Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Сборник статей «Вопросы иберо-романской филологии»




страница4/24
Дата10.02.2018
Размер2.92 Mb.
ТипСборник статей
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24

А.Г.Воронова

Семантические парадоксы эпитета humano в сонетах Камоэнса

К изучению семантических возможностей эпитета humano в сонетах Камоэнса нас побудило первоначально не столько его принадлежность к системе основных ценностно-эстетических категорий Возрождения, сколько его семантика, нетипичная по сравнению с другими постоянными эпитетами лирики Камоэнса.

Будучи постоянным, эпитет humano должен быть таковым и по употреблению, и по значению. Однако, являясь одним из частотных лидеров в ранней лирике Камоэнса (1540–1547), он «забывается», как только изгнанный с Родины (а по другой версии, добровольно покинувший Португалию) поэт вступает на зыбкую палубу корабля, увозящего его к таинственным берегам Африки и Азии. Камоэнс лишь изредка вспоминает о нём на протяжении 16 лет до тех пор, пока не возвратится в Лиссабон (заметим, что в это же время Камоэнс пишет поэму «Лузиады», но это тема отдельного разговора). И тогда, в последнем цикле сонетов (1572–1580), он опять встречается довольно часто.

Что же касается значений, то они также отличаются от ожидаемых. Среди них можно выделить доминанту, распадающуюся на два элемента, неравновеликие семантически и стилистически, поскольку один из них репрезентирует нейтральное относительное значение, а другой – экспрессивное. Прежде, чем рассмотреть оба значения, позволим себе обратиться к этимологии слова humano – оно берёт начало от латинского слова humanus (живущий на земле). Но всем тем многообразием значений, которое оно приобрело в Португалии XVI века, Португалии Возрождения, оно обязано, как хорошо известно, латинскому слову humanitas – неологизму Цицерона (106–43 до н. э.), использованному им для перевода греческого слова paideia, которое соотносится с современным словом «культура». Понятие humanitas (paideia) включает в себя три основных смысловых аспекта:

1) определение того, что присуще человеку (как человеку);

2) указание на то, что связывает человека с другими людьми и человечество в целом, то есть раскрытие такого понятия как филантропия (в широком смысле этого слова);

3) определение (констатация) того, что формирует человека (litterae et artes). И именно в этом смысле homo humanus противопоставляется homo barbarus. В таком значении это слово употреблялось в Европе в течение многих веков, воплощая собой цель жизни отдельного человека и идеал развития цивилизации и культуры.

Общей семой прилагательного humano во всех случаях употребления является значение «человеческий, принадлежащий человеческому роду» (в противовес, как правило, Богу). Качество humano может рассматриваться как равновеликое «божественному» или быть недостойным его, однако в любом случае за «земным» почти всегда стоит «божественное», оно постоянно подразумевается. Таким образом, любая лексема humano своим присутствием, наличием уже указывает на интерес к свойствам человеческой сущности – и в этом проявляется связь с humanitas Цицерона – и одновременно ставит вопрос о том, что же свойственно человеку. Ответ на него в границах атрибутивного словосочетания получить, как правило, не удаётся, так как само по себе прилагательное humano относительно и, следовательно, при трансформации в качественное (окачествлении) способно иметь несколько значений, что мы и наблюдаем в сонетах Камоэнса, и, кроме того, оно связано со своими определяемыми словами, как правило, семантически, но не лексически (то есть наличие прилагательного humano, выступающего в каком-либо из целого спектра значений, характерных именно для сонетов Камоэнса, не предполагает наличие конкретной лексемы в качестве его определяемого слова). Поэтому конкретная семантика прилагательного выявляется, если мы рассматриваем атрибутивную группу в более широком контексте.

Для анализа сонетов мы использовали издание Camões. Sonetos. Edição completa. Fixação do texto, parafrases explicativas e notas de Maria de Lourdes Saraiva. Biografia do poeta, de José Hermano Saraiva. Publicações EuropaAmérica.

Слово humano встречается в 214 сонетах великого португальского поэта 24 раза, причём в 14 случаях мы зафиксировали следующие значения:

1) «человеческий, относящийся к человеческому роду, имеющий человеческий облик» (5 раз);

2) «ограниченный в своих возможностях, слабый, ничтожный, неспособный» (9 раз).

Все остальные 7 значений распределяются среди других 10 случаев употребления прилагательных. Таким образом, ясно прослеживается граница между семантическим центром и периферией.

Первое значение, совпадающее с семой, общей для всех семантических разновидностей эпитета humano, бесспорно восходит к одной (но только одной) ипостаси триединого понятия humanitas Цицерона, при этом, в сонетах Камоэнса прилагательное humano в этом значении противопоставляется:

1) божественному De tão divino acento em voz humana (Такого божественного призвука в человеческом голосе…) (177), Porque desce divino em cousa humana (Почему божество нисходит в человеческом облике) (208);

2) бессмертной славе и памяти …dando morte breve ao corpo humano, tendo sua memória larga vida (обрекая на быструю смерть человеческое тело, в то время как память бессмертна) (205);

3) объектам живой природы, например, дереву Depois que viu Cibele o corpo humano do formoso Atis seu verde pinheiro (После того, как Сивилла увидела, что прекрасное человеческое тело её Атиса превратилось в молодую сосну) (213).

Во всех этих случаях противопоставляющиеся значения даны не в статике, не как акциденции, раз и навсегда «разведённые» по разным смысловым полюсам, а как превращающиеся друг в друга и взаимообусловленные качества.

В 69-м же сонете прилагательное humana и определяемое им существительное fera вступают в логически взаимоисключающие отношения, то есть образуют оксюморон. При этом, поскольку слово fera имеет следующие значения: 1) хищное животное, хищник; 2) перен. зверь, жестокий человек и синонимичные им. Мы предполагаем, что оба в данном контексте активизируются, поэтому эпитет humano вступает с существительным в семантические отношения сразу по двум направлениям: 1) антиномия: человеческий зверь; 2) часть – целое: человек-зверь, или жестокий человек (в переводе мы даже не можем оставить слову humana статус существительного, так как при оксюмороне (а именно о нём здесь речь и идёт) значение прилагательного воспринимается как ведущее, главное по сравнению со значением-фоном существительного).

С другой стороны, у существительного fera воспринимаются два значения одновременно, а прилагательное humano не переходит из разряда относительных в качественные. И именно на этом семантико-грамматическом эффекте построено стилистико-эмоциональное воздействие, оказываемое сонетом на читателя.

Такое значение прилагательного (относящийся к человеческому роду) зафиксировано в современных словарях и энциклопедиях в качестве первого1:

Humano Que é do homem, próprio do homem; relativo ao homem em geral: corpo humano; forças humanas (Человеческий – то, что относится к человеку, присуще человеку, всегда связано с человеком: человеческое тело, человеческие силы).

Заметим также, что в таком значении humano употребляется в основном в «Заключительном цикле» Камоэнса (1572–1580) и определяет существительные, очень разные семантически: fera, voz, corpo (2), cousa – от слов, насыщенных эмоционально, до нейтральных и даже пустых.

Второе значение «ограниченный в своих возможностях, слабый, ничтожный, неспособный» не зафиксировано в современных словарях, а в сонетах Камоэнса оно представлено наибольшим количеством случаев употребления прилагательного humano. Для Камоэнса, который ввёл в обиход много латинизированных прилагательных-неологизмов, оставшихся в дальнейшем в португальском языке, подобная семантическая «близорукость» представляется нетипичной.

На первый взгляд, ответ надо искать в эйдологии Платона, излагать которую мы, естественно, не будем, так как она хорошо всем известна, но только заметим, что в XVI веке ни один поэт, писатель, мыслитель не мог избежать влияния неоплатонизма. Современные португальские, испанские, французские и другие исследователи находят в творчестве Камоэнса многочисленные примеры, которые являются иллюстрацией положений неоплатонизма: это характерный ход мысли, определённые образы (Любовь как сила, пронизывающая всю Вселенную), мотивы – но не только! Даже в минимальном контексте, мельчайшей семантической клеточке художественного целого, а именно: в атрибутивном словосочетании с эпитетом humano в значении «ограниченный в своих возможностях» – идеи, изначально представляющиеся неоплатоническими, дают о себе знать.

Всемогущему, безграничному Богу и любимой поэта, отождествляемой им с небесными силами, противостоит человек, сердце которого раздирают противоречия (9), недостойный любви (19), покорно склоняющийся перед превратностями (ударами) судьбы (12), слепо блуждающий в потёмках своего невежества (28, 191), не имеющий сил даже для того, чтобы понести достойное наказание за совершённые им грехи (212), бесцельно проживающий свой недолгий век (192, 166) и, наконец, не способный постичь ничего, помимо жизни и смерти (191). Таков портрет человека, вышедший из-под пера гуманиста Камоэнса, прославившего в эпопее «Лузиады» героические деяния португальского народа. Лирический герой сонетов оказывается несостоятельным во всём: интеллектуально, физически, морально – и не имеет ни малейшей надежды на преодоление этой несостоятельности. О «desconcerto do mundo» inspira-lhe (ao Camões) expressões de angústia incomparáveis na língua portuguesa (Из-за отсутствия гармонии в мире из-под пера Камоэнса выходят такие печальные строки, равных которым нет в португальском языке), – пишет Антонио Жозе Сарайва в «Истории португальской литературы»2. Такое безысходное отчаяние уже с трудом понимается в рамках платонизма и неоплатонизма, так как согласно этим учениям, несовершенство реального, вещного, тварного мира, или небытия, служит стимулом для обретения истинного бытия, движения к миру идей, в каких бы формах оно ни осуществлялось – путём познания интеллигибельного мира у Платона или посредством мистического озарения человека, осеняемого божественной благодатью (у неоплатоников и в христианстве).

Кроме того, учтём, что прилагательное «humano» в сонетах Камоэнса имеет ещё 7 значений (позволим себе их перечислить, поскольку они очень показательны):

1) несправедливый (36);

2) недостойный, низкий, земной, грязный, плотский (58);

3) противоположный «божественному» и «жестокому», то есть слабый, человечный, сострадательный (26, 2086, 101);

4) совершенный, красивый (29);

5) человеческий, живущий на земле (81 а);

6) обычный, нормальный, средний (816);

7) добрый, приятный и (одновременно) посредственный, банальный, излишний, ненужный (134).

Таким образом, на семантической периферии эпитета humano вырисовывается совершенно другая картина: пристрастно-уничижительное отношение к человеку (которое иллюстрируется только двумя примерами – (36) и (58)) сменяется равнодушным, нейтральным и даже отчасти благосклонным взглядом на человеческую природу. Рассмотрим несколько наиболее интересных и ярких примеров:


26. Despojai-vos de toda essa grandeza

de dons; e ficareis em toda a parte

convosco só, que é só ser inumana

(Если Вы лишитесь всех своих Достоинств, то останетесь / Лишь наедине с собой, бесчеловечной)


Значение «сострадательный» (противоположный «бесчеловечному») восходит к понятию «филантропия», которое является составной частью концепта humanitas Цицерона. Однако у Камоэнса в сонетах прилагательное humano выступает только в отрицательной форме (с антонимизирующим префиксом in) и определяет исключительно поведение возлюбленной по отношению к поэту.
29. Атоr, que о gesto humano n 'alma escreve,

vivas faiscas me mostrou um dia,

donde um puro cristal se derretia

por entre vivas rosas e alva neve

(Любовь, которая в душе рисует любимой лик, / Явила как-то мне свои движенья, / Растопив прозрачный хрусталь / Среди свежих роз и ослепительного снега)


– лексема humano выступает в данном случае как относительное прилагательное, идентичное по смыслу выражению da amada, и в то же время определяет образ любимой, олицетворяющей собой человеческое совершенство, которое воспринимается как эталон, образец, приравнивающийся к божественному.
81. O filho de Latona esclarecido,

que com seu raio alegra a humana gente,

о hórrido Piton, brava serpente,

matou, sendo das gentes tão temido

(Блистательный сын Латоны, / Который своими лучами радует жителей Земли, / Убил ужасного Питона, дикого змея, / Наводящего ужас на людей)


Se este nunca alcançou пет ит engano

de quem era tão pouco em seu respeito,

eu que espero de um ser que é mais que humano

(И если ему не удалось добиться даже притворства / От той, которая является почти ничем по сравнению с Вами, / Что же надеюсь получить я от существа, превосходящего человеческие возможности).


В первом случае относительное значение прилагательного humana получает дополнительный оттенок (смысл) – «живущий на земле», который, как всем хорошо известно, и является первичным, восходящим к значению латинского слова homo (земной). Как пишет Эмиль Бенвенист в «Словаре индоевропейских социальных терминов»3: «В итоге на общем счету осталось бы только обозначение «бога», хорошо представленное в форме «deiwos» (собственный смысл – «светлозарный, небесный»); в этом качестве бог противопоставляется человеку как «земному» (таков смысл латинского homo)».

Во втором случае эпитет humano обозначает «обычный, нормальный, средний», соответственно, mais que humano – «превосходящий человеческие возможности, божественный».

В обоих случаях отношения между богом и человеком не нейтральные: или ликование, упоение божественным светом, который лучезарный Аполлон изливает на землю, или безутешное отчаяние из-за того, что не остаётся ни малейшей надежды обрести любовь, взаимопонимание женщины-богини, стоящей гораздо выше всех остальных людей. При кажущейся разнородности эти два примера схожи именно из-за соотнесённости с богом: какие бы чувства ни испытывал человек, по каким бы качествам, параметрам живущий на земле или обычный человек ни сравнивался с богом, он – не более, чем пассивное, безутешное существо, удел которого страдания и смерть. Камоэнс, как и во многих других сонетах, идёт здесь по пути максимального использования семантических возможностей одной и той же лексической единицы (в данном случае прилагательного humano), которая, завершая сонет, также является его композиционным центром.
134. Julga-me a gente toda роr perdido

vendo-me tão entregue a meu cuidado,

andar sempre dos homens apartado

e dos tratos humanos esquecido

(Все меня считают сумасшедшим, / Видя, что я так поглощён моими думами, / Всегда сторонюсь людей / И забыл, как надо с ними обращаться).


В комментариях к этому сонету отмечается, что tratos humanos –relações sociais (отношения между людьми в обществе). Таким образом, humano – относительное прилагательное, соответствующее несогласованному определению entre homens, dos homens. Но внешняя нейтральность напряжённа: humano выступает в значении «добрый, приятный» с точки зрения окружающих поэта людей, которые испытывают к нему жалость, и имеет значение «посредственный, банальный, излишний, ненужный» в глазах поэта, презирающего суету и желающего пребывать в гордом одиночестве. Может быть, именно сочетание в одном прилагательном двух диаметрально противоположных взглядов на одно и то же качество позволит нам понять феномен его употребления в сонетах Камоэнса в столь разнородных, несовместимых вариантах.

Когда в поле художественного зрения великого португальского поэта попадают обычные люди, общающиеся между собой и с богами, ничего, кроме приязни и умиротворения, они не вызывают. Если же их жизнь пересекается с жизнью поэта, то он, признавая за ними право на их существование, для себя такой удел считает неприемлемым, предпочитая взывать к богу или обращаться к любимой и молить их о милосердии только по отношению к самому себе. В связи с этим эпитет humano, определяя образ возлюбленной, приравнивает её к богине – gesto humano (в этом, видимо, проявляется гуманизм Камоэнса, поскольку «идея господства высшего, духовного начала в человеке, поднимающего его до божественных высот, – одна из главных гуманистических идей, весьма последовательно и красноречиво сформулированная крупнейшим флорентийским платоником Пико делла Мирандола»4) или превращает её в человекоподобного зверя, если мечта о милосердии несбыточна – fera humana. Поэт же, чувствуя свою исключительность по сравнению с другими людьми, одинок среди них, но не находит удовлетворения и счастья ни в себе самом, ни в своём творчестве, ни в общении с богом и с любимой.



Прилагательное humano в таком значении осталось элементом стиля сонетов Камоэнса, не войдя в современный португальский язык – слишком оно субъективно, пристрастно, оценочно, хотя, естественно, без столь пристального внимания к самому себе не может появиться глубокий интерес к другим людям. Старший современник Камоэнса, великий гуманист Эразм Роттердамский в «Оружии христианского воина» провозглашал принцип самопознания: «ничего не знает тот, кто о себе ничего не знает» (nequiquam sapit qui sibi nihil sapit). И, видимо, применение этого принципа на практике предполагало обретение человеком всё большей уверенности в своих собственных силах. В чём же всё-таки заключается причина появления невозрожденческого значения у эпитета humano, характеризующего личность, уже разочарованную в возможности познания? Существует ещё несколько вариантов ответа на этот вопрос. Первый предлагают некоторые португальские исследователи. В частности, в работе Camões. Sonetos5. отмечается: Foi Jorge de Sena quem pela primeira vez (em 1948) relacionou Camões com о maneirismo, sublinhando о equívoco, seguido pela maioria dos historiadores da literatura, que consiste em apresentar Camões como representante do classicismo ou do Renascimento.

Para este ensaista, Camões seria о maior representante portugues do estilo maneirista, aquele que melhor soube exprimir as contradições e agonias de um tempo. Este ponto de vista é partilhado por outros estudiosos que identificam como maneiristas vários aspectos temáticos e formais na poesia de Camões, em particular a angústia e о sentimento de crise, a maneira como é traduzida a temporalidade, a melancolia, о tema do desconcerto do mundo... Por agora convém ter em conta que as composições poéticas de Camões apresentam uma grande variedade de leituras possíveis, sendo о referido maneirismo apenas uma trajectória a explorar. (Именно Жорже де Сена первым (в 1948 году) связал творчество Камоэнса с маньеризмом, обратив внимание на ту двусмысленную позицию, которой придерживается большинство филологов, считающих Камоэнса представителем классицизма или Возрождения. С его точки зрения, Камоэнс был крупнейшим последователем стиля «маньеризм», который смог лучше всех выразить противоречия и тревоги своего времени. К этому мнению присоединяются другие учёные, которые считают маньеристскими некоторые тематические и формальные элементы поэзии Камоэнса, в частности, чувство безысходной тоски и ощущение кризиса, тему бренности мирского существования, меланхолии, мирового хаоса… На сегодняшний день принято считать, что произведения Камоэнса могут быть рассмотрены под разными углами зрения, и маньеризм – один из них.) К маньеризму мы вернёмся чуть позже, а пока отметим конструктивность последнего предложения, так как, по-видимому, только совокупность причин могла породить столь глубокое, безоговорочное, безутешное отчаяние и пессимизм, которые проявляются в самом возрожденческом, гуманистическом прилагательном humano. Прежде всего, не следует забывать, что в неоплатонизме платоновское презрение к телесному, чувственному миру доведено до крайности, что сближает его с христианской религией. «Как ни враждовали между собой христианство и неоплатонизм, главное у них было общим – учение о существовании высшего мира, имеющего абсолютный приоритет перед низшим»6 (таким образом, это значение прилагательного humano отсылает нас обратно к средневековью (даже раннему), а отнюдь не к возрожденческому пантеистически-лучезарному неоплатонизму, для которого весь мир озарён божественным светом любви, так как бог = любовь. Камоэнсу в этом смысле гораздо ближе ещё не прошедшее через возрожденческое горнило первоначальное учение Плотина, который «ставит во главу иерархии сущего одно начало, единое как таковое, сверхбытийное и сверхразумное... и выразимое только средствами апофатической теологии»7. Причём, у Камоэнса апофатизм проявляется скорее по отношению к человеку:

191.0 que é mais que vida e morte,



que não alcança humano entendimento

(То, что превосходит жизнь и смерть, / Неподвластно человеческому разуму);


212. ...Porque о sujeito humano

não pode coo castigo que merece...

(поскольку человеческое существо / Не может выдержать наказания, которого заслуживает…)


12. ...que contra о сеu não vale defensa humana

(так как по сравнению с небом человеческие возможности столь ничтожны).


Человек определяется отрицательно, как существо, которому не под силу то, что может сделать бог.

В связи с этим хотелось бы указать на некоторые параллели, прослеживающиеся в сонетах Камоэнса и высказываниях Мартина Лютера, лидера Реформации, которое по мнению многих специалистов-историков не оказало сколь-нибудь сильного влияния на идейно-политическую обстановку в романских странах8. Это, например, следующая экспозиция, затемнённая или размытая в ренессансных теологиях, которая роднит реформационное движение с христианским вероучением: «Бог трансцендентен миру (то есть пребывает вне его, за пределами всего, что открывается во внешнем и внутреннем опыте) и несоразмерен конечному, бренному и греховному человеку». «Познание Бога каков он сам по себе, – абсолютно непосильная задача: тот, кто ею задаётся, подвергается одному из соблазнов». «Бог непознаваем и всё-таки доступен пониманию; он скрыт для тех, кто дознаётся и исследует, но открыт тем, кто верит и внемлет»9. Мы далеки от того, чтобы делать вывод о непосредственном, прямом влиянии идей Реформации на Камоэнса, но давайте обратимся к примерам:


191.Verdade, Amor, Razão, Merecimento

qualquer alma farão segura e forte;

porém, Fortuna, Caso, Tempo e Sorte

tem do confuso mundo о regimento.

Efeitos mil revolve о pensamento e não sabe a que causa se reporte;

mas sabe que о que é mais que vida e morte,

que não alcança humano entendimento.

Doutos varões darão razões subidas;

mas são experiencias mais provadas,

e por isto é melhor ter muito visto.

Cousas ha i que passam sem ser cridas

e cousas cridas ha sem ser passadas...

Mas о melhor de tudo é crer em Cristo

(Истина, Любовь, Разум, Достоинство / Любую душу сделают сильной и стойкой, / Но мятежным миром правят Удача, Случай, Время и Судьба; / Люди размышляют о тысяче вещей, / Но не знают, чем они вызваны, / Знают лишь, что то, что превосходит и жизнь, и смерть, / Неподвластно человеческому пониманию; / Учёные мужи объясняют это возвышенными причинами, / Но наилучшим доказательством является опыт, / Поэтому необходимо много видеть в жизни; / Существуют вещи, которые исчезают, не будучи созданными, / И есть вещи, созданные, но непреходящие… / Но лучше всего верить в Бога).


Этот пример интересен ещё и тем, что в нём единственный раз Камоэнс намечает определённый положительный вариант существования, а не просто констатирует (как в других сонетах) с помощью эпитета humano разлад, смятение, царящие в душе человека, пытающегося через непреодолимую пропасть дотянуться до бога. И если в неоплатонизме и протестантизме верующим всё-таки предлагается путь к спасению через мистическое озарение, то в сонетах Камоэнса перед нами предстаёт образ человека, разочарованного в возможности богопознания и не нашедшего какого-либо другого пути к постижению бога и мира.

Кроме того, нельзя забывать о том, что Луису де Камоэнсу выпала нелёгкая жизнь, полная путешествий, превратившихся в скитания, приключений, обернувшихся лишениями и неустроенностью. Именно поэтому, как замечают Антонио Жозе Сарайва и Ошкар Лопеш10, «é evidente que о poeta articulou a sua longa e variada experiencia em termos filosóficos e religiosos correntes na época,e que sentiu a fundo о desajustamento entre os ideais da sua formação social, escolar, literária e essa mesma experiencia» (очевидно то, что поэт сочетал свой обширный и разнообразный опыт с философскими и религиозными концепциями своего времени и ощущал всю глубину пропасти между этим самым опытом и идеалами, которые сформировались у него как у исследователя, гражданина и поэта). Авторы História da literatura portuguesa также отмечают, что именно неповерхностность, выстраданность камоэнсовского стремления постичь суть вещей противопоставляется «a fácil rendição devota e o formularismo dos seus contemporaneos maneiristas»11 (легковесно-благочестивой покорности и склонности к формальной изощрённости его современников-маньеристов).

Прилагательное humano также вступает в сложные смысловые отношения не только со своими же собственными гуманистическими основаниями, посылками, допуская различные религиозные и художественно-эстетические толкования, но, рассматриваясь во всей совокупности своих значений, определяет одну из семантических доминант стиля Камоэнса, отличающую его от стиля других современных ему писателей и поэтов. По данным французского исследователя Андре Камлонга, изложенным в его книге Le vocabulaire du sonnet portugais12, слово humano является одним из самых предпочтительных эпитетов Камоэнса, причём, очень немногочисленных по сравнению со словарём Дьёгу Бернардеш и Антониу Феррейра. Можно предположить, что это прилагательное не выпадает из общего ряда морфолого-тематических средств «динамического», глагольно-наречного стиля Камоэнса, видимо, благодаря своей разнообразной семантике. Мы уже отмечали, что humano – это самый семантически непостоянный из всех его постоянных эпитетов: ничтожный – совершенный; несправедливый – милосердный; добрый, приятный – банальный, посредственный; земной (живущий на земле) и земной (грязный, плотский) – таковы его значения, встречающиеся в сонетах Камоэнса. В синхронии это прилагательное отражает всё богатство и разнообразие религиозно-эстетических концепций XVI века, в диахронии же в нём осуществляется переход от возрожденчески восторженного воспевания человека к осознанию его противоречивой природы и дисгармонии с окружающим его миром. Мария Грасиете Бессе пишет: «Os poemas de Camões apresentam uma tensão que muitos críticos tem posto em evidencia. Por um lado, encontramos о racionalismo, о equilibrio clássico que compreende e aceita о mundo; por outro lado, descobrimos о sentimento trágico da existencia, a amargura e a frustração do homem que não pode realizar os seus desejos. Daqui surge a duplicidade constatada na obra camoniana que ultrapassa as dimensões do seu tempo dominado pelo Platonismo e anuncia os territórios de uma sensibilidade moderna»13 (В произведениях Камоэнса чувствуется напряжённость, что отмечается многими литературными критиками. С одной стороны, мы ощущаем рационализм, классическую гармонию, которая принимает и подчиняет себе весь мир, с другой стороны, перед нами – трагичность существования, горечь и крах человека, который не может осуществить свои желания, отсюда – явная двойственность камоэнсовских произведений, которая выходит за рамки своего времени, скованного платонизмом, и заявляет о новом взгляде на мир). Однако, современное мироощущение оказалось избирательным. Из всех значений в которых прилагательное humano встречается в сонетах Камоэнса, в современных толковых словарях португальского языка зафиксированы следующие значения:

1) человеческий, относящийся к человеку;

2) сострадательный;

3) нормальный, обычный.

А в словаре Dicionário dos sinónimos poético e de epítetos14 в качестве синонимов прилагательного humano представлены следующие слова: humanal bom, bondoso, clemente benigno, piedoso sensível afável beneficente. Одно из основных современных значений прилагательного humano (сострадательный) можно проиллюстрировать знаменитым изречением Сенеки, который различает обычного человека и героя: Non sentire mala sua, поп est hominis; non ferre поп est viri. Próprio é do homem о sentir seus males; do varão é próprio о suportá-los (Человеку свойственно страдать из-за своих бед, герою же присуще их преодолевать). Смысл, вкладываемый римским мыслителем в понятие «человечность», как выясняется сейчас, оказался более созвучным нашей эпохе, чем то значение прилагательного humano, которому отдавал предпочтение в своих сонетах мятежный Камоэнс. Мы же должны быть благодарны великому португальскому поэту за стремление вслушиваться в самого себя – ведь от умения переживать свои беды совсем недалеко до сострадания другим.

В качестве своеобразного постскриптума нам бы хотелось вернуться к тому, о чём мы говорили в самом начале, – к тому, что в течение 16 лет, проведённых вне Португалии, Камоэнс почти не упоминал в сонетах прилагательное humano. Но после долгих скитаний, осев в последние годы своей жизни в Лиссабоне, поэт использует его достаточно активно. И мы склонны предположить, что это умолчание красноречиво свидетельствует о том, что именно в XVI веке – в эпоху Великих Географических открытий, именно в творчестве Камоэнса, странствующего далеко от дома, родной земли, у прилагательного humano появилось ещё одно значение, которое объединяет и умиротворяет все остальные: «земной», но противоположный не «божественному», а «скитающемуся, тоскующему» – то есть «относящийся к родной земле, к Родине».


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24