе. Я даже допускаю мысль, что Кирилловщина по выходе Вашей книги совершенно прекратится»ccxx. Однако вскоре мнение Владыки круто изменилось, главным образом, под воздействием графа Ю.П. Граббе (впоследствии епископа Григория)ccxxi.

Между тем, это последнее мнение митрополита Антония разделяли не все в Зарубежной Церкви, как это видно, например, из письма самого Владыки начала 1930 г.: «Владыка Анастасий [после митрополита Антония – первоиерарх Зарубежной Церкви] продолжает называть его [Великого Князя Кирилла Владимiровича] Великим Князем по своей уклончивости. Однако я опасаюсь, что он перехитрил самого себя, как лисица, которая мудрила, мудрила и откусила себе хвост»ccxxii. Но и сам митрополит Антоний, заметим, был не столь прост. Как видно из публикаций, он заявлял себя сторонником Великого Князя Кирилла Владимiровича, главным образом, в письмах к безусловному адепту последнего – графу Ю.П. Граббе. В письме афонскому иеросхимонаху Феодосию 16 сентября 1927 г. он объяснял свое уклонение от открытого заявления себя сторонником этого Великого Князя историческими примерами, «дабы не усугублять раскола в своей пастве преждевременным заявлении своей покорности новому Правительству».

Одновременно (22.12.1927) он писал другому своему корреспонденту, секретарю при генерале Врангеле и инициатору построения в Брюсселе Храма-Памятника Царственным Мученикам Н.М. Котляревскому: «Моей мечте о Кн. Романе Петровиче, видно, суждено разлететься как дым, ибо одни устремились к Кириллу Владимiровичу, другие полагаются на Димитрия Павловича, а о нашем излюбленном перестали и говорить»ccxxiii. Как известно, ряд монархических сообществ за рубежом в конце 1920-х гг. хотели выдвинуть в качестве претендентов на Русский Императорский Престол кого-либо из молодых членов Дома Романовых: Князя Никиту Александровича (сына Великого Князя Александра Михайловича) или Князя Романа Петровича (сына Великого Князя Петра Николаевича). Однако «победил» Великий Князь Кирилл Владимiрович.

Следует напомнить и о некоторых особенностях монархических взглядов Владыки Антония, проявившихся еще перед февральским переворотом 1917 г., которые мы уже подробно разбирали в других книгах нашего расследования.

Едва ли не «главным человеком» Зарубежной Церкви, существенно влиявшим на ее политику и идеологию (гораздо более существенно, чем первоиерархи или даже Синод), был уже упоминавшийся нами граф Юрий (Георгий) Павлович Граббе (1902–1995)ccxxiv, племянник предавшего в феврале 1917 г. Государя начальника Собственного ЕИВ Конвоя генерала А.Н. Граббе. К активной церковной деятельности он был призван лично митрополитом Антонием (Храповицким). В назначении сыграло роль давнее знакомство Владыки с его, отцом графом П.Н. Граббе, а также родство графов с известным славянофилом А.С. Хомяковым, считавшимся некоторыми представителями русских церковных кругов крупнейшим отечественным богословом.

Во время правления трех первоиерархов Зарубежной Церкви – митрополитов Антония (Храповицкого), Анастасия (Грибановского) и Филарета (Вознесенского), – в течение 55 лет (!), он занимал весьма ответственные должности управляющего канцелярией Архиерейского Синода (1931), правителя дел Синодальной канцелярии (1936), консультанта при Архиерейском Синоде и заведующего отделом внешних сношений (1967), секретаря Синода (1976).

«В перерывах между сессиями Синода, – отмечал еще в предвоенные годы современник, – […] делами зарубежной Церкви управлял молодой человек»ccxxv.

Поэтапно рукоположенный во иерея (12.6.1944), возведенный в сан протоиерея (1947), затем постриженный в монашество (3.5.1979) и, наконец, хиротонисанный во епископы (12.5.1979), именно он, начиная с 1950-х гг., активно участвовал в формировании идеологии РПЦЗ, выражавшейся в крайне жестком ее противостоянии Московскому Патриархату. Изготовленное им чучело «сергианства» (иногда для того, чтобы вызвать «к жизни» несуществующее явление, достаточно – подобно изобретенному недавно «царебожничеству» – придумать ярлык) воздвигло непреодолимое препятствие для канонического общения между Церквами не только в прошлом, но в настоящем и в будущем.

Эта особая миссия Граббе была хорошо ведома первоиерархам зарубежной Церкви.

Отвечая на коллективный протест пяти архиереев и уважаемых клириков, категорически высказывавшихся против хиротонии канцелярского ловчилы, митрополит Филарет (Вознесенский) писал в циркулярном письме от 11 июня 1979 г.: «Его имя широко известно во всем православном и инославном церковном мiре как имя нашего идеолога… Отмена его хиротонии явилась бы актом громадной важности и могла бы быть принята внешними как отказ от долголетней идеологии нашей Церкви и намерение ее пересмотреть»ccxxvi.

Опасность культивируемого людьми, подобными Граббе, фанатизма, охватившего часть духовенства и мiрян зарубежной Церкви, чувствовал известный подвижник, иеромонах Серафим (Роуз). «“Правое крыло” Православия в будущем, – прозорливо писал он еще в 1976 г., – вероятно, разделится на множество небольших юрисдикций, которые будут бороться друг с другом и анафематствовать друг друга. Для нас было бы достаточно, если бы наша Русская Православная Церковь за границей смогла остаться в целости и сохранить верное направление – без уклонений влево, как реакции против зилотов. Мы должны поддерживать живой контакт с русским духовенством старшего поколения, даже если некоторые из них кажутся нам слишком либеральными; в противном случае мы просто потеряемся в джунглях зилотства, которые разрастаются вокруг нас»ccxxvii.

Интересно, что еще в 1920-х известный монархист поэт С.С. Бехтеев обвинял Ю.П. Граббе в связях с промасонской YMCAccxxviii. Знавший епископа Григория на протяжении пятидесяти лет епископ зарубежной Церкви Митрофан (Зноско) также прозрачно намекал на масонские связи всесильного помощника трех первоиерарховccxxix. В других публикациях, уже без всяких намеков, говорится о членстве епископа Григория конкретно в масонской ложе «Лафайет-Астория»ccxxx. (Интересно, что по поводу этих связей, словно сговорившись, «загадочно» молчат знатоки темы – М.В. Назаров и О.А. Платонов.)

После ухода на покой первоиерарха Зарубежной Церкви Анастасия, по словам епископа Митрофана, «на его место избран Архиерейским Собором владыка Филарет – самый младший, по хиротонии, епископ, ставший пленником отца и сына25 (по выражению покойного архиепископа Тихона Сан-Францисского) без Духа Святаго и группы его молодежи. Сверхтяжелыми были первые годы управления Церковью для нового Предстоятеля Зарубежной Церкви Русской. В первые же дни предстояния на Свещнице, его митра исчезла с Престола... и очутилась в мусоре. В ряде газет появились сведения о получении Синодом (несомненно, отцом и сыном Граббе) крупной суммы от “Си-Ай-Эй” [ЦРУ]), взволновавшие верующих. По этому делу было у меня несколько встреч с митрополитом Филаретом и переписка с ним. Вскоре после настолования, Владыка митрополит вылетел в Австралию, и в это время возникает постыдное дело – венчание отцом Г. Граббе Голеневского – “сына Николая Александровича Романова и Александры Гессенской”26. По возвращении из Австралии митрополит Филарет сказал мне: “Вы, батюшка, не представляете, как тяжело переживал я в Австралии дело Граббе-Голеневского, как дерзко и жестоко обманул меня о. Георгий. Был я уверен, что, по возвращении в Синод, застану на столе рапорт об его уходе с занимаемого поста. К сожалению, не оказалось в нем ни рассудительности, ни решимости”. С этой печальной реакцией митрополита Филарета на поступок трудолюбивого работника Синодальной канцелярии совпадала реакция и других Преосвященных. Австралийский архиепископ Савва 5 октября 1966 года писал архиепископу Афанасию: “Недальновидность и проистекающая из нее близорукость правителя дел Синодальной канцелярии проявились во всей своей силе в том, что у него не хватило сил, ни храбрости, ни рассудительности уйти, хотя бы временно, со своего поста после совершения им преступного венчания международного проходимца под именем убиенного Цесаревича Алексия”»ccxxxi.

После описанного инцидента митрополит Филарет запретил о. Георгию венчание браков и отстранил от должности правителя дел Синодальной канцелярии. Но, как оказалось, временно. С кончиной митрополита Анастасия в 1965 г. влияние о. Граббе как будто даже усилилось. Его сын архимандрит Антоний в 1968 г. был назначен главою Русской Духовной миссии в Иерусалиме. Дочери и другие родственники о. протоиерея заняли ключевые посты в канцелярии Архиерейского Синода.

В 1979 г., как мы уже писали, он стал архиереем. Исследовавший связанные с этим обстоятельства историк Д.В. Поспеловский пишет: «Во всех письмах протеста против хиротонии о. Георгия, посланных в Синод и подписанных, в числе прочих, такими известными в эмиграции деятелями, как протоиерей Зноско-Боровский, председатель Представительства российских эмигрантов в Америке Н. Высоковский, Сергей Войцеховский, утверждается, что Граббе с самого начала знал, что это подлог, и когда его позднее допрашивал по этому поводу архиепископ Аверкий Сиракузский, Граббе в свое оправдание только ответил: “Нечистый меня попутал”. Высоковский утверждает, что существуют неопровержимые документы о том, что Граббе совершал подлог совершенно сознательно и указывает на какую-то связь между венчанием Голеневского и ЦРУ. В книге американского писателя Гая Ричардса о Голеневском повествуется об усыплении последнего “у дантиста для снятия отпечатка подошв ног”, в котором участвовали “представители ЦРУ и Русской Зарубежной Церкви”. Когда фотокопия этого текста были через еп. Лавра передана митрополиту Филарету, последний запретил еп. Лавру “говорить об этом с кем бы то ни было”. В довершении всего, Голеневский издает на английском языке журнал “Двуглавый Орел”, в одном из номеров которого м. Филарет изображен под каким-то чекистским знаком награды, “а у его ног – щит с инициалами ЦРУ” (C.I.A.) и надписью: “Филарет, тайный коммунист и Митрополит Синода РПЦ вне России, которая под его руководством превратилась в рэкетирство под влиянием коррупционных организаций антихристианского направления. В течение последних 10 лет на Филарета также влияли Американские федеральные агентства”.

И вот, несмотря на всю эту грязную историю, м. Филарет в течение чуть ли не полугода борется за хиротонию Граббе. Переписывается с епископами и давит на них. И в конце концов, несмотря на все протесты, в том числе и Высшего монархического совета, большинство епископов удается уломать, и в мае 1979 г. Граббе постригается в монахи и хиротонисуется в епископа Григория Манхаттанского»ccxxxii. И это, заметим, несмотря на то, что незадолго до последнего решения на соборе епископов 11 из 13 Преосвященных высказались решительно против Граббе. Да, слишком могущественные покровители стояли за спиной канцелярского работника.

Лишь с приходом к управлению зарубежной Церковью нового первоиераха митрополита Виталия (Устинова) звезда непотопляемого епископа Григория наконец-то стала клониться к закату. В 1986 г. на Архиерейском Соборе он был освобожден от должности секретаря Синода и отправлен на покой в Леснинский монастырь под Парижем, где настоятельницей была его сестра игумения Магдалина. (Вслед за удалением Владыки из Синодального архива в Нью-Йорке исчезла заметная часть документов.) Одновременно рассмотрели дело его «нравственно нечистоплотного сына», архимандрита Антония. Неоспоримые факты продажи им принадлежавших Церкви земельных участков в Св. Земле т.н. «государству Израиль», растраты и присвоение вырученных им от наглой продажи средств привели к постановлению о лишения его сана27. Однако архимандрит перешел к грекам-старостильникам, вместе с которыми ушел из-под юрисдикции Зарубежной Церкви. И сам был таков, и других увел.

Несмотря на разгоревшийся скандал, неугомонный епископ Григорий пытался было вновь играть роль, используя испытанный конек. Словно не замечая начавшейся в СССР перестройки, он призывал вновь к «наступательной тактике» по отношению к освобождающейся из-под гнета атеистического государства Церкви, заученно твердя о «безблагодатности» и «еретичности» Московского Патриархата. Инструментом новой конфронтации было предложенное им открытие на канонической территории Русской Православной Церкви приходов и епархий зарубежной Церкви.

Именно он – организационно и финансово – способствовал образованию в Суздале раскола архимандрита Валентина (Русанцова). В рамках этой своей деятельности епископ Григорий в мае 1995 г. приезжал в Суздаль. На инвалидной коляске Владыку доставил его зять протоиерей Владимiр Шишков. Это привело в конце концов к разрыву епископа с зарубежной Церковью. Один священник-зарубежник высказался по этому поводу так: «Это последний плевок Граббе в лицо Синода Зарубежной Церкви». Он даже письменно высказал пожелание, чтобы отпели его иерейским чином без участия епископов РПЦЗ. Однако когда он умер, эту его волю проигнорировали. Тем не менее, фактически Граббе скончался в расколе. В раскол ушли и привезший Владыку в Россию зять, и в 2001 г. сын – епископ Антоний.

Сбылось предсказание епископа Сеаттлийского Нектария (Концевича), высказанное им еще в 1963 г. тогда еще протоиерею Георгию Граббе, когда тот в американском суде выступал в качестве главного клеветника-обвинителя против Святителя Иоанна Сан-Францисского: «Как вы смели лгать на Владыку? Как вы смели клеветать на праведника? Вы положили руку на Библию и поклялись сказать правду – и потом вы безсовестно лгали! Вы – клятвопреступник! За это Бог вас покарает, и вы не кончите свои дни в Русской Православной Церкви»ccxxxiii.

Всю свою жизнь положил Граббе на борьбу с «сергианством». Вот названия лишь некоторых вышедших из-под его неутомимого пера в последние годы статей: «Путь лжи в Москве не меняется», «Догматизация Сергианства», «Современное Сергианство», «Московская Патриархия отшатнулась от Православия».

Теперь-то мы знаем, кто водил его пером.

И вот, однако, из чьих идеологических помоек черпают вдохновение наши современные «антисергиане». Кстати, весьма красноречиво молчание о деле Голеневского и провокаторской роли в нем Граббе известных публицистов-зарубежников. Наверное, по принципу: лучше этого не трогать.

В связи со сказанным стоит, наверное, задуматься и над вот этими словами епископа Митрофана: «Враги и вредители Церкви. Кто они? Где они? – Мы прекрасно отдаем себе отчет в том, кто они, находящиеся вне церковной ограды. Но кто они – внутри Церкви?»ccxxxiv

Жертвами борьбы с безсменным синодальным секретарем и архиереями-антониевцами стали несколько наиболее выдающихся в духовном отношении Владык, принадлежавших к т.н. «школе» святителя Иоанна Сан-Францисского. Эта борьба шла не только за власть в Церкви, но и за то, чтобы предупредить любую критику в адрес их дорогого и неприкосновенного «аввы» – Антония (Храповицкого).

Первоиерарх, митрополит Анастасий строго пресекал попытки даже простого общения этих епископов между собой под надуманным предлогом «подрыва Зарубежной Церкви»ccxxxv.

Заметным этапом этой борьбы стало позорное судилище в июле 1963 г. над архиепископом Западно-Американским и Сан-Францисским Иоанном (Максимовичем), инициированное его собратьями-архиереями («антониевцами») и их пасомыми. Несомненно, это приблизило кончину Святителя. После провала провокационного процесса в американском суде со стороны «синодальных владык» последовала попытка заткнуть рот тем, кто пытался рассказать правду об этой грязной истории. Одной из жертв этой кампании стал епископ Нектарий (Концевич)

Владыка был постоянной жертвой «словесных побоев» со стороны правящего архиерея – архиепископа Сан-Францисского и Западно-Американского Антония (Медведева), окормлявшего во время второй мiровой войны власовцев. До конца жизни епископ Нектарий оставался простым епископом, находившимся в подчинении у архиепископа Антония. Если бы не решительная поддержка духовных чад епископа (с которыми приходилось считаться как с материальными жертвователями), архиепископ исполнил бы свою угрозу, запретив Владыке исповедоватьccxxxvi.

«Это не чиновник с панагией, это не формалист в омофоре, – говорил о епископе Нектарии иеромонах Серафим (Роуз), – это наша последняя живая связь с Оптиной, это носитель благодати и наследия Святой Руси – поэтому его преследуют, и административная структура не дает ему ходу в Церкви Воинствующей. Зато ему уготован вход в Церковь Торжествующую»ccxxxvii.

Поплатился за свою духовную близость к оклеветанному Святителю Иоанну и другой архиерей – епископ Эдмонтонский, викарий Канадской епархии Савва (Сарашевич), серб по национальности. За критику, высказанную им на Архиерейском Соборе, его «решили лишить сана», но, одумавшись, заменили это вопиюще несправедливое наказание «как бы домашним арестом, запретив ему выезжать и кому-либо писать»ccxxxviii. Лишив его возможности епископского служения, Архиерею строго-настрого запретили рассказывать кому бы то ни было о причинах опалыccxxxix. Словом, били и не давали кричать.

Всё это, напомним, на «свободном» Западе, в «свободной» якобы зарубежной Церкви!

В результате таких «братских», истинно «православных» отношений архиерейское «сердце не выдержит, и скоро он скончается»ccxl.

«Чтобы в наш век холодного расчета и мелочной логики (что пронизало даже церковную жизнь) прославить Христа ради юродивого, – сказал о подвиге Владыки о. Серафим (Роуз), – епископ Савва сам выставил себя на поругание и осмеяние, нимало не заботясь о мнении мiра сего. Главное для него было – донести правду»ccxli.

Один за другим уходили в мiр иной друзья-архиереи и духовно близкие им люди:

2 июля 1963 г. архиепископ Иоанн (Максимович);

2 июля 1971 г. архиепископ Сантьягский и Чилийский Леонтий (Филиппович);

30 января 1973 г. епископ Эдмонтонский Савва (Сарашевич);

31 марта 1976 г. архиепископ Сиракузский и Троицкий Аверкий (Таушев);

20 августа 1982 г. иеромонах Серафим (Роуз);

24 января 1983 г. епископ Сеаттлийский, викарий Западно-Америкаской епархии Нектарий (Концевич).

Во многом именно благодаря их молитвам, их духовному подвигу, в 1980 году, вопреки глухому сопротивлению высокопоставленных «сверхправославных», были, наконец, прославлены Святые Царственные Мученики.

А еще полтора десятка лет спустя, 19 июня/2 июля 1994 г. был прославлен в лике святых и Святитель Иоанн. Причем возглавлял этот акт тот самый архиепископ Антоний (Медведев), который был рьяным противником записей чудес, происходивших по молитвам Святителя, запрещавший вообще что-либо писать об усопшем Владыкеccxlii. Он же возглавлял в 1983 г. и отпевание епископа Нектария (Концевича), жизнь которого в течение 15 лет постоянно отравлялccxliii.

Такие вот ядовитые плоды приносила (и продолжает приносить до сих пор) антониевщина.




Каталог: Upload
Upload -> «любовь, исполненная зла…»
Upload -> Глюк Файнридера «Космонавты Сталина. Межпланетный прорыв Советской Империи»
Upload -> Василий Головачев Смерш 2 Запрещенная реальность – 2
Upload -> Антон Первушин Астронавты Гитлера
Upload -> Священные оковы михаил Никитич Романов и ныробские святыни
Upload -> Иконы божией матери, явленные при святом царе-м
Upload -> Сергей фомин боткины: свет и тени
Upload -> Архитекторы ковчега «штутгартских мощей»
Upload -> Александр Бушков На то и волки – 1
1   2   3   4   5   6   7