Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Сладчайшее Имя Иисусово




страница1/7
Дата03.07.2017
Размер1.34 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7
Сергей ФОМИН

Сладчайшее Имя Иисусово

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.

Евангелие от Иоанна, 1, 1-5.

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

Николай Гумилев

Мы не будем здесь подробно исследовать историю возникновения имяславия – аскетически-богословского течения, оформившегося в 1910–1912 гг. в среде православного монашества Св. Афонской Горы, споров вокруг него и решений, подробно освященных в вышедших в последнее время новых, тщательно документированных изданиях, прямо или косвенно посвященных имяславиюi. (На сегодняшний день преодолен тот существенный пробел, о котором в свое время писал протоиерей Георгий Флоровский. По его мнению, к концу 1930-х по имяславческой проблеме существовала «только полемическая и очень пристрастная литература»ii.)

Однако краткого изложения проблемы имяславия нам все же не избежать.

При этом мы будем опираться на наши ранние исследования, результаты которых были изложены главным образом в комментариях к изданным под нашей редакцией книгахiii, сослуживших впоследствии добрую службу многим, так или иначе занимавшимся исследованием этой темыiv. (Нельзя не отметить при этом первой после более чем 70-летнего перерыва работы на эту тему Виктора Капитанчука, напечатанной, в 1990 г. в малотиражном альманахе «Царь-Колокол»v. Автор этого труда попытался добросовестно изложить ход, причины и последствия споров, возникших в начале века вокруг Имени Божия.)

Сам термин (имяславие/имяславцы) возник в период афонских споров, поводом к которым послужила книга о. Илариона.

Речь идет о книге схимонаха Илариона «На горах Кавказа. Беседа двух старцев-подвижников о внутреннем единении с Господом наших сердец чрез молитву Иисус Христову или духовная деятельность современных пустынников» (1-е изд. Баталпашинск. 1907; 2-е изд., исправ. и много дополн., 1910; 3-е изд. Киево-Печерская Лавра. 1912). Вот как излагал историю издания этой книги Оптинский старец преподобный Варсонофий: «На Афоне жил один старец, по имени Дисидерий. Когда там поднялись волнения и жизнь русских иноков стала слишком тяжела, им грозили выселением с Афона, тогда произошло совещание русских афонцев – что же им делать? Голоса разделились. Некоторые предлагали обратиться в Лондон к Английской королеве с просьбой продать им земли в Австралии для устройства там новой обители, – но это предложение было отвергнуто. Остановились на другом: переселиться на Кавказ. Здесь Император Александр II пожертвовал участок земли, и здесь был основан “Новый Афон”. В числе других иноков, переселившихся сюда, был о. Дисидерий. Но скоро шум общежития стал его тяготить, и он удалился в горы Кавказа для безмолвия. Удалился он не самочинно, а с благословения старцев. Здесь он проводил поистине равноангельскую жизнь. Чем он питался – трудно сказать. Был, кажется, у него огород, значит, овощи и вода служили ему пищей. Здесь познал он истинное счастье, которое состоит в общении души человеческой с Богом, и которого напрасно ищут люди, гоняясь за скоропреходящими радостями мiра сего. О. Дисидерий имел одного ученика, с которым и вел беседы о внутреннем делании, т.е. о Иисусовой молитве. Когда о. Дисидерий умер, ученик похоронил его святое тело. Беседы его он постепенно записывал, и когда к нему пришел третий афонец, о. Венедикт, то нашел все эти беседы в рукописях. Ему пришло в голову издать их, и с этим предложением он приезжал к нам в скит. Не имея средств достаточных для этого предприятия, я направил его к Великой Княгине Елизавете Феодоровне, которая и доставила ему возможность издать эту прекрасную книгу. Несколько экземпляров ее есть у меня, и я могу дать кое-кому. Эту книгу надо прочесть несколько раз, чтобы вполне воспринять всю глубину ее содержания. Она должна доставить громадную пользу людям, имеющим склонность к созерцательной жизни»vi.

В результате созерцательных переживаний во время молитвы автор книги пришел к следующему выводу: «В Имени Божием присутствует Сам Бог – всем Своим существом и всеми Своими безконечными свойствами». «Для Илариона, – считал протоиерей Георгий Флоровский, – это было, по-видимому, не столько богословским утверждением, сколько простым описанием молитвенной реальности»vii.

Известно, что первое и второе издания книги вышли на средства Великой Княгини Елизаветы Феодоровныviii. Сделала она это с благословения настоятеля Зосимовой пустыни старца Германа (Гомзина, 1844†1923)ix. «В 1907 г., – писал Владыка Вениамин (Федченков), – “На горах Кавказа” появилась в печати. А напечатана была эта книга после просмотра ее и, следовательно, одобрения старцами Зосимовой пустыни (о. Германом, а это был человек высокодуховный, делатель молитвы Иисусовой, бывший в общении с епископом Феофаном Затворником) [...] Епископ Феофан (Быстров) (тогда еще архимандрит) прочитал ее, разумеется, основательно. И тоже не нашел ничего соблазнительного»x.

Вот как много позже (29.4.1947) оценивал эту книгу известный валаамский старец схиигумен Иоанн (Алексеев, 1873†1958): «В книге “На горах Кавказа” пропусти в предисловии с половины XI стр. до половины XVII стр., еще 3 ю и 4 ю главу и ответ на рецензию пункт 1 й. В указанных местах вкралась ошибка. Враг подзадорил автора, книга очень назидательная; я частенько в нее заглядываю, ибо видно, что писал не умом, но чувством и вкушал духовные плоды от единого на потребу»xi.

В последнем, дошедшем до нас в рукописи труде епископа Арсения (Жадановского, 1874†1937) – «Ответах пастыря на вопросы инокини», – на вопрос «Укажите, что мне читать из святоотеческих и аскетических писаний и в каком порядке?» – Преосвященный отвечал: «Готов удовлетворить твою любознательность в надежде, что ты, прочитав здесь помещенное, приобретешь полное знание о монашеской жизни, и сама, с Божией помощью, станешь духовно опытной инокиней». В небольшом списке, среди прочих книг, значится: «“На горах Кавказа” старца Илариона. Духовное богословие или же внутреннее любомудрие». Далее следует примечание: «На искателей и делателей молитвы Иисусовой книга “На горах Кавказа” производит глубокое впечатление, в ней ясно и подробно изложено, когда эта молитва имеет силу и спасительность, но тут же есть и весьма неудобопонятные выражения и мысли, требующие богословского разъяснения, а потому указанную книгу нужно читать под руководством духовного отца-старца»xii.

А вот мнение Владыки Феофана Полтавского. По свидетельству митрополита Вениамина (Федченкова), когда его «спрашивали специально об этой книге “На горах Кавказа”: можно ли ее читать?», он отвечал: «“Книга интересна и назидательна!” А потом, когда уже запретили эту книгу, тоже спросили: как смотреть на нее? Тут-то он и сказал: «Они – не богословы: не сумели формулировать. Бог – везде; и, конечно, находится и в Своем Имени”. Тут он и осудил всех стоящих против этой книги»xiii.

***


Глубоко изучавший проблемы Имени Божия русский философ А.Ф. Лосев считал предтечами имяславцев известных исихастов, преподобных Григория Синаита и Григория Паламу, а религиозно-философской основой имяславия – православную доктрину энергетизма. Что же касается учения паламитов, то А.Ф. Лосев оценивал его как «кульминацию и завершение византизма»xiv.

Тому же А.Ф. Лосеву принадлежит наиболее сопрягающаяся с российской действительностью предреволюционной поры характеристика вышедшей из афонских обителей идеи. Сформулировал он ее в 1920-е годы:

«…С точки зрения религии, т.е. культурной кульминации в Средние века, всякий либерализм есть сатанизм, сатанинская гордость или путь к ней. […] Как бы либерал ни считал себя свободным от преклонения перед сатаной, он должен признать, что с точки зрения средневекового авторитаризма он есть слуга сатаны, не больше и не меньше. […] Либеральная мысль […] должна признать, что с точки зрения средневековой религии она есть чистейший сатанизм, т.е. попытка свергнуть Божество и сесть на Его место. Этого никто из либералов не имеет никакого права отрицать. […]

Вспомним: в чем сущность либеральной мифологии? Она есть обожествление субъекта и превращение Божества в субъективную (или хотя бы логическую) идею. Но если Божество есть только моя идея, то что же такое само-то Божество по себе, вне моей идеи? Либерализм не всегда сатанел настолько, чтобы отрицать само бытие Божие. Но представим себе, что Божество реально существует, но в то же время Оно есть только наша идея. Это возможно только как полнейший и окончательный дуализм Бога и твари. Все, что тварь знает о Боге, не имеет ровно никакого реального значения, ибо Бог абсолютно непознаваем, и все это есть только для меня и моего сознания. В развитой форме тут получается протестантизм1 […] Церковным ответом на это может быть только решительное ниспровержение всякого субъективизма и признание, что Бог не есть моя идея, но самая-то моя идея о Боге возможна потому, что есть Бог. Идея Бога не есть субъективное построение человека, но есть Сам Бог, хотя Бог и не есть только Его идея2.

В этом и заключается сущность т.н. исихазма или паламизма, мистического учения в Византии в XIV в. о Сущности и Энергиях Божиих и о божественности Фаворского Света. Еретик Варлаам3 учил, что свет, виденный учениками Христа на горе Фаворе во время Преображения, а также и свет, видимый праведниками на высоте умной молитвы, есть не Бог и не Его энергия (ибо Бог непознаваем), но тварное бытие, порождение человеческого сознания. Св. Григорий Палама в противоположность этому формулировал учение, которое потом и было принято Церковью, что Свет Божий не отделим от Существа Божия и потому и есть Сам Бог, т. е. исходящая от Него сила и энергия, хотя Бог Сам по себе вовсе не есть только Свет и только Энергия.

Таким образом, для Церкви остается два выхода: или признать правду либеральной культуры (т.е. благословить протестантство, капитализм, дуализм и сатанинское самопревознесение личности) или учить о божественности Фаворского Света. Можно, впрочем, еще мяться на месте, выжидать, высматривать, невнятно бормотать и хитрить. Это, однако, не выход. Выход был найден Церковью в XIV в., накануне и даже одновременно с западным Возрождением. И это должно было оставаться базой для всей антилиберальной жизни, на которую Церковь только была способна в течение последних веков. Разумеется, с точки зрения строгого понятия Церкви, вовсе не обязательно, чтобы все знали об этом догматическом учении Паламы, и чтобы соборы XIV в. были особенно популярны. Церковное сознание гораздо глубже сознательности (сознательность, наоборот, есть антицерковный, чисто протестантский принцип), и оно не требует, чтобы все были знакомы с соборами XIV в. И тем не менее […] чисто церковно учение о божественности Фаворского Света есть единственное основание антилиберальной мысли и жизни в течение пяти веков. “Сознательность” же тут ни при чем, иначе Церковь должна была бы считать недостойным крещение младенцев на том основании, что младенец принимает здесь таинство несознательно.

Таков ответ авторитаризма на либеральную мифологию»xv.

Из этих слов выдающегося православного мыслителя и, кстати говоря, монаха, опытного творца Иисусовой молитвы, можно заключить, что возникающий вдруг интерес к паламизму ли, к имяславию ли вовсе не случаен. Он исторгался из православных душ всякий раз, когда соли угрожало стать несоленой: в эпоху ли возрождения, в предреволюционное ли предгрозье начала ХХ века, в предантихристово ли порубежное время расползания экуменизма и глобализма конца ХХ – начала XXI вв.

Сходно мыслил, кстати говоря, и старший современник и в известной мере учитель философа – о. Павел Флоренский. «…У меня есть дела и более важные, только времени не выберу, – читаем в одном из его писем, относящемся к марту 1913 г. – Одна кампания в защиту Имени Божия, а с Ним – и всего религиозного понимания жизни – против рационализма, номинализма и безстыдства архиепископа Антония Волынского есть “послушание”, требующее очень много сил и бодрости. – Возмутительно отношение газет, всех, включая и “Новое время”. Все травят иеросхимонаха Антония Булатовича, человека благородного и честного, за дело, в котором понимают гораздо менее, чем свиньи в апельсинах. А между тем от защиты Имени Божия зависит (по-человечески говоря), впадем мы в ближайшем будущем в пошлый протестантизм, или вынесем в историю исконное достояние Церкви, Библии, Платона, Египта и т.д. и т.д. Уж если не понимают ничего – молчали бы. А то уж целые реки клевет и ни одного доброго слова»xvi.

Значимость имяславческих споров современники их возникновения оценивали весьма высоко: «Кажется впервые за все время существования Русской Церкви в недрах ее самой, а не Византии, возник серьезный догматический вопрос, требующий серьезного догматического обсуждения, – о почитании Имени Божия»xvii.

Однако, к сожалению, «схоластика, на которой воспитывалось богословское сознание русского духовенства, не оставляла места для подобного религиозного опыта. Когда в свое время в Византии возникли аналогичные споры, потребовались мощные усилия богословской мысли, увенчанные трудами Григория Паламы, чтобы словесно выразить, обосновать и закрепить исихастский духовный опыт. Но русские имяславцы догматического учения Паламы не знали, не изучали его в семинариях и члены Священного Синода, осудившие имяславцев за “ересь” [...]. Фрагменты из догматических постановлений Константинопольских “паламитских” соборов впервые перевел на русский язык философ Алексей Лосев в конце 1920-х годов!»xviii

Характерны статьи об исихазме и в недавно переизданных и считающихся весьма авторитетными Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона и в «Полном православном богословском энциклопедическом словаре» (СПб. 1913), достойные пера противника преподобного Григория Паламы – Варлаама Калабрийца и нынешних римских богословов, считающих исихазм «вредной восточной ересью» (М. Жюжи)xix.

Еще большее недоумение вызывает статья «Исихасты» в разделе «Краткие сведения о существовавших и существующих расколах, ересях, сектах, новейших рационалистических учениях и проч.» в переизданной недавно (без всяких оговорок!) Издательским отделом Московского Патриархата и Свято-Троицкой Сергиевой Лаврой книге: «Исихасты (т.е. спокойные). Так называлось в Греции в XIV в. монашествующее сословие мистиков, которые отличались самой странной мечтательностью. Они почитали пупок средоточием душевных сил и, следовательно, центром созерцания и думали, что, положив подбородок на грудь и безпрестанно смотря на пуп, можно видеть райский свет и наслаждаться лицезрением небожителей. Это спокойное сосредоточие на одном пункте, отвлекающее мысль от всего внешнего, представлялось необходимым условием восприятия несозданного света. От внутреннего спокойствия (исихиа) приверженцы этого учения и получили свое название. Они преимущественно жили на Афонской горе. На Константинопольском соборе 1341 г. исихасты, покровительствуемые Императором Андроником Палеологом Младшим и ревностно защищаемые Григорием Паламою, впоследствии архиепископом Фессалоникийским, одержали верх в прении о существе этого света с Варлаамом, Калабрским монахом. Вздорное [sic!] мнение исихастов об условиях восприятия несозданного света вскоре само собою предано было забвению»xx. Дальше, как говорится, идти некуда. (Сейчас-то, в 2010 году ясно, что вести нас нашим коноводам еще есть куда.)

***


Как справедливо писал В. Капитанчук, нам «еще предстоит раскрыть механизм той интриги, в результате которой консервативно-охранительные настроения некоторой части синодальной иерархии были использованы для разжигания гонений на Православное учение о почитании Имени Божия, а неустойчивые, склонные к богословскому модернизму, силы встали на его защиту к вящщей компрометации этого учения в глазах ортодоксов»xxi.

Отметим в связи с этим лишь некоторые новые факты.

Прежде всего, выясняется, что инициатором силового решения Афонского дела, оказывавшим сильное давление на Константинопольского Патриарха Германа для богословского обоснования изгнания русских иноков со Святой Горы был русский посол в Константинополе (1912–1915) М.Н. Гирс4 – вольный каменщик, впоследствии ставший одним из руководителей русских масонских лож в эмиграции.

Примечательно, что антихристианское восстание ихэтуаней 1900 г. (более известное в литературе под названием «боксерского») в Китае произошло как раз в бытность там русским посланником М.Н. Гирса. Впоследствии во время его пребывания послом в Константинополе на Афоне произошла известная смута, сопровождавшаяся выселением множества русских монахов со Св. Горы. И опять-таки в силовом решении имяславческого спора Гирс сыграл ключевую роль. В результате сотни русских монахов насильственно были вывезены со Св. Горы в Россию. От этого удара Русский Афон не оправился вполне и до сих пор.

В годы послереволюционной эмиграции тот же Гирс организовал и субсидировал (в основном, из присвоенных им денег, принадлежавших Российской Империи) парижский раскол в Зарубежной Церкви митрополита Евлогия (Георгиевского) и парижскую богословскую школу. К нему же попали частицы мощей Царственных Мучеников, обнаруженные следователем Н.А. Соколовым. Впоследствии Гирс отказался выдать их как представителям Царствовавших Династий Европы, так и русским монархистам.

Современные исследователи определенно пишут: «Именно М.Н. Гирс и никто другой взял на себя инициативу полицейской расправы над монахами-имяславцами. […] …Им были посланы на Св. Гору Афон пароходы с воинской командой для ареста монахов и доставки их в Одессу. По инициативе М.Н. Гирса были привлечены к ведению церковного суда архиепископ Никон и богослов С.В. Троицкий. […] М.Н. Гирс определял также и режим проведения следствия в одесской полиции, как это видно из его переписки с местными властями и товарищем министра внутренних дел В.Ф. Джунковским. Его же влияние обнаружилось также и в решениях Св. Синода и Сената». Таким образом, Гирс был инициатором передачи афонских монахов гражданским судебным органамxxii.

Заметим, что незадолго до изгнания русских имяславцев с Афона, именно «благодаря попустительству русской дипломатии» стала возможна кампания против русских келлиотов, «развязанная греческими националистами»xxiii. «Российское посольство и Консульство, – свидетельствовал русский монах-святогорец, – как ближайшие к Афону правительственные учреждения, читали и знали о несправедливых нападках русской и греческой печати, но пальцем о палец не ударили в защиту русских афонцев. […] Греческая печать в Афинах и Константинополе выливали целые помои на русские обители. Это было подлежащим властям известно, и все-таки они ничего не предпринимали для выяснения истины. Такова тогда была политика дипломатии. Не наше дело входить в ее тайны, но все-таки можно сказать, что ей следовало бы поглубже входить в интересы русского монашества на Афоне»xxiv.

На первом заседании Подотдела Собора об Имени Божием 1 декабря 1917 г. был заслушан рассказ П.Б. Мансурова о его поездке на Афон в 1913 году: «...Наше Константинопольское посольство всегда очень вовлекалось в церковные дела, считая себя представителем и церковных интересов России, тем более, что тогда наш Синод сносился с Православными Церквями через Министерство иностранных дел. Бывший во время Афонской смуты в Константинополе наш посол М.Н. Гирс привык вести церковные дела, но не интересовался их специально церковной сутью. Он и к Афонской смуте отнесся как к нарушению порядка и подрыва престижа русской власти и русских привилегий на Афоне. Принципиальным руководством в отношении к афонским спорам служил для него взгляд архиепископа Харьковского Антония (ныне митрополита), пользующегося в Константинополе авторитетом5. Посол потребовал [!] от Константинопольского Патриарха скорейшего прекращения афонского “бунта невежественных монахов”. Патриарх Герман, который сам в этот вопрос не вникал [!] и основывался на взглядах архиепископа Антония6, принялся торопить Халкинскую школу, чтобы она поскорее дала свое заключение об Афонской смуте. Посылая меня на Афон, посол указывал мне, что надо действовать решительно [!], и доставил в [мое] распоряжение свой военный стационер7. И все посольство наше в Константинополе было настроено подобным образом. Я не считал себя, однако, связанным этим указанием. Прибыв на Афон, я отослал стационер обратно [...] Вернувшись в Константинополь, я сделал соответствующий доклад Патриарху Герману, тот опять решил поторопить Халкинскую школу с ее заключением об Афонской смуте. Преподаватели школы вскоре и изложили свой отзыв (в котором, между прочим, говорят, что хотя не дочитали [!] книги “На горах Кавказа”, но считают себя достаточно изучившими этот вопрос, чтобы сделать определенный отзыв)»xxv.

Как установлено недавно, «Отзыв Халкинской богословской школы об учении имябожников» составили и подписали греческие богословы, получившие образование (за исключением одного!) в университетах Западной Европы и защитившие там диссертации. «Влияние протестантского богословия проявилось в подозрительном отношении к духу мистицизма, к живому религиозному чувству, к движениям сердца, столь свойственным книге “На горах Кавказа”...»xxvi

(Воспитанником Халкинской богословской школы, между прочим, был известный своей твердой имяборческой позицией игумен русского Андреевского скита Иероним, сохранивший с тех пор тесные связи с Константинопольской Патриархиейxxvii.)

С началом Великой войны весь архив по Афонскому вопросу за 1912-1913 гг. был, под предлогом предосторожности, уничтоженxxviii. И концы, как говорится, в воду…

***


В политическом отношении то было время, когда в результате Балканской войны Афон попал в руки Греции8. 12 ноября 1912 г. греческие войска заняли Святую гору, изгнав оттуда нескольких турецких чиновников.

«В январе 1913 года, – отмечают современные церковные исследователи, – во всех монастырях Афона, в том числе Пантелеимоновом, под видом паломников размещаются греческие солдаты. […] С момента захвата Афона греческим десантом в ноябре 1912 года Афон уже стал де факто территорией Греческого Королевства; де юре такое положение было закреплено Бухарестским договором великих держав от 26 августа 1913 года, по которому Афон отошел к Греции»xxix.

Предложение России на Лондонской мирной конференции 1913 г. о том, чтобы предоставить Святой Горе статус независимой монашеской республики под общим протекторатом европейских христианских государств (России, Греции, Сербии, Черногории, Болгарии, Румынии), было категорически отвергнуто Греческим правительством, организовавшим агитацию против присутствия русских монахов на Афоне.

В 1913 г., напомним, на Афоне пребывало 4800 русских монахов; греков же насчитывалось всего 3600. Не все монастыри на Святой Горе, считавшиеся впоследствии греческими, были ими устроены. Лишь пять обителей было основано греками; остальные 15 – болгарами, сербами, грузинами, румынами и русскимиxxx.

В аналитической записке по Афонскому вопросу Министерства иностранных дел Российской Империи обоснованность «греческих претензий» оценивалась следующим образом: «Положение это могло бы найти некоторое оправдание лишь в том случае, если бы греческий элемент Святой Горы имел за собою какие-либо крупные моральные преимущества. К сожалению, времена духовного подъема греческого монашества давно уже прошли. Призванное судьбой, со времени взятия Константинополя турками и в особенности в девятнадцатом столетии, играть роль не только духовного руководителя своей паствы, но и политического вождя, проникнутого определенными национальными задачами, греческое духовенство, в том числе и афонское монашество, привыкло приносить свой молитвенный порыв и стремление к подвигу в жертву национальным страстям и вожделениям»xxxi.

  1   2   3   4   5   6   7

  • Евангелие от Иоанна, 1, 1-5. Солнце останавливали словом, Словом разрушали города. Николай Гумилев