Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Сборник статей Москва 2008 ббк 81. 2 И 14




страница9/20
Дата25.03.2018
Размер1.72 Mb.
ТипСборник статей
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20
М. П. Осипова Средневековые представления о человеке, руководствующемся разумом (entendimiento) Испанский духовный автор XV в. Альфонсо де ла Торре в своем труде Visión delectable de la filosofía y artes liberales («Сладостное видение философии и свободных искусств») излагает следующую идею: существуют два вида праведников (hombres bienaventurados), удостоившихся истинного видения Бога (visión de Dios verdadero e glorioso). Первые – это пророки, с которыми Бог говорил мыслями и в мыслях (representando en su entemdimiento claramente las cosas que habían de ser). Вторые – это те, кого он называет sabios, и которых с полным правом можно называть философами в средневековом смысле слова, то есть людьми, сведущими в истинном устройстве сотворенного мира, людьми образованными и сведущими в свободных искусствах: «que alcanzan buenos entendimientos asaz penetrantes e han habido principios en las artes liberales e han alcanzado los secretos de la natura, e con aquesto han proveído a la ciencia verdadera en conocimiento de Dios e de sus ángeles e ha habido complimiento de saber las naturas de las causas e causadas… e son arredrados sus entendimientos de torpes credulidades e falsas opiniones, e con aquesto su voluntad es conforme al entendimiento e muy obediente; e por aquesto son muy virtuosos e muy prácticos en todos los géneros de virtudes»17 (‘каковые стяжают разум весьма проницательного свойства, и наставлены в основах свободных искусств, и познали тайны натуры, и благодаря всему этому получили истинное знание в познании Бога и ангелов Его, и также познали природу причин и их действий… и удержаны их умы от глупых верований и ложных мнений, и таким образом воля их послушна разуму и подчиняется ему; вот отчего они так добродетельны и так прилежны во всех видах добродетелей’). Этот тезис (и в том, что касается пророка, и в том, что касается праведности ученого-мудреца) – абсолютно средневековый по духу. Для средневековой антропологии – как она представлена в богословских и философских трудах – было характерно отводить понимательной способности, разуму человека, первенствующую и организующую роль в человеческом существовании. Целью жизни безусловно полагалось спасение души, понимаемое прежде всего как познание, видение Истины, под которой мог подразумеваться и подразумевался только Бог, продвижение к этому познанию составляло суть жизненного пути, а само продвижение к истине и подлинной мудрости понималось как постепенное очищение разума от ложных представлений и насаждение в нем представлений правильных, а также постепенное освобождение от неправильных привязанностей и желаний и подчинение воли верно информированному уму18. Альфонсо де ла Торре озвучивает именно эту идею в своем трактате: «para ser hombre bienaventurado ha menester dos cosas: la primera, que el entendimiento sea purgado, e alimpiado de las torpes fantasías e falsas imaginaciones, y que sea en él plantada e confirmada la verdad con firmeza muy fuerte… lo segundo que es necesario a la bienaventuranza es que, así como el entendimiento del hombre es verdadero en el comprender de la verdad, que asímesmo sea su voluntad purgada de las malas afecciones e apetito…»19 (‘чтобы стать праведным, необходимы две вещи: первая, чтобы разум был очищен, и стерты были из него глупые образы и ложные плоды воображения, и чтобы утвердилась в нем, и принялась с большою твердостию истина… вторая вещь, надобная для достижения праведности, – в том, чтобы как разум человека достигает истины в понимании вещей, так и чтобы воля его была очищена от злых привязанностей и желаний’). Альфонсо де ла Торре не озвучивает, но подразумевает, как нечто само собой разумеющееся, главное отличие знания, scientia, в его средневековом понимании, от современного: любое знание исходит от Бога, отсюда предельно живая связь учащегося и Творца, который выступает прежде всего как Учитель. Именно такое представление о знании породило два главнейших средневековых спора, развивавшихся вокруг вопросов: может ли преподаватель брать деньги за свой труд20 и что важнее при познании Бога – разум или любовь Когда Бонавентуру спросили, может ли оказаться святой и праведной неграмотная старушка, он ответил, что может21, – однако здесь он проявил себя как истинный францисканец, и его мнение вполне могло быть оспорено его средневековыми коллегами. Для исследователя идеи Альфонса де ла Торре могут быть интересны по нескольким причинам. Первая – это общая неочевидность идеи ученого-праведника. Почему ученость, образованность и начитанность – своеобразная гарантия духовного совершенства и нравственного превосходства Другими словами: почему интеллектуал (если угодно, интеллигент) – праведник Почему связь между интеллектуальными качествами и моральными достоинтсвами постулируется как обязательная Эта идея, при ближайшем рассмотрении, оказывается настолько чуждой современному сознанию (не случайно в рамках поп-культуры породившему целую галерею образов ученых-психопатов, от доктора Моро до доктора Лектера), что напрашивается необходимость выявить матрицу представлений, на которых она основана. С другой стороны, эта идея не вовсе отделена от современности: если присмотреться, то именно она лежит в основе русских концептов интеллигенция и духовность, – а это важнейшие мифологемы русской культуры, причем пересекающиеся по смыслам. В конце концов, в основе обеих лежит представление, что человек мыслящий (начитанный, интересующийся чем-либо помимо обыденного) является носителем если не праведности, то некоего особого морального сознания: отсюда претензии русской интеллигенции на звание «совесть нации» и ее не менее самозваное и самопровозглашенное мессианство. Другая причина, по которой идеи Альфонса де ла Торре могут быть интересны исследователю, – это их совершенно явная национальная специфика. Безусловно, идея философа-праведника была, так сказать, интернационально-средневековой. Однако ее официальная жизнь была практически окончена в XIII в. после глобальных дискуссий в Сорбонне. Этический идеал философа был сформирован на факультетах свободных искусств – и отвергнут официальным богословием, которое не признало за философом права декларировать божественные истины22. Эта привилегия соталась зарезервированной за профессиональными богословами – и за новыми духовными течениями, которые провозглашали и защищали право на santa ignorantia, «святое неведение», которое еще называли docta ignorantia, «ученое незнание», – то есть как раз то самое право старушки на безусловную праведность и святость. В свете этого любопытно, что испанский клирик вполне официально в XV в. (то есть два столетия спустя) распространяет в рукописи содержащую эти спорные идеи книгу – мало того, он преподносит ее принцу Вианскому дону Карлосу Арагонскому, причем по рекомендации наставника принца. Видимо, здесь мы снова сталкиваемся с традиционным испанским культурным запаздыванием: на Пиренейский полуостров все споры, идеи и дискуссии докатываются века спустя, как некое эхо интеллектуальных баталий, сотрясавших Европу (и прежде всего Францию), и в Европе уже отгремевших. В Париже еще в XIII в. отгремели дискуссии между сторонниками Эжена Тампье и Сигера Брабантского, и только два века спустя в Бургосе каноник собора обнаружил, что философ сподоблен благодати интеллектуального толка и через разумность праведен. Однако самое любопытное и специфически испанское в трактате «Сладостное видение философии» – не это. Самое любопытное – то, что Альфонсо де ла Торре абсолютно не скрывает подлинную этимологию концепта «праведного философа». Этимология эта имеет первостепенное отношение к Испании – и прежде всего к Толедо как центру переводческих и (как это ни странно звучит для современного слуха) магических занятий. Так, Альфонсо де ла Торре предупреждает читателя, что собирается открыть ему «тайны тайн, превосходящие всякую цену» (Dios glorioso sea alabado porque yo me atrevo a descobrirte los secretos escondidos: los quales exceden todo precio conocido). Далее он рассказывает, что существует некая ментальная иерархия, началом которой является Бог (как предвечный Ум), из которого исходят эманации добра и любви и всего благого; следующим уровнем иерархии, способной воспринять благие эманации, являются ангелы (ангелы по своей природе – inteligencias, что можно перевести как ‘обнаженные умы’); а следом в иерархии идут три типа человеческих душ: самые совершенные – пророки; на следующей стоят пресловутые философы-праведники; а еще ниже располагаются простые верующие, которые внимают пророкам и философам и, не обсуждая, воспринимают глаголемые теми и другими истины. При этом пророки, философы и верующие выступают как зеркала поступательно уменьшающегося качества. Чем совершеннее природа человека (и прежде всего его разум), тем больше эманирующих достоинств божественного Ума он может отразить – и тем более высокое место в иерархии вселенского разумного он может занять. Не менее любопытна характеристика, которую Альфонсо де ла Торре дает пророкам, и прежде всего библейским Аврааму и Моисею: «y que ellos fuesen hombres letrados y muy sabios parece por Abraham, el qual era muy gran filósofo natural e grandísimo astrólogo, y tanto era su saber, que naturalmente vino en conocimiento de un primero principio, de una causa primera, de un solo Dios verdadero; e que sea verdad que Abraham hobo la ciencia adquirida ante la prodesía manifestamente, porque él enseñó a los egipcianos astrología e filosofía, e ayuntar lo activo con lo pasivo, e la virtud de aquello, e comenzóles a enseñar cómo había un solo Dios verdadero… e también de Moisén habemos que era un grandísimo astrólogo e muy grandísimo natural, e tanto fue sabio en la virtud de las naturas y tan práctico en la ciencia de las estrellas, que cuando casó con la etiopisa ante que casase con la hija de Jeptro, fizo dos anillos esculpidos en el signo de Gémenis, el uno de amor, y el otro de olvidanza…» (‘и что были они людьми весьма образованными и мудрыми видно по Аврааму, коий был весьма сведущ в натуральной философии23 и в астрологии, и таково было его знание, что он естественным путем пришел к познанию первопричины и первопринципа, сиречь Бога единого и истинного; и правда то, что у Авраама было приобретенное знание24 до того, как дано ему было пророчестововать, и это явно видно из того, что он обучил египтян астрологии и философии, и основам сопряжения активного и пассивного начал25, и о свойствах такового, и начал просвещать их в том, что существует единый истинный Бог… и также о Моисее известно, что он был великим астрологом и не менее великим магом, и так велика была его мудрость и знание природы вещей и звездозакония, что когда он взял в жену эфиопку прежде чем женился на дочери Иофора26, сделал он два кольца, и выточил их под знаком Близнецов, и одно из этих колец было для любви, а другое – для забвения…’). Не менее впечатляюще смотрятся обещания Альфонсо де ла Торре открыть, если то будет позволено, собственно магические тайны: «si lícito e conveniente puede descobrir, yo te declararía cómo podía haber profeta malo o bueno, e la profesía del malo cuánto puede bastar, y qué profesía hobieron los idólatras, y por qué causa los profetas hacen miraglos, e por qué unos resucitan muertos, e por qué los unos niños e no los viejos, e por qué unos resucitan a todos, e por qué unos en presencia e otros en absencia. E descobrirte hía cómo la multiplicación de la masa tierna del pan y la multitud de aceite y miel y de todas las cosas, cómo pueden ser con profesía e cómo pueden ser sin aquella; e de aquí te descubriría las causas de maleficios de las fascinaciones, e cómo pueden destruir las cosas blandas y tiernas e cómo pueden desecar las medullas dentro de los huesos de los animales. Mas no son cosas lícitas de descubrir, porque pienso que Dios no lo habría por bien» (‘если бы позволено и прилично было раскрыть таковое, я бы рассказал тебе, чем отличался злой пророк от доброго, и каков был предел власти злого, и каковы были пророчества у идолопоклонников, и по какой причине пророки совершают чудеса, и почему одни воскрешают мертвых, причем одни только детей и никогда старцев, а другие воскрешают и тех и других, и почему одни властны это делать в своем присутствии, а для других и присутствие их не требуется. И еще я бы открыл тебе, как совершать умножение мягкого теста, и оливкового масла и меда и всего остального, и как это можно делать пророчеством, а как без него; и еще я бы открыл тебе причины вредоносности чар, и как можно уничтожить вещи мягкие и податливые, и как можно иссушить костный мозг в телах животных. Но это все вещи, которые открывать не дозволено, потому что я думаю, что Бог бы этого не одобрил’). Заклинания, талисманы, астрологические таблицы, Авраам и Моисей как маги и астрологи, а также эманации, иерархия умов, самые нижние из которых, то есть человеческие, пленены телом и оттого не могут испытать полного блаженства, – здесь мы имеем дело с наследием античности в его неоплатоническом и гностическом изводе, но также и с так называемым «арабским наследством», арсеналом идей, которые Испания и Сардиния передали Европе XII–XIII вв. через свои «переводческие мастерские». Альфонсо де ла Торре писал свой трактат под влиянием идей, привнесенных двумя важнейшими, организовавшими весь способ философского мышления средневековой Европы арабскими книгами. Первая – Liber de causis, «Книга причин»27, которую ложно приписывали Аристотелю, и которая представляла собой довольно своеобразный синтез неоплатонических доктрин, осуществленный исламскими учеными в Александрии. «Книга причин» была переведена около 1170 г. Джерардо Кремонским и стала одним из самых читаемых трудов XIII в.: авторитет Аристотеля, которому она приписывалась, освятил астрологию как достойное философа занятие. Вторая книга – это Picatrix, арабский трактат по астральной и симпатической магии с особым акцентом на талисманы, переведенный в Толедо по указанию Альфонса Мудрого в XIII в., ставший настольной книгой средневековых и ренессансных «натуральных философов», то есть магов, – в том числе Пико делла Мирадолы и Джордано Бруно28. Две эти книги породили море подражательной, толковательной и компилятивной литературы – и возможно, что Альфонсо де ла Торре читал что-то из этого эпигонско-копиистского моря, а не собственно оригиналы. Однако с уверенностью можно утверждать, что именно благодаря двум этим арабским трудам астрология и астральная магия в средневековой Европе стали респектабельным занятием и появились повсюду – при папском и королевских дворах, на факультетах университетов и в комментариях известных богословов. Итак, Альфонсо де ла Торре пишет под сильным арабским (пусть и опосредованным латинскими переводами и комментариями) влиянием, причем вещи, которые сделали бы честь персонажу романа «Граф Луканор», некому дону Ильяну Толедскому, известному магу и некроманту, к которому обратился за помощью некий декан собора в Сантьяго де Компостела. Тем не менее, необходимо разъяснить, какое отношение арабские комментарии к Аристотелю, влияние небесных сфер и прочая харранско-сабейская магия имеют к идеалу философа-праведника, благородного мужа, просвещенного свободными искусствами. Начать здесь необходимо с начала, то есть с организующей средневековой идеи праведности через ученость и, шире, первенства разумного начала в человеке. Она основана на совершенно отличном от современного представления о человеческом разуме. Для христианского богословия того времени характерно утверждение, что mens (или intelligentia, или anima rationalis – не равные друг другу понятия, имеющие, тем не менее, общий смысл ‘разумное начало в человеке’) – это лучшее, что дано человеку Богом. Более того, разумное начало – залог и единственная возможность ordinatio (‘упорядочивания’) человеческой натуры (так с легкой руки цистерцианцев, и прежде всего, Бернара Клевосского, стали называть процесс «духовного совершенствования»). Scientia (приблизительно можно перевести как ‘знание’) – дар Божий, а visio Dei (‘видение Бога’, ключевой концепт богословия и церковного мистицизма) – это прежде всего уразумение тайн Писания и диалектики рассуждений, в которых абстрактные понятия являлись не призраками, не ментальными химерами, а подлинной вещью, существующей в бестелесной реальности. Интеллект проникает ad rem – к вещи. За гранью, отделяющей материальное от нематериального, средневековый человек представлял себе очень населенный мир: там обитали Бог, ангелы, которые еще по греческой богословской традиции именовались «умами», одушевленные этими умами небесные сферы (все мироздание было оживлено ангельским управляющим присутствием), умы людей, а также универсалии, то есть отделенные в процессе абстрагирования от вещи понятия, – то, что называли intelligibilia. Правильно построенное рассуждение, «раздевающее» вещь от акциденций и выявляющее ее субстанцию, – это было практически священнодействие, выход в открытый космос умопостигаемого, населенный «умами»-ангелами и освященный присутствием Бога. Мы судим о средневековой схоластике по ее излетным временам и видим в ней переливание из пустого в порожнее – а во времена своего расцвета она была интеллектуальным мостом в вечность, ее метод гарантировал интеллектуальное прикосновение к тайне божественного. Тем не менее, ортоксальное христианское богословие всегда настаивало на том, что Бога и человека разделяет пропасть, которая преодолевается лишь благодатью. Знание божественного было даром Святого Духа, а не природной способностью человека. В рамках христианского богословия было естественно усматривать в таком даре преображающие человеческую природу свойства: приближая к Себе человека, Бог его совершенствовал, делал праведным, а человек прикладывал все возможные аскетические усилия, чтобы оказаться достойным Творца. В XIII в. появляется нечто новое: у идеала просвещенного philosophia Christi отшельника-монаха или ученого-богослова возникает конкурент – философ, праведный не потому, что удостоился дара, а потому, что разумен, и уже в силу этого связан с предвечным Разумом. С точки зрения французского медьевиста А. де Либера, этой идеей средневековая Европа обязана арабскому влиянию29. Точнее, арабские философы своеобразно перетолковали античное наследие. Решающим оказалось влияние Аверроэса, чьи комментарии к Аристотелю были переведены в Толедо и изучались в Сорбонне, и уже названной «Книги причин», приписанной Аристотелю, но суммировавшей учение неоплатоников. Арабская мысль представила модель взаимодействия предвечного разума и индивидуального разума философа, взаимодействия, результирующего в «благородстве философа», той самой dignitas, gloria, о которой говорили сорбоннские преподаватели свободных искусств, выдвинувшие тезисы: «Наш разум по своим природным задаткам способен постичь первопричину»; «Нет лучшего положения, нежели положение философа»; «Все доброе, доступное человеку, заключено в интеллектуальных добродетелях»; «Только философы являются мудрецами мира»30. Согласно Аверроэсу, философ достигает единственно подлинного состояния человеческой экзистенции – единения с предвечной Мыслью. Здесь, строго говоря, нет никакого нравственного роста, а есть счастье возвращения к единственно подлинной реальности: мысль, intellectus, не есть сила человеческой души. Существует Единый Интеллект (то, что простой народ называет Богом), а индивидуальность, душа – не более чем фантазии, образы, навеянные пребыванием трансцендентной Мысли в теле. Человек является неким телом, производящим образы, телом, которое чувствует, воображает и страдает. Когда со смертью тела ликвидируется сила воображения, «индивидуализирующая каждый субьект»31, человек исчезает, возвращаясь к Единому Интеллекту. Бессмертия души не существует, будущей жизни не существует, как не существует какой-то отдельной мыслящей души. «Книга причин» представляла мир упорядоченным совершенным образом, как иерархическую лестницу эманаций и влияний, спускающуюся от предвечного Ума («сокровищницы форм») к «благородным душам небес» и к человеческим душам. Благородство философа состоит в том, что он осуществляет единственно возможный духовный рост – интеллектуальный, способствует притоку в свой разум смыслов из высших сфер. Аль-Газали пишет: «Когда человеческая душа освобождается, и ничто телесное ей уже не мешает, она способна вступить в контакт с духовными субстанциями, благородными и умопостигаемыми, в которых описано или запечатлено бытие всех вещей»32. У средневекового философа, вычитавшего у арабов, что человек прирастает единственно активностью мысли, не было некакого намерения дистанцироваться от астрологии и магии: в конце концов, именно звезды и их влияния являются источником как блигородства, так и знания. Неоплатонические идеи умопостигаемой иерархиии природной способности человека соединиться с «Сокровищницей форм», предвечным Умом, лежит и в основе ренессансной концепции человеческого благородства и достоинства, – речь идет о человеке-маге, адепте натуральной философии, способном использовать силу природы и звезд себе во благо (именно таков ключевой тезис речи «О достоинстве человека» Пико делла Мирандола33. Окончательная средневековая разработка теории благородства философа дана Данте в «Пире»: благородство, по его мысли, есть продукт удачного расположения звезд, хорошего состава родительского семени, а также особой чистоты приимающей семя и силу звезд души. «А если случится, что, благодаря чистоте приемлющей души, интеллектуальная сила оказывается должным образом отрешенной от малейшего намека на телесность, то божественное добро в душе множится, как в сосуде, достаточно емком для его принятия, и потому эта сила множится в душе, в зависимости от воприимчивости последней… Если душа несовершенна в своем строе, она не расположена к приятию всего этого благословенного и божественного влияния: подобно тому, как если драгоценный камень несовершенен, он не может воспринять божественной силы»34. Эти слова возвращают нас к мыслям Альфонса де ла Торре об иерархии человеческих душ, посроенной по принципу восприимчивости к эманациям божественного Ума и качества собственного интеллекта, и большим познаниям патриарха Авррама в астрологии. В конечном счете, философ оказывается праведен и «благороден» благодаря звездам: «первым космонавтом был герменевтик», ехидно заметил А. де Либера. Этот арабизованный идеал (по словам Ле Гоффа, возрождающий «языческий аристократизм аристотелевской морали», а с отравленной массовой культурой точки зрения предсказывающий идею Матрицы) не был принят мэйнстримным христианским богословием. Однако, как видно из цитированного выше испанского труда, он был слишком синонимичен унаследованной еще от патристики идее мудрой и праведной учености – и потому мог существовать в некоей гибридно-синтетической форме. Тем не менее, как считает виднейший медиевист Ж. Делюмо, начиная с XIV в. появляется новая тенденция – развенчания разума35; в Испании недоверие к разумному началу в полной мере проявится в XVI в. – в творчестве духовных авторов, окончательно противопоставивших подлинную праведность и ученость.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20