Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Секция XII. Словообразование русского языка Словообразовательная система как дискурсивное взаимодействие гнезд и типов




страница1/8
Дата21.06.2017
Размер1.18 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8


Секция XII.
Словообразование русского языка


Словообразовательная система как дискурсивное взаимодействие гнезд и типов

Л. А. Араева, М. А. Осадчий

Кемеровский государственный университет

sovet@kemsu.ru

культура, семиозис, речемыслительная деятельность, деривация

Summary. We see word-formation as human activity, cultural process; derivation models (and derivation system totally) as means interpretation of the world, means organizing of meaning. This linguistic aspect is connected with philosophy of human.

Функционирование языковой формы всецело обусловлено деятельностной спецификой языка, являющегося одной из форм культурной деятельности, интеллектуаль­ного поведения человека в бытии. Таким образом, язык, как «аналитический метод» (Э. Б. де Кондильяк), является глобальной речемыслительной деятельностью – деятельностью направленной и системной. Мы будем называть речемыслительный процесс дискурсивным, а дискурсом конкретный процесс речемысли и ее результат.

Дискурсивный аспект деривации позволяет анализировать деятельностность языковой формы, которая способна проявлять такие семиотические свойства, как диф­фузность и компактность. Диффузность выражается в том, что слово вливается в речемыслительный процесс и, с одной стороны, становится его частью, наряду с другими языковыми формами, с другой – вбирает в себя этот дискурс, расширяется за счет него. Например, на вопрос о том, кто такой банник, языковой носитель отвечает: «Банник // так это леший такой / в бане живет / человек такой / маленький / лохматый // в бане шалит / упарить иногда там может // дверь в баню запрет / и кри­чи караул // вот у меня случай…». В этом дискурсе можно наблюдать, как языковая форма банник участвует в речемыслительной деятельности, наряду с другими формами, и в то же время данный дискурс является развитым наполнением слова банник, реализацией его дискурсивных потенций. Как видим, дискурс приведен не полностью, языковая форма банник в данном случае продол­жает расширяться. Наряду с диффузностью языковая фор­ма проявляет и компактность, заключающуюся в том, что данная дискурсивная деятельность направлена, организована, предсказуема, т. е. протекает «в рамках». «Рам­ками» языковой фор­мы банник является его словообразовательная форма. Действительно, данный дискурс порожден напряжением между формами банник и баня, является заполнением речемыслительного пространства между ними. Дискурс организован спецификой функциональных отношений между банником и баней, сформирован и ограничен этими отношениями. Таким образом, словообразовательная форма дискурсивна, многомерна и системна.

Словообразовательное гнездо является не констатацией генетической связанности слов, а сообществом кофунк­ционирующих в речемыслительной деятельности язы­ковых форм, для которых взаимная соположенность является онтологически значимым фактором, условием их участия в речемышлении. При таком рассмотрении словообразовательное гнездо приобретает статус дискурсивного единства языковых форм, заключающегося, с одной стороны, в их потенциальной речемыслительной связанности, с другой – в их совместном участии в формировании конкретного дискурса (ср.: Пастух рано утром гонит скот на выпаса // там он их пасет // ему подпасок помогает пасти). Дискурсивная связанность может остаться в потенции. Активация гнезда в одном дискурсе довольно редкое явление. Однако членам гнезда до­статочно быть потенциально связанными дискурсивными нитями. Важнейшая задача гнезда – оформить связность той или иной онтологической ситуации. Языковая деривация реализует идею связного видения бытия (например: корова телится в телятнике, на свет появляется теленок, все это называется отелом, а корова стельной). В таком гнезде нет смысла искать генетическую вершину, это не значимо для речемыслительной деятельности. На первый план выступает синхроническая взаимная детерминация языковых форм.

Словообразовательное гнездо, основанное на семиотическом принципе метонимии (т. е. сближении в сознании человека образа-мотивирующего и образа-моти­ви­ро­ванного в процессе познания мира), в строгом смысле раскрывает только одну сторону данного принципа, а именно сам факт сближения двух форм-образов. Однако значимого сближения не произойдет, если будет ценностен только сам факт сближения. В самом деле, для чего собственно человеку сближать в своем сознании человека и карты без видимой на то причины? Однако причина есть, и кроется она в способе сближения. Таким образом, ценностен не только сам факт метонимии, но и качество метонимизации. Картежник возник как отдельно увиденная данность потому, что для познающего субъекта (понимаем широко) оказалась значима не просто близость человека и карт (карты в руки берут многие), но то, что человек является по отношению к картам профессиональным деятелем, а карты для него профессиональный объект, функциональная характеристика. Качество метонимии задается уже не гнездом, а типом. Другими словами, мотивирующее и мотивированное как соположенные данности находятся в «юрисдикции» гнезда, а то, как мотивирующее и мотивированное друг по отношению к другу организованы, – результат работы типа. Условно это можно показать так: ‘п а р о м щ и к – это тот, кто работает на п а р о м е’. В приведенной формулировке словообразовательного значения синтезированы два начала – гнездовое (текст, выделенный разрядкой) и типовое (текст, выделенный курсивом). Следовательно, каждый словообразовательный тип можно определить как модус (способ) семиотической метонимии. Так, словообразовательный тип «с  -ник» (кроме прочих способов) организует мотивирующее и мотивированное как профессионального деятеля по отношению к объекту его действия (печник), а тип «с-анн-» придает мотивирующему статус сущности, являющейся важнейшим компонентом признака (оформленного мотивированным словом) чего-либо (деревянный).

Типовые способы метонимизации можно назвать пропозициями, в определенной степени абстрактными прин­ципами организации, применяемыми к конкретным случаям. Данное терминологическое допущение основано на важнейшем признаке пропозиции – идее связности элементов в контексте определенного функционального единства. Типовой способ метонимизации является сцена­рием; конкретные мотивирующее и мотивированное взаимно наделяются определенными ролями, предус­мот­ренными данным типом. Таким образом, словообразовательное гнездо организовано типами. Дискурсивная структура гнезда синтезирует конкретное и типизирован­ное: гнездо является виденьем онтологической ситуации, в которой задействованы и взаимно организованы конкретные формы-образы, однако отношения меж­ду членами гнезда заданы типизированными для рус­ского сознания пропозициями – ограниченным числом словообразовательных типов. Следовательно, словообразователь­ный тип является носителем национально-специ­фи­че­ского стандартизирующего начала. Деривация, в част­но­сти, и словообразовательная система, в целом, экспли­ци­руют сущностные свойства семиозиса (динамичность, метонимичность, системность), синтезирующего все аспекты человеческой деятельности, которые могут быть названы культурными.


Слово и время
(из истории одной словообразовательной модели)


Л. А. Баранова

Крымский государственный медицинский университет им. С. И. Георгиевского, Симферополь (Украина)

labara948@hotmail.com

отрицательные префиксы, развитие новых значений

Summary. Russian verbs and verbal nouns with the prefixes де- and раз- / рас- are investigated in the article. Analisis of their using proves that some verbs of that group developed the new meaning which was not fixated in the dictionaries.



Исследование языка прессы позволяет выявить особен­ности функционирования языковых единиц в контек­сте времени, его духа и событий. На сломе исторических эпох зримо меняются многие лексико-семантические и стилистические характеристики языка: актуализируются различные средства выражения экспрессии, возникает множество неологизмов, развиваются новые значения слов. Все эти явления наблюдаются и в языке прессы рубежа 1980–1990-х гг., характеризовавшегося высоким общественным интересом к неизвестным фактам исто­рии, критикой и отрицанием предшествующего исторического опыта. Весьма наглядно такого рода языковые процессы прослеживаются на примерах функционирования в прессе указанного периода глаголов и отглагольных существительных с префиксами де- и раз- / рас-.

Как известно, глаголы и отглагольные существительные процессуального характера с указанными префиксами имеют ряд близких значений (действие, противоположное названному мотивирующим словом, аннулирующее его результат; отсутствие, устранение и др.), но представляют собой разные словообразовательные типы. Так, префикс де- встречается обычно в словах с иноязычными основами и словообразовательными формантами. Данный словообразовательный тип продуктивен в научно-технической терминологии и газетно-публицис­ти­ческой речи, что подтверждается данными словарей новых слов и значений и наблюдениями над прессой указанного периода, в которой отмечено значительное число слов, образованных по данной модели, и с иноязычными, и с русскими мотивирующими основами (декрими­на­лизация, деидеологизация, деполитизация, десоветизация и под.) В стилистических целях в определенном контексте образовывались окказионализмы с нехарактерными для данной модели корнями, значение которых раскрывалось и конкретизировалось в контексте (деста­ли­низация, дебрежневизация и под.). Префикс раз- / рас-, выражая значение обратного действия, используется, как правило, в словах исконно русских. Немногочисленные случаи употребления префикса раз- / рас- в несвойственной для него словообразовательной модели с иноязычными формантами свидетельствует лишь о близости значений данных префиксов и их неоправданном смешении (расбюрократизация, расколлективизация). Словооб­ра­зовательная модель с префиксом раз- / рас- в значении уничтожения результата действия, названного мотивирующим глаголом, также продуктивна в языке публицистики указанного периода, давшей значительное количество неологизмов (главным образом, окказиональных) с данным префиксом: распустынивание, раскультуривание и под. Наблюдения показывают, что в ряде новых слов префикс раз- / рас- развил новое значение, не зафиксированное словарями. Так, получившее широкое распростра­нение в прессе конца 1980-х гг. словосочетание раскрестьянивание крестьянства вызвало характерный для языка прессы процесс словопроизводства по аналогии, который Г. Я. Солганик определил как «серийное заражение», и положило начало целому ряду аналогичных но­вообразований: разрабочивание, распровинциальнивание и под. Анализ употребления приведенных слов в кон­тексте показывает, что значение слов с раз- / рас- во всех этих случаях не может быть истолковано только как обозначение «обратного действия», «прекращения действия, состояния», «уничтожения результата предшест­ву­ющего действия», то есть ни одно из предлагаемых сло­варями толкований не исчерпывает объема их значений. Здесь речь идет не о процессе уничтожения результатов обратного действия (поскольку не существует про­цесса «орабочивания» и под.), а скорее о процессе уничтожения, разрушения, отмены или утраты свойств, качеств, особенностей, присущих ранее кому- или чему-либо, либо принадлежности к чему-либо. При этом связь данного процесса с обозначенным через именную основу носителем утрачиваемых свойств может быть эксплицирована в однокоренном объекте (расказачивание казаче­ства, расчеловечивание человека, размосковливание Моск­вы) либо выражена имплицитно. Именной характер мотивирующей основы может служить и формальным показателем развития нового значения в такого рода образованиях, поскольку слова с префиксом раз- / рас- со зна­чением обратного действия мотивируются глагольными основами. Следует отметить, что значение утраты свойств приобретают и некоторые слова с префиксом де- (депер­со­нализация, дефеминизация). На базе рассмотренного зна­чения в словах с данными префиксами в определенном контексте могут развиваться новые, переносные значения. При этом предполагается наличие в языковом сознании читателя фона восприятия данного слова в ряду аналогичных. Развитие вторичного, переносного значения у некоторых слов данной группы свидетельствует, на наш взгляд, о ее семантической продуктивно­сти. Включая как слова, вошедшие в узус, так и многочисленные окказионализмы, образованные по аналогии, данная группа представляет собой открытый ряд.

Глаголы и отглагольные существительные с указанными префиксами, мотивированные глаголами и имеющие значение уничтожения результата предшествующе­го действия, широко представлены как во всех основных толковых словарях русского языка, так и в словарях новых слов и значений. Что же касается глаголов и отглагольных существительных, мотивированных сущест­ви­тельными и имеющих значение лишения свойств или принадлежности к чему-либо, необходимо отметить, что наличие данной семантической группы почти не отражено в словарях. В толковых словарях советского периода зафиксирован лишь один глагол, имеющий значение, близ­кое к описанному: раскулачить. Несколько окказионализмов представлены в словарях новых слов и значений: распустынивание, расчеловечение.

Описанные явления были весьма активны в языке прес­сы указанного периода, модель казалась развивающей продуктивность быстрыми темпами, образованные по ней серийные неологизмы отражали дух эпохи отрицания старого, его низвержения и разрушения. Отмеченные высокой степенью экспрессивности, эмоциональной окрашенности, обладающие значительным стилистическим потенциалом, подобного рода новообразования были очень популярны в языке СМИ, некоторые из них имели достаточно высокую частотность общественного употребления. Однако уже по прошествии по­лу­тора десятков лет можно констатировать, что в изменившемся обществе, сменившем идеологические и социально-политические ориентиры, описанная модель в зна­чительной степени утратила продуктивность, и образования подобного типа ныне почти не встречаются в языке современной прессы, за исключением немногочисленных вошедших в узус слов, отвечающих новым реалиям и не отягощенных вчерашними идеологическими и политическими коннотациями.


Частеречные различия в распределении корневых алломорфов

Т. В. Ващекина

Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова

vascjulia@yandex.ru

чередования в корне, части речи, словообразование

Summary. The variation of allomorphs’ roots in the chain of word-formation depends on different parts of speech on various stages of word-formation in the composition of word-formation chains.


Категориальная связь между звучанием и значением слова, о которой писала Л. Г. Зубкова [1; 2], явно обнаруживается в звуковой форме корня, в частности в такой дистрибуции выделенных групп алломорфов по частям ре­чи, когда одна группа алломорфов закрепляется за од­ной частью речи, другая (другие) – за другой.

Распределение алломорфов различных групп в основных частях речи опровергает представление, будто «сама структура морфем и формы их сцепления в слове, типы их фонетической адаптации… не зависят от распределения слов по частям речи» [3, 114].

В системе собственно-знаменательных изменяемых час­тей речи русского языка имена и глаголы противопоставлены не только функционально, семантически и грам­матически, но и с точки зрения алломорфного варь­и­рования морфем, несмотря на полифункциональность последних и отсутствие жесткой закрепленности одних корней за именами, других – за глаголами.

Известно, что во многих языках с более или менее развитой морфологией глагол имеет фузионное строение, имя – агглютинативное.

Судя по характеру алломорфного варьирования корня, такое противоположение имеет место и в русском языке. Об этом свидетельствуют частеречные различия в распределении основных, фонетически обусловленных, морфологически обусловленных, а также морфологически и фонетически обусловленных алломорфов.

Прежде всего названные различия касаются соотношения фонетически обусловленных алломорфов, с одной стороны, и морфологически обусловленных чередований – с другой. Фонетически обусловленные алломорфы, претерпевшие автоматические модификации под действием синхронических фонетических законов и потому легко предсказуемые, более частотны в именах, причем у прилагательных особенно на 0–II ступенях, у существительных – на III–V ступенях. Морфологически обусловленные алломорфы, необъяснимые действующими в синхро­нии фонетическими законами и потому непредсказуемые, немотивированные, более частотны в глаголах, за исключением III ступени. Поскольку преобладание пред­сказуемых альтернирующих морфов характеризует агглютинативную тенденцию, а преобладание непредсказуемых альтернирующих морфов типично для фузионно­го строя [4, 135–136], то указанные различия в дистрибуции алломорфов говорят о действии в именных формах русского языка агглютинативной тенденции, а в глагольных формах – фузионной. Этот вывод вполне согласуется с наблюдениями В. В. Виноградова, отмечавшего «спаянность всех морфологических элементов, “фузион­ность” морфем в структуре глагольного слова» [5, 351] в отличие от имени.

Весьма показательно для определения ведущей грамматической тенденции и то, какие типы алломорфов наименее характерны для разных частей речи. Последнее место в иерархии выделенных типов у имен – как в целом, так и на отдельных ступенях словообразования: у существительных – на 0–III, у прилагательных – на 0–I – занимают алломорфы, модифицированные в наибольшей степени – одновременно и морфологически и фонетически. У глаголов же сильнее всего ограничено употребление основных алломорфов, более типичных для свободных корней, но не для связанных.

В силу большей синтетичности и грамматичности глагольного слова по сравнению с именем глагольный корень чаще бывает связанным и чаще подвергается одновременному воздействию фонетических и морфологических модификаций. Поэтому алломорфы, обусловленные фонетически и морфологически, у глаголов конкурируют по частоте с морфологически обусловленными алломорфами, а основной вид морфемы обнаруживается реже, чем в именных частях речи – либо обеих (на 0–I ступенях), либо в одной из них (на IV–V ступенях). Материальное совпадение корня с одной из словоформ также более характерно для имен. Отсюда широкая представленность в их составе основных алломорфов, особенно в исходных именах существительных.

Степень указанного противоположения имен и глаголов зависит от их словообразовательной структуры. На­и­более последовательно оно выдерживается в исходных словах и на низких ступенях словообразования – первой и второй.

Здесь разграничены все три части речи: в именах существительных первый ранг занимают основные алломорфы, в именах прилагательных – фонетически обусловленные; в глаголах же на 0 ступени первый ранг принадлежит морфологически обусловленным алломорфам, а на I и II ступенях – алломорфам, обусловленным как морфологически, так и фонетически. На всех этих ступенях глаголы в сравнении с именами имеет наименьшую частоту основных и фонетически обусловленных алломорфов и наибольшую частоту алломорфов, обусловлен­ных либо только морфологически, либо и мор­фо­ло­гически, и фонетически. На другом полюсе по упот­реб­лению основных алломорфов оказываются сущест­ви­тель­ные, по употреблению фонетически обусловленных алломорфов и алломорфов, обусловленных морфологически, – прилагательные.

На последующих ступенях сходное с описанным противоположение имен и глаголов обнаруживается нерегулярно. В ряде случаев здесь происходит сближение глаголов с прилагательными и тогда можно говорить о противоположении существительных признаковым частям речи. Наконец, не исключена и смазанность частеречных различий.

Таким образом, алломорфное варьирование корня явно зависит от распределения слов как по частям речи, так и по ступеням словообразования.



Литература

1. Зубкова Л. Г. Фонетическая организация текста как выражение межуровневых связей в системе языка // Исследования целого текста. М., 1986.

2. Зубкова Л. Г. Фонологическая типология слова. М., 1990.

3. Ярцева В. Н. О принципах определения морфологического типа языка // Морфологическая типология и проблема классификации языков. М.; Л., 1965.

4. Кубрякова Е. С. Морфологическая структура слова в современных германских языках // Морфологическая структура слова в индоевропейских языках. М., 1970.

5. Виноградов В. В. Русский язык (грамматическое учение о слове). М., 1972.



Мотивированные наименования лица в русском языке XIX–XX вв. в их истории

В. М. Грязнова

Ставропольский государственный университет

psycho-lingvo@stavsu.ru

личные существительные, семантика, прагматика, динамика

Summary. In this report are reseached the changes in semantics and pragmatics of the motive personal appellation, conditional by socio-cultural reasons on materials of russian language from the I part of the XIX century.


Вторая половина ХIХ в., отмеченная значительным раз­витием научной мысли, появлением большого количества трудов по философии, психологии, естествознанию, медицине, физике, химии, характеризуется как рас­ширением и обогащением литературного языка, так и це­лым рядом изменений в его лексике, семантике, прагматике. Остановимся на некоторых изменениях в значении мотивированных наименований лица, обусловленных социокультурными причинами.

1. В значении ряда отсубстантивных личных имен в русском языке первой половины ХIХ в. компонент «род занятий» выражается синкретично: одновременно актуализировались два конкретизатора этого компонента, ча­ще всего это такие конкретизаторы, как «продает по ро­ду занятий» и «изготовляет по роду занятий»: крендельщик – делающий и продающий крендели, лимонадчик – делающий и продающий лимонад, а также аналогично сбитенщик, ламповщик, часовщик, спичник, блесточник, бу­лочник,, вафельник, ведерник и т. п. (по данным Сл. 1847 г.). Подобные толкования, в которых не дифференцированы функции изготовляющего и продающего, отражают частичное сохранение в производственных отношениях пер. пол. ХIХ в. мелкого ручного производства, ремесла.

Во второй половине ХIХ в. и в ХХ в. в результате продолжающегося процесса разделения труда и вытеснения ручного труда машинным происходит дальнейшее сокращение ремесла, хотя полностью мелкое ручное про­изводство не исчезает. Этот процесс отразился и в значении названных отсубстантивных имен. Современные сло­вари, как правило, толкуют подобные лексемы так, что компонент «род занятий» является несинкретичным, вы­ра­женным каким-либо одним конкретизатором.

2. В языке первой половины ХIХ в. существовала опре­деленная группа личных имен, называющих человека по его одежде, материалу, из которого сшита одежда, обуви, головному убору: кафтанник, скуфейник, фрачник, заплатник, лохмотник, лоскутник, бархатник, балахонник, сермяжник, рясник, картузник, вицмундирник, сюртучник. По стилистической характеристике эти сущест­вительные относились к разговорной, иногда просторечной лексике. Многие из личных имен бытовали также в качестве прозвищ того или иного сословия, социальной группы: кафтанник, лапотник, балахонник, сермяжник (крестьянин, мужик), бархатник, сюртучник, фрачник (гражданское лицо, принадлежащее к имущему сословию), вицмундирник (чиновник), рясник, верижник, узольник (монах или кающийся прихожанин), блузник, халатник (мастеровой, рабочий), лоскутник, лохмотник, заплатник (бродяга, нищий).

Словник названных личных существительных в современном языке резко уменьшился. Одни из таких имен ушли из активного состава языка вместе с их мотивирующими словами, которые являлись названиями исчезнувших из быта определенных видов одежды. Уход других существительных этой группы (блузник, халатник, бархатник, фрачник) не сопровождался исчезновением из быта вида одежды или материала, наименование которого послужило мотивирующей лексемой. Очевидно, это объясняется тем, что для носителя языка ХХ в. не столь характерна потребность называть человека по его виду одежды, обуви, головному убору. Одновременно раз­ру­ши­лась эмотивно окрашенная связь между названием опре­деленного вида одежды и определенной социальной группой, поэтому имена типа блузник не могли реализовать актуальную для носителя языка ХХ в. потребность называть лицо по социальной, сословной принадлежности. В начале ХХ в. указанная потребность реализовалась в иных словообразовательных моделях, и от иных наименований одежды. Так, в начале ХХ в. функционировали в качестве отрицательных оценочных обозначений лица по его социальной, общественно-политической принадлежности: а) неологизмы, возникающие в результате сложения основ с одновременной суффиксацией: бе­лоподкладочник, золотопогонник, чернорубашечник, сине­блуз­ник; б) неологизмы, возникающие в результате суффиксации от относительных прилагательных: беспорточ­ник, серошинельник.

3. Анализ толкований целого ряда имен, представленных в словарях пер. пол. ХIХ в., выявляет в их значении сему «пациенс», которая является фоновой, социально обусловленной, входящей в качестве составной части в компонент «род занятий». Семантика пациенса в таких именах не отражает свойств называемой реалии, а выражает позицию говорящего как центра речевой деятельности. Рогаточник – сторож, приставленный к рогат­кам (Сл. 1847 г.), сыщик – лицо, определенное для разыскивания беглых воров (Сл. Соколова), зашиватель – кто приставлен для зашивки чего-н. (Даль).

Значение перечисленных наименований и им подобных представляет собой характеристику лица прежде всего как субъекта того или иного действия, которое лицо выполняет по роду занятий. Одновременно лицо характеризуется и как объект определенного действия: определить, посылать, назначать, употреблять, поставить. Эта характеристика является дополнительной. В не­которых дефинициях вербализован субъект того дополнительного действия, воздействию которого подвергается именуемое лицо. Межевщик – землемер, посылаемый от правительства или начальства для размежевания земли, (Сл. 1847), докладчик – 1) особа, которой поручено от государя докладывать ему по делам (Сл. Соколова) и т. п. Как следует из приведенных дефиниций, род занятий лица воспринимался носителем языка пер. пол. ХIХ как результат действия субъекта, занимающего более высокую ступеньку в иерархической служебной лестнице (пра­ви­тельства, начальства, государя, неназванного субъекта).

Сопоставление толкований названий лиц по роду занятий с толкованиями названий лиц по ремеслу в словарях пер. пол. ХIХ в., а также предшествующих эпох, показывает, что в дефиниции личного имени, называющего ремесленника, фоновый компонент «пациенс» отсутствует. Рамочник – делающий рамки, корытщик – делающий корыта (Сл. 1847 г.). С другой стороны, ассоциативный компонент «пациенс» отсутствует в толкованиях наименований лиц по профессии, роду занятий в современных словарях. Водитель – лицо, получившее специальную под­готовку и управляющее автобусом, трактором, кораб­лем (БАС), кукольникмастер, делающий куклы (МАС). Все это свидетельствует о том, что прагматический компонент «пациенс» возникает в значении наименований со значением рода занятий при переходе от ремесленного к мануфактурному способу производства и в общем выражает идею подчиненности, свойственную мануфактур­ному способу производства (ср. появление номинаций, включающих слова типа старший, младший, помощник, с приставками обер-, унтер-) и исчезает при переходе от мануфактурного к крупному машинному производству, для которого приоритетным становится не место работника в иерархической служебной лестнице, а его квалификация.

Названные факты позволяют сделать вывод о том, что на протяжении XIX столетия семантика и прагматика такой языковой единицы, как личное существительное, претерпели изменения. Эта эволюция связана с изменением знаний и представлений о мире носителя языка, су­ществовавшего в исторически конкретном социокультурном контексте, и обусловлена факторами социально-экономического характера.

  1   2   3   4   5   6   7   8

  • Слово и время (из истории одной словообразовательной модели) Л. А. Баранова
  • Частеречные различия в распределении корневых алломорфов Т. В. Ващекина
  • Мотивированные наименования лица в русском языке XIX–XX вв. в их истории В. М. Грязнова