Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Шадринские чтения




страница4/15
Дата09.07.2018
Размер2.95 Mb.
ТипЗадача
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

Литература





  1. Баранникова Л.И. Русские народные говоры в советский период. – Саратов: СГУ, 1967.

  2. Гриб Р.Т. Характер лексико-семантических различий в пла­не содержания слов старожильческих говоров Красноярского края и соотносительных слов литературного языка // Материалы и ис­следования по сибирской диалектологии: труды 9 зональной конф. – Красноярск, 1971.

  3. Демидова К.И. Характер современных семантических общностей говоров территории позднего заселения и принципы их изучения (внешнеязыковой аспект) // Слово в системных отно­шениях на разных уровнях языка: сб. науч. тр. – Свердловск, 1991.

  4. Трубаева М.Н. Дублетно-синонимические отношения в лексике смоленского говора (на материале говора д. Высокая Слобода Ершичского района Смоленской области). Автореф. дис. ... канд. филол. наук. – М., 1997.


Е.С. Сумина

ШГПИ, г. Шадринск
Признак ‘граница’ в концепте «Толерантность»
Как известно, каждый язык и каждая культура привносят множество различных исторических коннотаций и контекстов в понимание того или иного феномена. Сопоставительная перспектива может значительно расширить возможности лингвокультурологического исследования и приоткрыть национально-этнические особенности научной и / или языковой картин мира разных народов, что не всегда или в меньшей степени возможно при монокультурном исследовании национальной концептосферы. В этой связи интересным является и сопоставительное исследование такого важного культурного и исторического феномена, как толерантность, представленного в русской и немецкой языковых картинах мира в форме лингвокультурных концептов Толерантность и Toleranz.

Основываясь на концептуальных признаках, можно выявить свойства сопоставимых объектов реальности, зафиксированные в разных языках, и установить, каким образом та или иная информация об объектах актуализируется в каждом из изучаемых языков.

Среди ряда концептуальных признаков, выявляемых в ходе исследования феномена толерантности в научной и языковой картинах мира, наиболее важным является признак, обозначенный как ‘граница’ или ‘наличие границ’. Исследование показало, что данный признак является и этноспецифичным. Так, например, в структуре немецкого концепта Toleranz (за основу мы принимаем полевую структуру, состоящую из ядра и периферии) признак ‘граница’ выявляется уже при исследовании дефиниций базовой лексемы, именующей этот концепт. В частности, признак ‘граница’ можно выявить на основе специализированного технического зна­чения существительного Toleranz как значения допуска возмож­ного отклонения от нормы, т.е. отклонение от нормы заданной величины в пределах определенных границ. В русском языке существительное толерантность, именующее соответствующий концепт, подобного значения не имеет (такое значение закреплено за техническим термином допуск), а следовательно, словарные дефиниции базовой лексемы концепта Толерантность, на основе которых исследуется ядерная часть его структуры, не обнаруживают ярко выраженного признака ‘граница’.

Как показало исследование, признак ‘граница’ выявляется в рус­ском концепте лишь при исследовании репрезентации и кон­текстной сочетаемости слова-имени концепта и других его клю­чевых лексем в текстах художественной литературы, которые, как известно, позволяют выявить признаки, относящиеся к дальней пе­риферии. В немецком концепте Toleranz, в свою очередь, признак ‘граница’ выявляется при исследовании как дальней, так и ближней периферии концепта (при исследовании лексических значений базовых слов концепта на основе дефиниций в толковых словарях, исследовании синонимов и антонимов, однокоренных слов базовых лексем, а также при исследовании репрезентации этих лексем в прецедентных текстах (пословицах, поговорках и т.п.).

Таким образом, признак ‘граница’ является важным концептуальным признаком, наделяющим немецкий концепт Toleranz этнокультурной спецификой, и менее релевантным признаком для соответствующего русского концепта с именем Толерантность, что особо ярко выражается при сопоставительном исследовании данных концептов. Учитывая лингвокультурную специфику концептов, можно сделать вывод о том, что для немецкой нации в понимании толерантности присутствует осознание границ, выход за пределы которых является недопустимым. Для носителей русского языка наличие у толерантности определенных пределов на данном этапе развития общества является менее осознанным фактом, в связи с чем возникают многочисленные дискуссии по поводу того, в каких случаях толерантное отношение является допустимым, а в каких такое отношение неприемлемо.

О.В. Тимофеева

ШГПИ, г. Шадринск
Употребление частиц в зауральском говоре
Диалектным особенностям служебных частей речи в учебной литературе по диалектологии уделяется немного внимания. Представленные в данной статье наблюдения над составом и употреблением частиц сделаны на материале «Диалектного словаря личности» В.П. Тимофеева [Тимофеев 1971].

На протяжении последних 30-и с лишним лет своей жизни Вячеслав Павлинович пополнял этот словарь, и сегодня ведётся работа по подготовке его 2-го издания на основе личной картотеки учёного.

Анализируя характерные языковые черты зауральского диалекта, В.П. Тимофеев отмечал: «За говорами Урала и Зауралья закрепи­лось классификационное отнесение их к говорам вологодско-вятской группы. Поскольку Вологодская и Вятская губернии соседствуют с Уралом, а говоры Урала и Зауралья по территори­альным источникам неоднородны, то для некоторых из остров­ков определение «вологодско-вятские» может быть верным. Но безус­ловно и то, что некоторые уральские, особенно восточно-ураль­ские, зауральские говоры могут быть и даже должны быть отне­сены к говорам архангело-новгородским» [Тимофеев 1994: 133].

В словарь сознательно включена автором не только диалектная, но и просторечная лексика, «как близкая к говорам по условиям употребления в устной сфере речи» [Тимофеев 1971: 24]. Ведь известно, что диалектная речь служит для обиходно-бытового общения сельского населения.

Самая многочисленная группа служебных слов – это диалектные ЧАСТИЦЫ, их более 35 единиц. Не случайно в учебниках по диалектологии употребление частиц обычно описывается в отдельном параграфе раздела «Синтаксис» [Колесов1998: 165-167]. В 4-томном «Словаре русского языка» АН СССР отмечены 11 из них с пометами устар., прост. и обл.: вон, да, -то, -де, -ка, ли, на́кось, ужо́, э́вон, вишь, осо́бо. Большинство из них придают слову или выражению различные смысловые оттенки. В отличие от литературного языка, эти частицы гораздо чаще употребляются в диалектной речи. Например, частица –ка (-ко) присоединяется не только к глаголам (приташши́-ка), но и к другим частям речи: - Э́тта-ка. – Мне-ка не надо. В сочетании с постфиктом -ся (сь) довольно регулярно функционирует и частица –кось, -кося: - Погляди-кось!

Частица -то имеет варианты: -от, -те, -ту, -т, -та, например: – Да как створишь двери-те, дак увидишь. – Чтобы не стукнуться о двери́ну-ту. – Сказал так-ту и начал надо мной ошшау́льничать. – Передо́вка-та порвалась, бастрык-от его и ошошенил (стукнул)!. – Оскоря́била (оскорбила) ить ты человека-та. – Мурашиный како́-т (какой-то) груздь попался.

Частицу –то диалектологи традиционно относят к разряду выделительно-усилительных и усматривают в ней роль артикля, подобно болгарскому или греческому. «Развитие древнего указательного местоимения в направлении превращения его в определённый артикль, по-видимому, действительно имело место в русских территориальных диалектах. Однако, как показывает накопленный ныне огромный фактический материал, оно не нашло своего последовательного завершения» [Трубинский 2004: 148].

В частушках, чаще в начале предпоследней строки, иногда появляется частица да, но не в записанных текстах, а только в «живом» исполнении:




Не советую, подруженька,

Гармоньшика любить:

(Да) заиграет при измене –

Тяжело переносить.

- Дорогóй, куда поехал?

- Дорогая, пó воду.

-(Да)дорогóй, ты не замéрзни

По такому холоду!

Реже эта частица встречается в начале второй или четвёртой строки, актуализируя её содержание, а иногда добавляется и внутри строки:

С гороньки спускалася,

За прутики держалася.

Строго болечка держал –

(Да) я его боялася.

Боля, пи́сьма (да) не пиши,

Не ломай карандаши.

Через письма не сойдёмся,

(Да) и любовь не от души.

Можно считать, что эта частица используется здесь только для создания особого ритмического рисунка и практически лишена значения.

Наиболее часто среди частиц встречаются фонетические и лексические диалектизмы. К словам первого типа относятся: ра́зе (лит. разве), ужо́, у́ж-то (лит. уж), жо (лит. же), ить, эдь (лит. ведь). Остальные частицы – лексические диалектизмы. Проанализируем кратко их значение.

К эмоционально-экспрессивным частицам, кроме отмеченных выше, можно отнести: да ково́! (лит. ничего!), ну́-ко, ну́-ко-те (лит. ну-ка), ну́-те! (в значении «ну тебя!»), например: Ну-ко, подвинься! – Ну-ко-те, девки! Проспали, опоздали на пашню-то! – Ну-ко-те, мой пол-то ладом. А то выйдешь замуж, а свекровка спросит: «Да где же ты жила? Да кто же тебя учил?» - Ну-те к чёрту!

Среди модальных частиц в анализируемом диалекте встречаются: утвердительная ничо́ (Ничо, я согласна), сравнительная навро́де как (Навроде как едут), вопросительные у́ж-то (лит. неужели, разве: - Уж-то ты это был?!), ра́зе, опра́вды (лит. неужели: - Я ведь замуж вышла. – Оправды? Ой, я не слышала). Интересно функционирует в этом говоре вопросительная частица ли. Она употребляется в сочетаниях: ли чо́ ли, ли кто́ ли, ли кого́ ли, ли кабы ли, ли ка́к ли, ли не́т ли. Воспринимается двояко: или как единая лексическая единица, выражающая вопрос (например: - Спишь ли чо ли?), или как сочетание союза или, местоимения или наречия и частицы ли (например: - Ванька, ли кто ли идёт? – Пойдёшь в школу, ли как ли? – Да ты чо?! Очумела ли чо ли?! Смотри-ко, на улице какой дожжик!).

Литературной частице на в значении сказуемого (бери, возьми) соответствуют диалектные: на́ вот, на́кось, на́кося, на́-ко-те, например: – На вот горшок калины. – Накось, подержи. – На-ко-те, ешь!

Остальные частицы относятся к разряду смысловых. Это и указательная вон, и уточняющая особо (лит. почти), и усилительные дак, жо (лит. ۟даже), например: – Читаю много, да и новостей-то нет особо. – Не стало зубов – дак орехи принесли. – Напучкалась сёдни в огороде: сколько травы-то было дак! – Ох, и по́рно (сильно) жо ты бьёшь! – Ошиба́ло жо его горюшко! – Оскорябила (оскорбила) ить ты человека-та. – Она ить у его спрятана, захрулёна куда-то. – Вот эдь дело-то какое! – Стой ужо! – Ой-да, у меня штоести руки-ноги отнялись! «Частица дак (дык) выступает в говорах Севера как один из наиболее выразительных актуализаторов высказывания. В севернорусской речи дак вводит обычно наиболее важную в коммуникативном отношении часть высказывания, его ядро…» [Колесов: 166]

Этот небольшой обзор частиц из «Диалектного словаря личности» позволяет сделать вывод, что незнаменательные слова, наряду и со знаменательными частями речи, участвуют в создании особого колорита нашего зауральского говора. Более широкое освещение их в учебной и научной литературе позволит полнее представить диалектную речь со всеми её смысловыми оттенками.

Литература
1. Русская диалектология: учеб. пособие для студентов / под ред. В.В. Колесова. – Изд.2-е стереотип. – М.: Высш. шк., 1998.

2. Тимофеев В.П. Диалектный словарь личности: учебное пособие. Учёные записки Свердловского государственного педагогического института и Шадринского государственного педагогического института. Сборник № 162 / В.П. Тимофеев. – Шадринск, 1971.

3. Тимофеев В.П. Язык родины Ломоносова на Урале / В.П. Тимо-феев // Вестник Челябинского университета. Серия 2. Филология. – 1994. – № 1.

4. Трубинский В.И. Русская диалектология. Говорит бабушка Марфа, а мы комментируем: учеб. пособие для вузов / В.И. Трубин-ский. – М. – СПб: Академия, 2004.



Н.Р. Уварова

ШГПИ, г. Шадринск
Некоторые проблемы перевода и интерпретации аллюзивных имен в литературном произведении
Аллюзия – стилистический прием создания историко-культурного контекста путем упоминания какого-нибудь известного топонима, антропонима, имени исторического лица, исторической даты [Арнольд 1990, Гальперин 1977].

Аллюзия – явление многоплановое, что дает возможность изу­чать его с разных сторон. Исследование аллюзий может прово­диться в русле изучения межтекстовых связей, интертекстуаль­ности, а также переводоведения. Приемы передачи аллюзий на другой язык во многом определяются установкой переводчика, выбранной им стратегией. Текст перевода является по своей сути фрагментом иной культуры. С одной стороны, переводной текст сохраняет ряд особенностей текста – источник (прежде всего его фактуально-информативную структуру). С другой стороны, как отмечает С.Л. Пшеницын, переводной текст, попадая в сферу интертекстуальности, принимающей культуры, «оказывается экс­проприированным этой другой культурой» [Пшеницын 1998: 66].

Материалом нашего практического исследования послужил роман У.С. Моэма “The Painted Veil”, а также русский перевод романа М. Лорие «Узорный покров». Сделана попытка проанализировать некоторые случаи употребления У.С. Моэмом аллюзивной информации и способы ее передачи переводчиком.

Большая роль в выдвижении темы церкви в романе принадлежит библейским аллюзиям. Благодаря использованию в ткани текста библейских локальных аллюзий и аллюзивных имен собственных оживляются ассоциации с библейским сюжетом – первичным кон­текстом, откуда эти имена заимствованы. Библейские аллюзии не ограничены рамками национальной культуры. Характерно, что библейские аллюзивные имена собственные сохраняются при пере­воде, так как они известны во всех христианских культурах. Библейские прецедентные имена – это имена-символы, они об­щепризнанны, образуют норму. Знание библейского сюжета входит в объем так называемых фоновых знаний большой читательской аудитории. Следовательно, декодирование смысла авторского по­слания вряд ли будет представлять трудность. Хотя интерпретация библейских аллюзивных имен допускает вариативность. Так, например, the two Marysобе Марии в следующем контексте:



The chapel was no more than a low room with white-washed walls and rows of deal benches; at the end was the altar … Behind it was a picture in oils of the Crucification with the two Marys at the foot of the Cross in extravagant attitudes of grief .

В комментарии к произведению Э.М. Медникова приводит две версии. Согласно одной из них (Евангелие от Иоанна 19:25) здесь имеются в виду мать Иисуса Христа Мария и Мария Магдалина, из которой Христос изгнал бесов. Они обе стояли рядом с крестом во время распятия. По другой версии (Евангелие от Марка 15:40), две Марии – это Мария Магдалина и Мария – Мать Иакова [Медникова 1981:244]. То есть наблюдается референтная отнесенность имени к двум разным прецедентным текстам.

Анализ показал, что переводчик может заменить одно аллюзивное имя другим или опустить его при переводе, если считает, что данный прецедентный феномен не входит в когнитивное сознание русского лингвокультурного сообщества.

Обратимся к следующему примеру. В романе показано, с какой легкостью неискушенная героиня изменяет мужу, влюбившись в помощника губернатора Гонконга Чарли Таунсенда. В следующем текстовом фрагменте при помощи аллюзии Arcadian melodies автор характеризует мечты Китти о том, что они с Чарли поженятся и будут счастливы, как идиллические, нереальные:



It was all very simple and everything could be managed without scandal or ill-feeling. And then she and Charlie could marry. … They would be very happy. … But through all the these day-dreams ran a current of apprehension: it was as though the wood and the Strings of the orchestra play Arcadian melodies and in the bass the drums, softly but with foreboding, beat a grim tattoo.

Референтом локальной аллюзии Arcadian является горный район Аркадия на полуострове Пелопонез в Греции – место действия многих произведений греческих поэтов, восхваляющих пастушеский труд и прелести сельской жизни. Arcadian melodiesпростенькие (в русском переводе – пасторальные) мелодии: «… за всеми этими радужными мечтами таилось предчувствие беды, как будто в оркестре духовые и струнные выводят пасторальные мелодии, а в басах тихо, но зловеще отбивают такт барабаны».

Одно аллюзивное имя заменяется другим, если оно занимает периферийное положение в когнитивном пространстве читателя.

Еще пример. Развивая сюжетную линию, У.С. Моэм использует аллюзию Hobson’s choiceвыбор Гобсона. Аллюзия используется в трёх ситуациях: вынужденного выбора, выбора поневоле, отсутствия выбора. Автор показывает, что Китти предстоит прозреть, избавиться от иллюзии в отношении своего любовника, она убеждается, как легко он готов отступиться от нее во имя буквы приличий. В нижеприведенном фрагменте текста Китти сообщает Ч. Таунсенду о решении мужа, узнавшего о ее измене, уехать в китайский городок, где свирепствует холера. Уолтер Фейн берет с собой жену в расчете на то, что само провидение так или иначе разрешит мучительное и безвыходное положение, в которое оба они попали из-за любви Китти к Таунсенду:

He’s given me my choice. I must either go to Meitan-fu or else he’ll bring an action. …”

Do you want me to go?”

It’s Hobson’s choice, isn’t it?”

Is it?”

It’s only fair to you to tell you that if your husband brought an action for divorce and won it I should not be in a position to marry you”.

В русском переводе имя Гобсон отсутствует:

Значит ты хочешь, чтобы я уехала?

Выбора-то у нас нет.

Имя Гобсон не входит в когнитивную базу русского лингвокуль­турного сообщества, поскольку за этим именем не стоит образ-представление, знакомый подавляющему числу членов, тогда как в Британии Гобсон – прецедентное имя, обладающее денотацией, сигнификацией и коннотацией. Гобсон – содержатель платной конюшни в Кембридже (XVI в.), который обязывал своих клиентов брать только ближайшую к выходу лошадь. “The reference is to Thomas Hobson (d. 1631), a carrier from Cambridge. When he hired out horses, he obliged the customer to take the horse next to the stable door. A play of the same name was written by Harrold Brighouse (1915)”.

Таким образом, аллюзивное имя собственное может быть опуще­но при переводе, если аллюзия содержит информацию, ограни­чен­ную для восприятия рамками лишь одной национальной культуры.

Переводчик в процессе воссоздания текста-источника на языке перевода интерпретирует данный текст в соответствии со своим индивидуально-личностным пониманием, а также в соответствии с нормами принимающей культуры и, в частности, с действующими в данной культуре нормами перевода. В процессе интерпретации данного текста в культуре перевода происходит дальнейшая экспроприация текста перевода принимающей культурой.

Так возникает, по выражению С.Л. Пшеницына, «парадокс перевода: переводной текст носит имя оригинального автора и рассматривается в принимающей культуре как эквивалент оригинала, несмотря на то, что по сравнению с оригиналом он является, по сути дела, принципиально иным текстом, и поскольку это текст, воссозданный другим автором на другом языке, и поскольку переводной текст по сравнению с текстом оригинала оказывается включенным в иную сферу интертекстуальности» [Пшеницын 1998: 66].

Задача переводчика заключается в том, чтобы почувствовать, распознать в повествовании моменты, содержащие аллюзивную информацию и объективно донести до читателя зашифрованные в них смыслы. Для избежания значительных смысловых потерь целесообразно снабжать перевод отрезка текста, содержащего важную аллюзивную информацию, подробным переводческим комментарием в сноске либо в конце произведения.
Литература


  1. Арнольд И.В. Стилистика современного английского языка. – М.: Просвещение, 1990.

  2. Гальперин И.Р. Стилистика английского языка. – М.: Высшая школа, 1977.

  3. Медникова Э.М. Комментарий к роману У.С. Моэма «Разрисованный занавес». – М.: Международные отношения, 1981.

  4. Моэм У.С. Разрисованный занавес: книга для чтения на английском языке. – М.: Международные отношения, 1981.

  5. Моэм У.С. Узорный покров // Избранные произведения в 2-х томах. Т.I. Романы. – М., 1985.

  6. Пшеницын С.Л. Интертекстуальность текста перевода как фактор интерпретации // Актуальные проблемы стилистики декодирования, теории интертекстуальности, семантики слова и высказывания. – СПб.: РГПУ им. А.И. Герцена, 1998.

  7. Rodney S., Colin S. And now for something completely different. Dictionary of Allusions in British. – München: Max Hueber Verlag, 2002.



Н.М. Харлова

ШГПИ, г. Шадринск
Русские фразеологизмы как источник лингвострановедческих знаний
«Актуальным является вопрос о так называемых фоновых знаниях, в сумме составляющих объем лингвострановедения. Основной целью страноведения считают способности восприятия чужой культуры, способности эмпатии, а также формирование определенных навыков и стратегий поведения при контакте с другими культурами» [Хроленко 2004: 17].

Лингвострановедение особенно важно для всех, изучающих русский язык – для студентов-филологов, преподавателей, переводчиков. Вопросам лингвострановедения в науке о языке отводится достаточно много внимания. Наиболее авторитетными в этой области являются ученые-филологи В.Г.Костомаров, Е.М. Верещагин, В.М. Мокиенко, В.П. Фелицына. Существуют специальные лингвострановедческие словари [Фелицына, Мокиенко 1990; Фелицына, Прохоров 1988]. Лингвострановедче­ский аспект языка изучает культурную, историческую информацию о народе, его нравах, обычаях, традициях. «Язык – это духовное достояние народа, феномен культуры, это культурно-историческая среда, вместилище знаний, сокровищница культуры» [Власова 2006: 57]. Каждый народ обладает определенным набором культурных символов, жизни любого народа сопутствуют определенные реалии. В каждом языке есть специфические для каждой национальной культуры артефакты – «языковые образы, символы, знаки, заключающие в себе результаты эвристической деятельности всего этнокультурного сообщества» [Алефиренко 2005: 280]. Через них мы узнаем об особенностях мироощущения, мировосприятия, мировидения и миропонимания какого-либо этноязыкового коллектива.

Для лингвострановедения большой интерес представляют фразеологизмы, в которых отражается национальное своеобразие культуры, традиционного образа жизни русского народа. Русские фразеологизмы наряду с лексикой являются важнейшим источником лингвострановедческих знаний. В первую очередь, речь идет о русских фразеологизмах с национальной семантикой, то есть об идиомах, устойчивых национально маркированных словесных комплексах, целостное значение которых не соответствует сумме значений входящих в их состав лексических компонентов. Например: с бору да с сосенки – «как попало, без всякого разбору»; о двух головах – «отчаянно смелый, пренебрегающий опасностью»; стоять на одной доске – « занимать равное (с кем-либо) общественное положение».

Фразеологизмы называют такие реалии, которые могут совершенно отсутствовать в национальных культурах других стран. Красный уголок (первоначально красный угол) – «помещение для культурно-просветительской работы». В русских избах почетным углом назывался внутренний угол дома, в котором размещались иконы, горела лампада. В красный угол сажали самых почетных людей. Угол был обращен на восток, где вставало солнце, был украшен бумажными цветами, вышитыми полотенцами – то есть был красный, красивый. Такой реалии в других языках мы не находим. Поэтому довольно часто подобные фразеологизмы с трудом переводятся на другие языки.

«Своими прототипами русские фразеологизмы отражают опре­деленные обычаи, традиции, особенности быта и культуры, исто­рические события. Прототипы русских фразеологизмов могут рас­сказать о традиционной русской грамотности, о детских народных играх, о денежной системе, о ремеслах, о традиционном враче­вании, об охоте и рыбной ловле, о русской флоре и фауне, о внеш­нем виде человека, его одежде и обуви, об особенностях повсе­дневного быта. Прототипы отражают русские имена собственные, российское историческое развитие, а также русский фольклор и художественную литературу» [Фелицына, Мокиенко 1990: 9].

Вот некоторые примеры фразеологизмов, в которых содержатся сведения о традициях русской грамотности: от аза до ижицы, с азов, ни аза в глаза, буква в букву, с большой буквы, азбучная истина, точка в точку, черным по белому, (знать) на ять, о традиционных русских блюдах: каши не сваришь, заварить кашу, расхлебывать кашу, каша во рту (у кого-либо), каши просят, каша в голове, мало каши ел (Каша – национальная русская еда. В древности каша была не только повседневным блюдом, но и имела обрядовое значение: кашу варили на свадьбу, на кашу приглашали в связи с рождением ребенка. Значение каши русские люди закрепили в пословицах, поговорках: Гречневая каша – матушка наша, а хлебец ржаной – отец наш родной. Кашу маслом не испортишь); печь как блины, перебиваться с хлеба на квас, седьмая вода на киселе, тертый калач, пуд соли съесть, щелкать как орехи, водить хлеб-соль, хлебом не корми, даром есть хлеб, снимать сливки, проще пареной репы, хуже горькой редьки, как по маслу, как на дрожжах и другие. Русские обычаи передают фразеологизмы: к шапочному разбору – «опоздать куда-либо, прийти, когда все уже закончилось» (Это выражение связано с запретом находиться мужчинам в православном храме в головном уборе. После окончания службы оставленные у входа шапки разбирались. Тот, кто опаздывал, приходил к шапочному разбору); заткнуть за пояс – «превзойти кого-либо в чем-либо» (Пояс у славян считался символом силы и здоровья. Русский человек не выходил за порог, не подпоясавшись. За пояс обычно «затыкали» не нужную в данный момент вещь. Существовал вид борьбы, в которой соперники мерились силой, захватив друг друга за пояс); ударить по рукам – «дать свое согласие при заключении какой-либо сделки» (Выражение связано с обрядом сватовства на Руси, завершавшимся рукобитьем). Исторические факты закреплены в прототипах фразеологизмов: вольный казак – «свободный, ни от кого не зависящий человек»; казанская сирота – «человек, притворяющийся несчастным, обиженным, беспомощным, чтобы вызвать сочувствие»; Мамаево побоище; как Мамай прошел – «опустошение, беспорядок, разгром».

Таким образом, русские фразеологизмы являются бесценным ис­точником лингвострановедческих знаний. Изучение фразеологиз­мов, обладающих национально-культурной семантикой, является одной из важных задач языкознания.
Литература
1. Алефиренко Н.Ф. Современные проблемы науки о языке. – М.: Флинта, Наука, 2005.

2. Власова В.В. Культурологический компонент преподавания иностранных языков. // Текст, дискурс и некоторые аспекты кон­цептосферы языка. Межкафедральный сб. науч. тр.. – Курган, 2006.

3. Фелицына В.П., Мокиенко В.М. Русские фразеологизмы: Лингвострановедческий словарь / Под ред. Е.М. Верещагина и В.Г.Костомарова. – М.: Рус. язык, 1990.

4. Фелицына В., Прохоров Ю. Русские пословицы, поговор­ки и крылатые выражения: Лингвострановедческий словарь. – М., 1988.

5. Хроленко А.Т. Основы лингвокультурологии. – М., 2004.

Ю.А. Шуплецова

ШГПИ, г. Шадринск

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

  • Е.С. Сумина ШГПИ, г. Шадринск Признак ‘граница’ в концепте « Толерантность»
  • О.В. Тимофеева ШГПИ, г. Шадринск Употребление частиц в зауральском говоре
  • Ну-ко
  • Ну-те
  • Навроде как
  • Н.Р. Уварова ШГПИ, г. Шадринск Некоторые проблемы перевода и интерпретации аллюзивных имен в литературном произведении
  • It’s Hobson’s choice, isn’t it”
  • Н.М. Харлова ШГПИ, г. Шадринск Русские фразеологизмы как источник лингвострановедческих знаний