Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Шадринские чтения




страница14/15
Дата09.07.2018
Размер2.95 Mb.
ТипЗадача
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
Источники Агафонов Н.Т., Межевич М.Н., Старинский В.Н. Эволюция региональной среды производства и жизнедеятельности. Л., 1985. Анимица Е., Власова Н. Градоведение. Екатеринбург, 1998. С. 207 Бабков В. Градообразующий культурный проект: город как сцена качества жизни. АМ №1, 2004г. С. 3 Баранский Н.Н. Об экономико-географическом изучении городов Экономическая география. Экономическая картография. – М., 1956 Борщевская М.В. Комплексная многомерная типологизация городов: междисциплинарная методология Социальная география СССР. – Л., 1984, С. 84-96 Вебер М. Город Избранное. Образ общества. - М., 1994, С. 310. Велихов Л. Основы гор. хозяйства: В 2 ч. – М.; Л., 1928. Ч. 1. С. 81. Величко Ю.В. Развитие малых городов Сибири как социолого-культурологический феномен Аналитика культурологии, № 1, 2004. Вопросы экономики развития малых городов Градостроительство. Малые города в системе расселения: Сб. ст. Киев, 1970. С. 39. Градостроительный кодекс РФ. М., 2000. С. 7 Давидович В.Г. О типологии расселения в группах городов и поселков СССР Вопросы географии. Сб. 38. - М., 1956. С. 30-35 Давидович В.Г. Планировка городов и районов. –М., Госстройиздат, 1964. - 326 с Заборова Е.Н. Горожанин в городе. - Екатеринбург, 1996. С.9 Занятость в небольших городах Под ред. А.Э. Котляра. М. 1978. Иофа Л.Е. Города Урала. – М., 1951, С.68 Константинов О.А. Динамика и размещение малых городов СССР Уч. Зап. Ленингр. Гос. Пед. Ин-та им. А.И. Герцена, т. 279, 1966; Константинов О.А. О классификации городов в экономической географии Вопр. Географии, 1957. Сб. 41. С. 65-92; Куцев Г.Ф. Новые города. – М.: Мысль, 1982., С. 53 Лаппо Г.М. Истинные города В.П. Семенова-Тян-Шанского сегодня Город и деревня в европ. России: сто лет перемен. – М., 2001. – С. 83 Лаппо Г.М. Проблемы малых городов Народонаселение и экономика. – М., Экономика, 1967. – С.170-186 Линстенгурт Ф.М. Смоляр И.М. О разграничении понятий «малые» и «средние» города. Вест. «Моск. Ун-та, сер.геогр., 1965, №5 Малый город: Социально-демографическое исследование небольшого города Под ред. Б.С. Хорева. – М.: МГУ, 1972. – 247 с. Марков Б.М., Бутузова В.П., Таратынов В.А. Малые города в системах расселения. - М., 1980. С. 9. Нечепоренко О.Л. Малые города Франции и их типы Проблемы городских поселений: Межвуз. сб. тр. Горький, 1976, С. 127; Основы местного самоуправления: В 3 ч. Ч. 3. Под ред. С.В. Вобленко. – Обнинск, 1997. С. 21. Перцик Е.Н. Города мира: география мировой урбанизации. М., 1999. С. 245. Регламент или Устав Главного магистрата от 16 января 1721 года Биб-ка электронных ресурсов каф. по ИОГП http:www.hist.msu.ru. Семенов-Тян-Шанский В.П. Город и деревня в европ. России Зап. Имп. Русск. Геогр. Об-ва по отд. статистики. Спб.,1910. Т. 10. Вып. 2. С. 73. Трубе Л.Л. О критериях образования гор. поселений Проблемы малых гор. поселений: Сб. науч. тр. Вып. 1., Горький, 1976. С. 5-11. Трубе Л.Л. О путях развития полусредних городов Матер. II межвуз. совещ. по геогр. населения. Вып. 1. – М., 1968. С. 103-105. Тяпкина О.А. Малые города Западной Сибири вт. пол. XIX – начала ХХ века в отеч. историографии Население. Управление. Экономика. Культурная жизнь Сибири XVIII – нач. ХХ вв. Барнаул, 2003. – С.43 Хорев Б.С. Городские поселения СССР (проблемы роста и их изучение). Очерки географии расселения. – М., 1968 Хорев Б.С. Исследование функциональной структуры городских поселений СССР Города мира: Сб. статей, - М.: «Мысль». – 1965. Хорев Б.С. Проблемы городов. М., 1975; Энциклопедический словарь товарищества «Бр. А. и И. Гранат и К˚». – М., 1889. Т. 16, С. 2. Ястребицкая А.Л. Средневековая культура и города в новой исторической науке. – М., 2001. – С. 191 В.И. Сподина ЮГУ, г. Ханты-Мансийск Знаковые функции фольклора коренных народов Севера В традиционной культуре коренных малочисленных народов Севера на протяжении веков Слово оставалось основным средством хранения и передачи информации, способом познания и освоения мира. Как считает О.М.Фрейденберг, в архаичной традиции “всякое слово тождественно действию, всякое название есть воспроизведение действия” [Фрейденберг 1936: 104]. По верному замечанию В.Н. Топорова, “такое положение сохраняется в тех культурах, где ещё не полностью утрачена ритуальная функция языка” [Топоров 1986: 146]. Для аборигенных культур характерно представление о материальности слова и даже мысли. Ханты верили, что слово могло оказать существенное влияние на человека. К примеру, фольклорная формула “если моей сказке продолжаться, означала “если буду жив” [Кулемзин, Лукина 1992: 121]. По этой причине возбранялось опускать какие-либо детали сакральных текстов или заменять их другими. У коренных народов Севера устная традиция чрезвычайно разнообразна по жанрам, но сами жанровые группы достаточно условны. Зачастую бывает сложно провести разделительную линию между сказкой бытовой, героической или волшебной. Их сюжеты могут переплетаться между собой, создавая определённый сгусток народной фантазии, отражающий мироощущения этноса. Отсюда – недостаточная разработанность научной классификации жанров хантыйского и ненецкого фольклора. Созданные на европейском материале классификации не отражают сибирской специфики этноса. Н.В.Лукина не исключает, что “эти трудности созданы учёными искусственно: ведь у каждого народа есть собственная классификация жанров, и, может быть, следует опираться на неё” [Кулемзин, Лукина 1992: 122]. В хантыйском и ненецком песенном фольклоре сами исполнители различают: личные, хмельные или пьяные, мухоморные, песни-подражания, песни-сказки, песни-обращения к богам, шаманские и др. Это – уникальный памятник, в котором отразилась вся сложность и своеобразие культуры сибирских этносов. Особую мировоззренческую ценность представляет “закодированная” знаково-символическая информация, содержащаяся в фольклорных текстах. В данной статье мы попытаемся раскрыть символический аспект некоторых понятий оленеводческой лексики, запечатлённый в личных песнях, записанных нами на территории проживания аганских хантов и лесных ненцев Нижневартовского и Сургутского районов ХМАО и опубликованных отдельным сборником. Это небольшие вокально-поэтические произведения одного человека, который, как правило, является автором текста и мелодии. Важнейшей их функцией было сохранение манеры исполнения и жизненной коллизии, запечатлённой в них. В большинстве личных песен наличествует олень. Его изображение в фольклоре продиктовано спецификой жанра, а ”специфика жанра состоит в том, какая действительность изображена, какова оценка её, каково отношение к ней и как это отношение выражено” [Пропп 1976: 36]. История освоения человеком Севера настолько тесно связана с оленем, что он по праву считается символом северных земель. Для хантов и ненцев он является показателем достатка, ”добычей для счастья”. В 1930-х годах на территории Сургутского района встречались стада, превышающие тысячу голов оленей и более. Заметим, что на Обь-Иртышском Севере за критерий деления общества на бедняков, середняков и так называемых кулаков властями был взят признак величины оленьего стада. В хантыйском языке слово тащ имело два значения: стадо и богатство. В настоящее время это слова-омонимы. Большое значение в оленеводстве имеет различие оленей по степени плодовитости. В песенном фольклоре данное обстоятельство нашло отражение в иносказательных названиях оленей. В личной песне М.А. Сардакова поётся о том, что хозяин песни ”Большим Отцом (богом Торумом – В.С.) данных…три малых оленя имеет”, которые “(На) большое озерко попадут – тихонько побегивают, (На) большое озеро попадут – тихонько побегивают”. Под “тремя малыми оленями” могут подразумеваться и сырицы (сырэй – двухгодовалая важенка, не рожавшая), и взрослые самки оленя в возрасте от двух лет и более, родившие телёнка. Исполнитель подчёркивает, что они легко бегут по любому снегу (на озерке он рыхлый, на большом озере – уплотнённый). Стало быть, хозяин умеет управляться с оленями, они у него крепкие, выносливые, и сам он хороший оленевод. Важным термином, обозначающим половозрастные названия оленей, является у хантов хоптарка (яловая, бесплодная важенка) [Терещенко 1965: 709], у лесных ненцев каптаlка [Бармич, Вэлло 2002: 44]. Не родившие телёнка важенки сильные, их запрягают в упряжку. О такой ситуации поёт в своей песне-прощании с жизнью лесной ненец Кули Иуси: Татя шаlhатя’ чэт каптаlки Пусть (будут) привязаны четыре хаптарки Мыlичуh пин кунат Осени ночи длинной Тяlаh пенхана. На песчаной полянке [Песни 1995: 55]. В данной фразе речь идёт о холодной половине осени – периоде, называемом мыlичу (“наледь”). Согласно традиционному ненецкому календарю этот период (от появления льда на озёрах до наступления морозов) соответствует концу сентября – второй половине октября. В это время стараются побольше запрячь в упряжку оленей, чтобы легче было ездить. Хозяин песни запряг четырёх оленей, тем самым подчеркнул свою зажиточность. Однако эта фраза личной песни наводит на следующую мысль. Немногочисленность поголовья оленьих стад лесных ненцев в прошлом предопределила и незначительность расстояний их перекочёвок. В ХХ столетии расстояния маршрутов кочевания неуклонно сокращались и сейчас колеблются в пределах от 5-7 до 30 км. Это обстоятельство вынуждало использовать в качестве транспортных животных как самок оленя (рожавших – дя‘чи), так и яловых важенок и молодых самцов (кол’а), что явно не способствовало сохранению и увеличению стада. Среди названий оленей по половозрастному признаку часто встречается слово хор (бык-производитель). Это слово-определитель для самца-оленя самого репродуктивного возраста – от трёх до пяти лет. В хантыйском и ненецком языках для обозначения пола и возраста оленей одним из способов является гетеронимия - обозначение предметов, естественно объединяющихся в пары и ряды, то есть словами, образованными от разных корней [Онина 2002: 23]. Способом гетеронимии образовано такое ненецкое название оленя, как коlа-капт, где коlа – “олень-самец”, а капт (хапт) - “бык-кастрат”. Этот нюанс содержится в личной песне Невы Иуси. Исполнитель просит у “своих двоих коlа-капта вручить ей вожжу” (судьбу – В.С.). Интересно отметить, что под этим определением скрывается бык с удалённым одним семенником. Кастрация оленей у всех групп лесных ненцев производилась двумя способами – с помощью специального ножа или обкусыванием зубами семенников с сохранением корней. Такой олень не терял характер и внешний вид хора. Он оставался сильным, злым и мог иметь оленят. Коlа-капт мешает во время гона, если его не отгонять – в стаде будет много непокрытых самок. Хозяйка песни считает, что только такой олень, наделённый необычайной силой, может ей помочь “исправить судьбу”. В оленеводческой лексике весьма значимы термины, обозначающие оленя по окраске волосяного покрова (по масти). В основе названий этой группы лежит тот или иной запоминающийся оттенок цвета животного. Лесные ненцы различают три основных масти: светлую (хэлаку, от хэl – “лёд”), пёструю (тиlумы), а точнее с плавными переходами оттенков тёмно-коричневого цвета и тёмную (пыlичена). Общеизвестно, что преобладающей у домашних северных оленей является тёмная масть (тёмно-серая, бурая, чёрная). Редко встречаются олени белой, льдистой окраски, цвета тумана. Ещё реже – пёстрые. Такой олень – признак вырождения стада. В личной песне женщины из ненецкого рода Пяк содержится просьба хозяйки песни выпустить на волю (из упряжки – В.С.) троих “чагоцветных” (паlэнена) её оленей. Здесь следует подразумевать, что, создав крепкое потомство, они будут способствовать укреплению стада, а это очень важно для оленевода. Заметим, что в разговорной речи слово паlэнена не произносится, так как считается определителем интимного места женщины. Описательная характеристика этого цвета такова: “Представь, - говорит наш информант, - что на вешалах около дома висит белая шкура оленя и на неё садится сажа из трубы день ото дня” (Ю.К.Айваседа, пос. Варьёган. 2008). Большую группу составляют названия оленей по признаку наличия или отсутствия у них рогов. Для хантов и ненцев это очень важный показатель состояния стада. Хорошо развитые, крупные рога свидетельствуют о крепком здоровье оленя. В личной песне старшего сына шамана из ненецкого рода Наханэ описывается хор с “островатыми рогами” (нямты-то хаваковы), ”красивый, тонкий, земли (моей) хор” (lампы тяпта тё коlа). Lампы – в ненецком языке слово-определитель типа оленя по внешнему виду рогов. Дословно фраза переводится так: “тонкий (стройный) олень-самец с ветвистыми рогами в месте разветвления типа лопаты”. Заметим, что в ненецкой культуре “рогатый” (строгий), “большерогий человек” – признак неуживчивости, драчливости. В данном случае следует понимать, что этот олень другими самцами ”непобеждённый”, то есть остаётся во главе стада. Наиболее развита лексика сравнительно-описательного характера. Часты сравнения человека с оленем. В песне-пересказе личной песни А.М. Айваседа называет себя ”Мишки-ики буйная дочь (я), Мишки-ики хороподобная дочь (я)” [Песни 1995: 25]. Определение “хороподобная” употребляется в значении “мужеподобная”. Если для мужчины сравнение с хором является оскорбительным, то в отношении женщины – помогает подчеркнуть её настойчивый, мужественный характер. И действительно, Акулина – женщина с твёрдым, жёстким характером. Её даже побаивались, поэтому она мало общалась с людьми. Однако самое важное в традиционной культуре – это высокий статус оленя как символа достатка, счастья и стабильности. В одной из личных песен герой обращается к своей жене замещённым выражением “двух оленных мать”, тем самым, подчёркивая зажиточность своей семьи. Но есть в этом определении и другой оттенок: под ”двух оленных мать” подразумевается, что в семье есть только два сына, но могут быть и дочери. Далее по тексту герой называет себя “оленный ваш товарищ”. Здесь слово “оленный” даёт слушателю понять, что богатством этого человека пользуются все, кто мог бы услышать его песню: это не только кровные родственники, но и люди, живущие рядом. Олень, как показатель достатка, упоминается и в личной песне Кули Иуси. В ней исполнительница сетует, что когда она умрёт, то среди её детей последним придёт на поминки “родной кровинушка”: “На четырёх быках приедет, снега белее …”. Первые прибывшие – каждый по быку забьют, ”Кули два быка забьёт для меня “ [Песни 1995: 57]. Если остальные родственники, по смыслу песни, приедут на чёрных оленях (обычных ездовых), то у Кули они редкой светло-белой масти. Все забьют для жертвоприношения в честь умершей матери по одному оленю, а её самый любимый сын – два быка. Этим ещё раз подчёркивается его богатство. Интересная подробность относительно достатка человека традиционной культуры подмечена в шаманской песне фразой “отощавшего хора голос выстрелил” (каhеh щинэй, коlаh шотю каhэйханов) [Песни 1995:41]. “Отощавшим” ханты и ненцы называют оленя, на котором ездят каждый день, так как другой упряжки в хозяйстве не имеется. Выражение “горло выстрелило” подчёркивает резкий, пронзительный звук, вырвавшийся из груди обессиленного животного. Количество оленей, запряжённых в нарту – это ещё и знак уважения к невесте. В личной песне потомственного оленевода А.К. Иуси исполнитель от имени героини просит приехать за ней свататься “в талой воды период”: Маттэй каптаlихинов, На шести хаптарках (приедешь если), Нянантэ-эй тутыэймы, За тебя выйду. Четэ-эй каптыханов - нитэ-эй. На четырёх быках (приедешь) – не выйду. Хампыэlяhки каптэй – На пяти быках - Нитээйм, тутээй. Нет, не выйду [Песни 1995: 56]. “Талой воды период” соответствует середине мая, когда земля голая, но местами ещё сохраняется снег. Это время распутицы, когда передвижение на нартах требует сильных и выносливых животных в упряжке. В летнее время, когда сани тяжелее идут по мху и траве, обычно запрягают от четырех до шести оленей. Но шесть хаптарок – высший признак уважения к невесте. Только в этом случае свадьба состоится. Следует заметить один важный нюанс – сравнение хозяйки песни с хаптаркой, является показателем того, что она жаждет иметь детей. Как видим, символизм для коренных народов Севера – важная мировоззренческая доминанта. Использование в фольклоре оленеводческой лексики является не просто художественно-эстетическим феноменом, а своеобразным отражением мироощущения хантов и ненцев, жизнь которых немыслима без оленя. Во многом только благодаря занятию оленеводством на высоком уровне поддерживается национальное самосознание, язык и традиционная культура. Литература Бармич М.Я., Вэлло И.А. Словарь ненецко-русский и русско-ненецкий (лесной диалект). – СПб.: Просвещение, 2002. Кулемзин В.М., Лукина Н.В. Знакомьтесь: ханты. – Новосибирск: Наука, 1992. Онина С.В. Отраслевая лексика хантыйского языка: словарный состав, связанный с оленеводством. – Йошкар-Ола.: РИО Марийского государственного университета, 2003. Песни реки Аган. Составитель В.И.Сподина. – М.: Интербук, 1995. Пропп В.Я. Жанровый состав русского фольклора Фольклор и действительность. – Л.: Наука, 1976. Терещенко Н.М. Ненецко-русский словарь. – М.: Советская энциклопедия, 1965. Топоров В.Н. О некоторых предпосылках формирования категории посессивности Славянское и балканское языкознание: проблемы диалектологии. Категория посессивности. – М.: 1986. Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. – Л.: 1936. О.В. Мякотных УрГПУ, г. Екатеринбург Жанр элегии: поэтика «смешанных ощущений» Жанр элегии неизменно находится в центре внимания исследователей. Он рассматривается не только как ведущая жанровая форма, но и как «мировоззренчески насыщенный тип структуры» (В.А. Грехнев) и, даже больше того, как своеобразный «modus vivendi русской культуры первой четверти XIX века» (О.А. Проскурин). Причем, на первый взгляд, сложившееся представление об элегии отличается стабильностью и единообразием. Оно восходит к известной формуле В.Г. Белинского – «песня грустного содержания» [Белинский 1954: 50]. Одни литературоведы просто повторяют это определение, другие предлагают близкие к нему варианты: «стихотворение, выражающее грусть по поводу какого-либо печального события» [Абрамович 1975: 241]; «стихотворение печального характера» [Щепилова 1968: 269]; «лирическое стихотворение, проникнутое настроением грусти» [Гуляев 1985: 146]; «обычно сравнительно небольшое стихотворение, проникнутое грустными мотивами» [Палкин 1979: 195], «стихотворение средней длины, медитативного или эмоционального содержания (обычно печального), чаще всего от первого лица, без отчетливой композиции» [Гаспаров 1978: 81], «элегическое переживание есть ”чувство живой грусти об исчезнувшем”» [Тюпа 2000: 478]; «жанр лирической поэзии, являющийся выражением преимущественно философских размышлений, грустных раздумий, скорбных переживаний» [Сысоева 2001: 19] и т. д. Как видим, в отечественном литературоведении широко распространено представление об элегии как о печальном стихотворении, преобладающими мотивами которого являются разочарование, одиночество, любовные страдания и лирический герой которого мечтает о смерти. Возможно, это обусловлено тем, что началом элегии, как правило, принято считать жалобы на жизнь, на судьбу: «Первоначально элегия сливалась со скорбным песнопением, была близка к ”плачу”», связанным с оплакиванием усопших; «она, как сказано в Словаре Н. Остолопова, ”определенная в начале своего изобретения к стенанию и слезам, занималась только одними несчастиями; она не выражала других чувствий, не говорила другим языком”» [Григорьян 1978: 98]. «Это было нечто вроде развернутой эпитафии и надгробного слова одновременно», – так определяет древнейшие элегии французский исследователь Ф. Арьес [Арьес 1992: 427]. Вместе с тем можно вспомнить, что античная элегия первоначально вовсе не была произведением скорбного характера, а, скорее, наоборот, имела наставительное, дидактическое содержание. Это было связано с тем, что элегия в античности возникла из погребальной заплачки (треноса). Особенность же погребального обрядового действа состояла в том, что, с одной стороны, оно было направлено на оплакивание умершего, а с другой стороны, должно было нести с собой призыв, побуждение человека к стойкости перед лицом смерти. Поэтому элегия обычно исполнялась речитативом в сопровождении флейты, подобно маршевым военным песням. Кроме того, древнейшие элегии нередко содержали военные призывы, политические наставления и политическую агитацию (в частности речь идет прежде всего об элегиях Каллина и Тиртея). При этом они, как правило, начинались с настойчивых, обращенных прямо к аудитории вопросов: «Доколе будете сидеть сложа руки Когда наберетесь мужества Неужели вам не стыдно перед соседями» [Ярхо, Полонская 1967: 24 – 26]. Еще В.Г. Белинский писал о своеобразии древнегреческого «романтизма»: «…на гробах и могилах загоралась для него вечная заря жизни…Смерть для грека являлась не мрачным, отвратительным остовом, но прекрасным, тихим, успокоительным гением сна, кротко и любовно смежавшим навеки утомленные страданием и блаженством жизни очи…» [Белинский 1956: 204]. С учетом генезиса жанра становится понятным определение элегии А.П. Квятковским как «лирического жанра античной поэзии, стихотворения, проникнутого смешанным чувством радости и печали». В то же время в Словаре Квятковского фиксируется и другая жанровая разновидность элегии, которая также возникла в эпоху античности, постепенно становясь доминирующей: стихотворение, проникнутое «грустью, раздумьем, размышлением, с оттенком поэтической интимности» [Квятковский 1966: 350]. Однако поэтика «смешанных» ощущений, как видим, была свойственна элегическому жанру изначально. Вспомним, что еще Буало в 1674 году во второй песне своего «Поэтического искусства» так характеризовал жанр элегии: В одеждах траурных, потупя взор уныло, Элегия, скорбя, над гробом слезы льет. Не дерзок, но высок ее стиха полет. Она рисует нам влюбленных смех, и слезы, И радость, и печаль, и ревности угрозы… [Буало 1980: 429] Аналогичные суждения можно найти и в «Опыте науки изящного» А.И. Галича – ученика немецких философов и, как известно, лицейского учителя Пушкина: «Элегия как тоскливое и веселое пение, возбужденное воспоминанием, относится своей поэзией к былым или минувшим страдательным состояниям души, которые охладели теперь до того, что мы можем уже представлять себе их в мыслях, не чувствуя дальних потрясений и, например, хотя со слезами еще на глазах, но уже с расцветающею на устах улыбкою воспевать блага, которых лишаемся» [Галич 1977: 262]. На те же качества элегии указывал в своих лекциях П.Е. Георгиевский: «Печаль и радость тогда токмо бывают предметом елегии, когда уже пройдет первый их, так сказать, пыл, когда они сделаются тише и спокойнее, только при их воспоминании рождаются в душе одни более услаждающие, нежели волнующие ее ощущения» [Георгиевский 1937: 157]. Ж.Ф. Лагарп в школьном кодексе поэтики классицизма того времени «Ликее» также замечал: «Хотя слово “элегия” происходит от греческого Еλεγος, означающего жалобу или плач, однако же оная не всегда была жалобна: с самого начала в элегиях воспеваемы были, как и ныне, различные предметы…» [Лагарп 1810: 62]. Современные исследователи (например, А.М. Гуревич, Т.Л. Власенко, В.Э. Вацуро, Г.Н. Ионин), опираясь на определение элегического жанра Н. Буало, А.И. Галича и Ж.Ф. Лагарпа, утверждают, что уже в элегиях В.А. Жуковского доминирующим переживанием является не просто грусть, а «грусть, просветленная восторгом», и «восторг, окрашенный грустью», – «возвышенная глубокая грусть». В таких элегиях Жуковского, как «Вечер», «Славянка», «Утренняя звезда», «минорное настроение оказывается в то же время радостным: светлое чувство в душе поэта вызывает само созерцание природы, переживание ее красоты». Меланхолия как эмоциональная доминанта вышеперечисленных элегий Жуковского, по мнению данных исследователей, оказывается особым душевным состоянием, чем-то «средним между радостью и грустью»: «Невыразимая прелесть чувства, соединяющего в себе печаль и радость, - вот что придает особое очарование элегии Жуковского» [Гуревич 1980: 20]. Однако, на наш взгляд, нельзя говорить о том, что в элегиях В.А. Жуковского в полной мере раскрывается движение чувства во всей его сложности и драматизме, трагической противоречивости. В «Вечере», «Славянке», «Утренней звезде» нет еще того углубленного анализа переживания в его динамике, со всеми его противоречиями и оттенками, который будет, например, в полной мере свойствен элегиям Е.А. Баратынского и А.С. Пушкина. В стихотворениях Жуковского доминирующей эмоцией все же является печаль, скорбь, разочарование («тихие слезы, неясные желания, мечтательно-грустные воспоминания» [Фризман 1973: 121]), что позволяет относить их к классическому типу «унылых» элегий. Однако говорить о том, что за элегией закреплено лишь настроение печали и грусти, как это делали многие исследователи 1860 – 1970-х годов, тоже нельзя. Г.А. Гуковский уже в «елегиях» 1760-х годов, написанных поэтами «группы Хераскова», обнаруживал «антитетические построения, доходящие порой до соединения несовместимого (антитеза – оксюморон), например, у анонима 1760 г.: “Но нет, мне и теперь приятна мука та”; или у Хераскова: “Любовна нежит их свобода и в неволе”; или у В. Санковского: “В забавах я теперь забав не обретаю”; “Прости, отрада мук” и др.» [Гуковский 2001: 112]. В этой связи убедительной представляется мысль О.В. Зырянова о «концепции смешанных ощущений» как об одном из «жанровых архетипов элегии», «определяющим ее исходную ситуацию»: «Концепция смешанных ощущений предполагает – в отличие от однозначного и “чистого” одического восторга – совмещение противоположных настроений радости и печали в элегии» [Зырянов 2003: 111]. Речь идет, таким образом, о «смешанных ощущениях» как «архетипическом» признаке элегического канона. При этом под жанровым каноном, вслед за А.Ф. Лосевым, мы будем понимать некий нормативный образец жанра, константу в его изменчивом, зыбком пространстве, со свойственным ему типом построения образа мира, общепринятым в иерархии художественных авторитетов данной историко-литературной эпохи [Лосев 1973: 15]. Как видим, подвергается сомнению утверждение Ф.В. Шеллинга о том, что «в лирике, как и во всяком музыкальном сочинении, преобладает только один тон, одно основное чувство» [Шеллинг 1966: 346]. В жанре элегии как раз допустим перебой различных лирических переживаний, когда сквозь «традиционную оболочку» унылой элегии с ее настроениями тоски, скорби, уныния, разочарования, безнадежности нередко «просвечивают» прямо противоположные чувства – радость, восторг, вера в торжество светлых идеалов, просветление: Так, в элегиях А.С. Пушкина «находит отражение сложный комплекс высоких ощущений, чувствований, тончайших поэтических настроений, едва уловимых (музыкальных) душевных состояний» [Григорьян 1990: 13]. А.С. Пушкин, изображая парадоксальную противоречивость чувства, «диалектику души», вносит в классический по своей эмоциональной строгости жанр наряду с «чувством живой грусти об исчезнувшем» (В.И. Тюпа) порыв и пылкость.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

  • В.И. Сподина ЮГУ, г. Ханты-Мансийск Знаковые функции фольклора коренных народов Севера
  • О.В. Мякотных УрГПУ, г. Екатеринбург Жанр элегии: поэтика «смешанных ощущений»