Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Семен Близнюк, Юрий Сухан в лабиринте замершего города Операция «Теребля» – 2




страница1/10
Дата02.07.2017
Размер1.78 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10



Семен Близнюк, Юрий Сухан

В лабиринте замершего города
Операция «Теребля» – 2


OCR Черновол В.Г. http://lib.aldebaran.ru

«Операция «Теребля»»: Карпати; Ужгород; 1978
Аннотация
Это было в Карпатах, за месяц до начала войны. Майской ночью берегом Теребли недалеко от посёлка Буштины шли трое — в рыбацких сапогах, с удочками, сетью. Но не речка позвала их в ночь. Остановились на лугу. Здесь решили принять советский самолёт с радистом на борту.

В книге — очерки о военно разведывательных группах, созданных в Закарпатье в предгрозовые годы, о людях, ставших разведчиками не по призванию, а по велению сердца.

Здесь нет вымышленных лиц и событий. Истории, о которых пойдёт речь, богаче вымысла.
В лабиринте замершего города

(Операция «Теребля» 2)
ТРИ НАРОДОГВАРДЕЙЦА
Время даёт возможность сопоставить события и факты, внешне, казалось бы, разрозненные, не связанные между собой. Время позволяет открыть в них внутреннюю, причинную связь. Идя по следам нашего земляка — советского разведчика Пичкаря, мы отыскали на Львовщине одного из боевых его побратимов — Михаила Веклюка. Они жили, оказывается, недалеко друг от друга — по обе стороны перевала, даже не подозревая об этом. Но вот, спустя какое то время — после того, как Веклюк переехал в Ужгород, и мы стали встречаться с ним чаще, — возник разговор и о его юности, о тех опалённых горячими событиями годах, когда он только что вступал на путь сознательной борьбы.

Веки слипались. От бессонной ночи гудела голова. Руки отказывались держать тяжёлый молот. Едкая калийная пыль забивала горло, не давала дышать. Здесь, на разработках, даже самые сильные крестьянские парни выдерживали всего год два.



Веклюк остановился, чтобы перевести дух, пока мастер отошёл перекурить. Если бы этот мастер знал… Всю ночь Михайло с двумя помощниками расклеивал листовки на станции в Самборе. Затем трясся в порожняке, следовавшем в Дрогобыч. Получил свежую литературу — и сюда, в Стебник. Припрятал книги в заброшенном колодце до вечера, пока не загудит заводская сирена.

Но гудка не дождался. В середине дня появились жандармы. Впереди ступал побледневший мастер. Заросшие Щеки тряслись от волнения. Не доходя, ткнул пальцем:

— Вот — Веклюк Михайло.



И отступил за синие мундиры.

Жандармы нерешительно топтались, поглядывая на мускулистого усача, который, играючи, перекидывал в руках двухпудовый молот. Старший сбросил винтовку. Тогда Веклюк шагнул навстречу. Звонко щёлкнули стальные наручники…

Через несколько дней его судили в Дрогобыче — поспешно, без особого разбирательства. За распространение листовок, призывавших собирать средства для помощи республиканцам Испании, за «антиправительственную агитацию и хранение коммунистической литературы». Объявили приговор: 1 год 8 месяцев тюремного заключения. Судьи ещё не знали, что отправленный ими в дрогобычскую тюрьму Веклюк Михаил, 1914 года рождения, сын рабочего Веклюка Павла из села Колпец, неимущий, неженатый, рабочий калийных разработок в Стебнике, был ни больше ни меньше, как членом ЦК комсомола Западной Украины…

Он не отсидел своего срока: западные области Украины были освобождены советскими войсками.

В июньскую ночь сорок первого года Веклюк должен был уехать с последним эшелоном. Он тогда работал в вагонном депо во Львове, последние дни спал урывками здесь же, в искалеченных бомбёжками вагонах, вместе с другими ребятами из слесарной бригады спешно латал составы… Уехать не успел: в Подзамче их последний паровоз с несколькими платформами перехватили оуновцы. Избили, кинули в тюремный вагон, стоявший в тупике. К утру арестованные проломали пол, убрали перепившуюся охрану и ушли в леса…

Он быстро нащупал старые связи. Через полгода с надёжным «аусвайсом» снова очутился во Львове. В 1942 году коммунисты создали здесь из разрозненных групп организацию «Народная Гвардия имени Ивана Франко», ставшую впоследствии довольно разветвлённой. Веклюку поручили доставлять по цепочке подпольную литературу. Затем его ввели в боевую группу, действовавшую в пригороде Львова — Подзамче…

Рассказывая нам об этих днях, он как то заметил:

— А ведь среди народогвардейцев были и закарпатцы. Фамилий их не помню, но что они были из Закарпатья — точно.



И тогда мы двинулись по новой тропе поиска… Во Львове нам предоставили возможность ознакомиться с архивными материалами, посвящёнными «Народной Гвардии имени Ивана Франко», обнаружились интересные документы в архивах Ужгорода и Берегова. А затем… Как на снимке, который, постепенно проявляясь, открывает лица, которые ты ожидал увидеть, так история, освещённая светом борьбы интернационалистов, людей разных стран и разных убеждений, объединённых страстным желанием уничтожить фашизм, знакомит тебя постепенно со своими бесчисленными героями. Отыскивались участники событий, о которых начал рассказывать Веклюк.
* * *
Жарким выдался июль в Хусте. Дождей не было долго, и даже горы, сжимавшие долину, не спасали от зноя. В горячий полдень у моста через Рику венгерская часть, расквартированная в городе, выставила охрану. Солдатам можно было купаться лишь под наблюдением офицера. Гражданских лиц близко не подпускали.

Февгаднадь Немеш лениво хмурился на солнцепёке, наблюдая, как его гонведы плещутся в воде. Вдруг дежурный заорал, показывая на мост. Немеш увидел: на перила взбирался солдат — издали нелегко было его распознать.

— Висса!1 — крикнул февгаднадь.



Солдат, вытянув руки, прыгнул в воду. Немеш глядел вниз по течению, но голова прыгнувшего с моста не показывалась. Солдаты галдели. Немешу доложили, что прыгнул сержант Дьёрдь Мошкола. Принесли его мундир, в котором нашли недописанное письмо: Мошкола прощался с женой и родными, сообщая, что никогда больше не свидится с ними…

Офицер скомандовал:

— Обыскать оба берега. Найти живым или мёртвым! Обшарили заросли, потом на мелководье растянули сеть и побрели против течения реки, но Мошколу так и не нашли…



Если бы вечером Немеш оказался на окраине города Берегова, в доме рабочего Иожефа Товта, он бы несказанно удивился: его «утопленник» невозмутимо беседовал с хозяевами дома.

К тому времени Дьердъ Юрий Мошкола был опытным подпольщиком. Вырос в семье рабочего венгра в Берегове, с юных лет сам обжигал кирпич на заводе Конта, известном своими революционными традициями: тут действовало крепкое ядро коммунистов. Мошкола участвовал в рабочих забастовках, распространял листовки. А в 1935 году его приняли в Коммунистическую партию Чехословакии. Затем — служба в армии. Он вёл пропагандистскую работу среди солдат: чехов, словаков, украинцев.

Наступили тревожные дни. Венгерские фашисты, оккупировав весь край, уничтожили остатки и без того куцых буржуазных свобод. «Новый порядок» поддерживался вооружёнными отрядами жандармерии и профашистских организаций. Коммунисты ушли в подполье.

Мошкола снова оказался в армии — на этот раз хортистской.

В середине 1939 года по Закарпатью прокатилась волна репрессий. Были схвачены многие товарищи Дьёрдя, как называли по венгерски Юрия. Подпольный комитет понимал, что следы могут привести полицию и в Хуст, в казарму пятого пехотного полка, в котором сержант Мошкола выполнял партийные задания. Тогда и было решено инсценировать его самоубийство.

Мошкола считался отличным пловцом. Проплыв под водой, он выбрался на берег в излучине реки. В кустарнике его ожидал товарищ со свёртком, в котором был штатский костюм. Переночевав в Берегове, Юрий утром сразу же отправился в Мукачево. В рабочем пригороде, в Росвигове, было подготовлено надёжное убежище.

Переждав некоторое время, Мошкола включился в обычные для него подпольные дела.

Однажды он получил задание доставить в горный посёлок Сваляву нелегальную литературу. Одевшись получше, поинтеллигентнее, отправился на вокзал, сел в зале ожидания. Рядом опустился на скамью человек в модной шляпе, с зонтиком в руке. Мошкола покосился на соседа и оторопел: возле него сидел сотрудник береговской полиции — как то уже встречались…

«Выследить меня он никак не мог, — лихорадочно соображал Юрий. — Видимо, здесь по другим делам, а я просто попался ему на глаза. Глупо… Как глупо!..»

— Утопленник то, оказывается, воскрес! — усмехнулся полицейский сыщик, опустив в карман руку. — Только не делай глупостей, Дюри! Не уйдёшь все равно…

— Вы обознались,—вдруг спокойно ответил Мошкола. — Если говорите об утопленнике, то утонул мой брат, царство ему небесное. Меня зовут Яношем, мы были с братом Дьёрдем — как одно лицо. Вам то это должно быть известно. Сыщик беспокойно заёрзал. Потом спохватился:

— Покажи документы!



Мошкола начал рыться во внутренних карманах, приговаривая, что его, мол, опасаться нечего, да и он перед властями не чувствует вины, поэтому даже документы не всегда носит с собой. Вытащил бумажку:

— Вот только рецепт… Здесь этого лекарства достать не могу и еду в Сваляву.



К счастью, в кармане нашёлся рецепт, выписанный просто на фамилию.

— Не верите — спросите дежурного по станции, вон он как раз идёт. Меня тут все знают.



Сотрудник полиции подозвал дежурного. Тот взглянул на Мошколу, потом очень пристально посмотрел на детектива и спокойно ответил:

— Это наш стрелочник, Мошкола. Как же мне его не знать?..



Сходство с братом на сей раз выручило Юрия. Удалось немного отвязаться от сыщика и скрыться в потоке спешивших пассажиров. Но рисковать дальше уже было нельзя, и Мошкола решил перебраться через перевал в западные области Украины, где была установлена Советская власть. Перешёл границу звёздной сентябрьской ночью.

Во Львове закарпатца взяли на учёт в местном отделении МОПРа2. Здесь он встретил коммуниста венгра из Ужгорода Яноша Фодора. Они знали друг друга давно. Слесарь Фодор был и литератором. Он писал листовки и статьи в партийные издания. Перешёл границу, как и Мошкола, спасаясь от расправы оккупантов.

Вскоре Фодор познакомил Мошколу ещё с одним политэмигрантом — Иштваном Шипошем, членом ЦК профсоюза венгерских обувщиков.

— Что ж, можно создавать землячество, — пошутил один из руководителей отделения МОПРа Андрей Дацюк, когда в кабинете собрались политэмигранты из за Карпат.



Мошкола попросился на стройку — не мог оставаться без дела. Ему предложили на выбор несколько стройучастков. Поехал в село Брюховичи.

А вскоре товарищи переправили к нему через границу жену и сынишку. Устроились в селе хорошо. Жена пошла работать в школу, сына определили в детские ясли. Начали налаживать жизнь на новом месте.

Но грянула война.
* * *
В душной темени ночи эшелоны, казалось, ползли наощупь, минуя полустанок. Из за кромки леса медленно подымалось зарево, окрашивая в цвет крови тонкие стены теплушек. И вдруг глухое эхо взрыва докатилось до ложбины, где спряталось небольшое село. Замерли, оцепенели хаты.

На окраине, у длинного, крытого жестью здания, стояла полуторка. Из углового окна на машину падала узкая синяя лента света.

Усталый командир тяжело поднялся и затянул перед картой шторку. Потом повернулся и продолжил разговор:

— Там будет трудно, очень трудно. И всё же там вы больше нужны, товарищ Мошкола.

— Мне это понятно…

— Я не могу вам приказывать. И не только потому, что вы всего два года, как сбежали от тех же фашистов. То, что вам предлагаю, связано с огромными душевными и физическими испытаниями. Но у вас есть опыт подпольной борьбы, вы знаете языки. Словом, это разговор коммуниста с коммунистом…

— Хорошо, я поеду во Львов.

— Мы поедем вместе, — добавила жена, сидевшая тут же, на диване, с ребёнком на руках.



Старый командир подошёл к дивану, молча постоял, не отрывая от малыша воспалённых бессонницей глаз. Потом возвратился к столу и спросил:

— Где вы там пристроитесь?

— На первый случай есть семья Андрея Дацюка, — ответил Мошкола. — Познакомились мы с ним в отделении МОПРа. Андрей, правда, в Киеве, уехал на учёбу. Но его жена и сестра ещё два дня назад были там, во Львове, мы получили от них письмо…

— Два дня, дорогие, это теперь много, — горько усмехнулся командир. — Ну что ж, выбора нет. Авось, пока устроитесь. Вот вам телефон одного товарища: если он на месте, то кое в чём поможет. А теперь — о главном. На Львов, вместе с гитлеровцами, ведёт наступление и венгерский корпус…



Уже потом, на улице, прощаясь с Мошколой и его женой, которые садились в машину, командир добавил:

— Во Львов будут направлены товарищи для связи. Они получат адрес Дацюка. Найдут и других. Ждите.



Полуторка двинулась и помчала просёлком на запад. Выехав на шоссе, она затерялась во встречном потоке машин и обозов.

Командир задумчиво посмотрел ей вслед. Он не мог знать, что через неделю будет смертельно ранен. Но знал, что борьба началась и будет упорной. В захваченный фашистами Львов будет направлено несколько разведчиков для связи с подпольем, и все они погибнут, не достигнув цели. И долгие месяцы патриоты будут действовать без связи с Большой землёй…

Мошкола не ожидал, что, приехав в город, встретит в угловом доме на улице Ольги Кобылянской не только семью Дацюка, но и самого хозяина. И застанет в городе друзей по политэмиграции.

— Поскольку нас уже немало, — говорил Дацюк, расхаживая по комнате, — подумаем о будущем.



Янош Фодор спокойно смотрел на окно: не впервые было уходить в подполье. Мял сигарету Иштван Шипош.

А Дацюк тем временем развивал свои планы. На щеках уже выступил нездоровый румянец, очки то и дело запотевали, и он снимал их, чтобы протереть стекла. Андрей был старше Мошколы лет на десять, но не терял бодрости, хотя на его молодость выпало немало испытаний. Ещё в 1920 году украинский хлопец из села Черничени на Люблинщине вступил добровольцем в ряды Красной Армии. Восемнадцатилетним бойцом революции сражался против пилсудчиков. А вскоре стал и членом Компартии Западной Украины, подвергался репрессиям, сидел в тюрьмах. Когда гитлеровцы оккупировали Польшу, выехал во Львов. Какое то время работал на стройке, а затем был судоисполнителем. Послали на курсы юристов в Киев. 22 июня был первым днём каникул, которые будущий прокурор решил провести, конечно, с семьёй.

— Все мы теперь будем прокурорами, — говорил Дацюк, — Все! Понимаете? Но сначала главное — устроиться легально. Я использовал свои старые связи: буду домоуправом. Первые справки изготовлю. Потом позаботимся о более надёжных документах. — Остановился возле Мопшколы: — Жить вы с женой будете в доме по соседству, вместе с Иштваном Шипошем. Он уже поселился…


* * *
30 июня 1941 года гитлеровцы захватили Львов. Вслед за танками с гиканьем и свистом в город ворвались головорезы из батальона «Нахтигаль». Начались облавы, расстрелы, грабежи. В Подзамче спецкоманды грузили в вагоны скот, зерно и лес.

На пятый день оккупации Мошкола вышел на улицу: нужно было купить молока для ребёнка. Свернул за угол и дошёл до площади. На широких стеклянных дверях отеля «Жорж» висело объявление. Чёрные литеры: «Варнунг! Предостережение!». Текст пестрел угрозами: «Карается смертной казнью».

Пробиваясь на Галицкий рынок, свернул в проход между домами. И тут взметнулся женский крик, раздались беспорядочные возгласы карателей. Бандиты из «Нахтигаля» и полицаи из зондеркоманды начали облаву.

В кармане Мошколы, кроме справки о местожительстве, выданной Дацюком, не было ничего. Рванулся назад к площади, но за спиной послышался топот. Полицай вскинул автомат и дал очередь. Почувствовав, как обожгло ногу, Мошкола вбежал в какой то двор. Переждал, пока закончилась облава. Истекая кровью, добрался домой.

— Могло закончиться и хуже, — мрачно сказал Дацюк, сидевший у кровати раненого товарища.



Юрий виновато улыбался: хорошо, что пуля полицая не задела кость. О вызове врача не могло быть и речи. Сами сделали Мошколе перевязку. К счастью, температура через неделю спала…

Собрались на совет. Опытные подпольщики, друзья отлично понимали, что главное — надёжное прикрытие.

— Поздравьте меня, — сообщил Дацюк. — Я уже — домоуправ целого квартала. По справкам, которые удалось для вас добыть, получите паспорта — «аусвайсы».



Для Яноша Фодора раздобыли документ «фольксдойча» и устроили его на работу в магазин «Овощи и фрукты — только для немцев».

— Фашисты зверствуют, — говорил Дацюк, бывавший ежедневно в городской управе. — Положение в городе тяжёлое. Сегодня узнал: схватили хирурга, профессора Генриха Гиляровича и сразу расстреляли. Убит ещё один известный медик — профессор Роман Ренцкий. Но главное… Взгляните, — вытащил из кармана смятый лист бумаги:— Сейчас вот снял с ворот. Листовка!.. Я — домоуправ, должен следить, чтобы был «порядок».



Стали тихо читать:

«Смерть палачам! Фашисты уничтожают нашу гордость — учёных. Убиты академик Казимир Бартель, известный физик Владимир Стажек… Рабочие Львова! Подымайтесь на борьбу с фашистами! Патриоты».

— Написано чёрной тушью, женской рукой, — определил Фодор. — Почерк изменён…

— Значит, в городе есть и другие подпольщики.

— Разумеется, есть.

— Я переведу на венгерский язык, — предложил тут же Шипош: — Знаете, что на станции расположена венгерская часть.

Возбуждённо намечали план действия группы.

— А видите, товарищи, — заметил Дацюк, — обращение написано — к рабочим! Первое слово — к ним. Вот ты, Янош, рабочий, по тюрьмам скитался — и в Венгрии, и в Чехословакии. Иштван — тоже человек труда, и Дьёрдь…

— Повоюем! — твёрдо сказал Фодор. — Начнём пока с таких вот листовок, а потом, как только будет связь…

— Да, но к этому нам надо подготовиться уже теперь, заранее. У меня есть думка вот о них, — Дацюк кивнул на Иштвана и Дьёрдя. — А что, если им сделаться «братьями Шипошами»? Ану, хлопцы, немного похожи? Будете братьями портными. Дьёрдю не привыкать — учился на портного, ну а тебе, Иштван, придётся быть только подмастерьем…



Кровавые расправы над жителями сопровождались грабежом народного добра. Образовав «дистрикт Галичину» на территории западных областей Украины и включив её в генерал губернаторство, оккупанты поощряли частную коммерцию. Львов наводнили тёмные дельцы: немецкие колонисты, офицеры вермахта, ведавшие снабжением и спекулировавшие награбленным добром, бывшие владельцы. В такой обстановке «акклиматизация» «братьев Щипошей» прошла довольно быстро.

На щите у биржи появился тщательно разрисованный лист ватмана. Объявление гласило: «Заграничные портные мастера братья Шипоши. Мужские модели по последним берлинским и парижским образцам. Перелицовка костюмов, а также другой одежды. Доставка на дом гарантируется дополнительно по особым расценкам…».

«Братья» уже имели вполне надёжные документы: Дацюка к тому времени перевели в участковое управление, он получил доступ к «кеннкартам» и снабдил ими всю свою немногочисленную группу. Это дало возможность развернуть основную — подпольную работу.

Первым делом готовили почву для разведывательной деятельности в хортистских воинских частях: Шипош с Фодором писали венгерские листовки. Украинские тексты для них доставляла сестра Дацюка — Христина. Дьёрдь вместе с женой отправлялись по квартирам клиентов — венгерских офицеров. А ещё любили посещать утренние киносеансы, «забывая» в полутёмных залах листовки для солдат. Сначала ходили в кинотеатр «Студио», после того зачастили в «Роке». Вскоре листовки оставляли даже в магазинах, расклеивали в подъездах среди бела дня.

Однажды на Пекарской Шипош заметил цветной немецкий плакат, на котором был изображён «гитлеровский рай». Надпись гласила: «Ты увидишь всю Европу! Поезжай к нам работать!» Сверху кто то написал углём: «Поезжай, если хочешь подохнуть». Так возникла тема очередных листовок: писали об угнанных в рабство, рассказывали о трагической судьбе многих жителей, раскрывали глаза обманутым хортистами солдатам на преступные акции фашизма.

Поздней осенью к Дацюку, довольно потирая руки, зашёл Янош Фодор:

— Овощи уже не поступают и в немецкий магазин. Жена фельдкомиссара Шранка рассказывала, что около Золочева партизаны сожгли все фольварки, увезли приготовленный для отправки картофель, подожгли сено на платформах. Обо всём этом надо тоже написать в листовках — чтобы и наши люди, и простые солдаты почувствовали: антифашистская борьба развёртывается, и мы уже— реальная сила, к которой они могут присоединиться.



Трудно было писать от руки, но друзья проводили бессонные ночи, размножая тексты, чтобы снова утром отправиться в опасные рейды по глухому городу.

Постепенно нащупывались связи с другими подпольщиками. И через год группа интернационалистов стала настоящим боевым отрядом.

Из квартиры Дацюка одна дверь вела в подвал, а он сообщался лазом с соседним домом, где жили «братья Шипоши». Большинство встреч происходило у него, Андрея. В последний день 1942 года он пригласил друзей к себе в гости. Был в чёрном костюме, торжественно настроен:

— У нас, друзья, особый Новый год. Мы его встречаем народогвардейцами. Военный Совет «Народной Гвардии имени Ивана Франко» поручил принять от вас присягу.



И начал читать текст…

— За сожжённые города и села, за смерть наших детей, — вторил ему Юрий Мошкола, — за издевательство и насилие над нашим народом клянусь мстить врагу жестоко, беспощадно и неустанно… Кровь за кровь, смерть за смерть!

— Я клянусь, — твёрдо выговаривал каждое слово Янош Фодор, — что лучше умру в бою с врагом, чем смирюсь с тем, чтобы моих братьев и сестёр кровавый фашизм гнал в жестокое рабство…

— Я клянусь, — повторял с друзьями Иштван Шипош, — всеми средствами помогать Красной Армии уничтожать бешеных гитлеровских собак, не жалея крови и своей жизни!..



Потом будут принимать священную клятву на квартире Дацюка и другие разведчики. Будут на деле доказывать верность этой клятве…
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

  • Аннотация
  • В лабиринте замершего города (Операция «Теребля» 2) ТРИ НАРОДОГВАРДЕЙЦА