Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Сборник научных статей Казань 2012




страница1/9
Дата26.06.2017
Размер2.14 Mb.
ТипСборник
  1   2   3   4   5   6   7   8   9


Казанский государственный медицинский университет

Кафедра истории, философии, социологии и политологии

IV межвузовская научная конференция
«Балтановские чтения»
Альманах

гуманитарных и социальных

исследований

Сборник научных статей

Казань

2012

УДК 316.052

ББК 60.5
Печатается по решению Совета кафедр гуманитарных дисциплин Казанского государственного медицинского университета

Руководитель проекта: Л.М. Мухарямова

Редакционная коллегия: C. Р. Гаязова, Н..А. Халитова.

IV межвузовская научная конференция

«Балтановские чтения»

Альманах гуманитарных и социальных исследований: сборник научных статей. – Казань, 2012. – 126 c.


Сборник составлен из статей и докладов, специально подготовленных на IV межвузовскую научную конференцию «Балтановские чтения».

Книга адресована научным работникам, преподавателям, аспирантам и студентам высших учебных заведений, всем тем, кто интересуется гуманитарными и социальными исследованиями.

СОДЕРЖАНИЕ
ЧАСТЬ I. Опыты философской рефлексии.


1.Нагуманова С.Ф. Психофизическая проблема и аналитический функционализм

5


2. Соловьянова М.Е. Концепции морали и профессиональная этика социального работника

9


3. Леонтьева Т.И. Идеи конструктивизма как основа постклассических подходов семейной психотерапии

14


4. Гаязова С.Р. Социальный регресс и прогресс в историко-философской концепции Августина: интерпретация генезиса феномена варварства

21




ЧАСТЬ II. Социальная сфера: история, проблемы, перспективы


1.Петрова Р.Г. Женские НКО в Татарстане. Становление гражданских инициатив

27


2.Фасхутдинова Е.Н. Социальная политика государства по отношению к учительству в 1918 – конце 20-х гг.

37


3.Мухарямова Л.М. Переосмысление поликультурного образования: Какое образование способствует улучшению общества?..

42


4. Гончарова А.Р. Пациенты, как уязвимая группа при оказании услуг в российской системе здравоохранения

50


5. Халиуллина Л.И Правило и следование правилу: социологический институционализм

54


6. Шигабутдинов Р. Р. Общественно-политическая и научно-педагогическая деятельность профессора Казанского Университета Г.Ф. Шершеневича: обзор источников и литературы


63


7.Кузнецова И.Б., Козлова О.С. Толерантность и доверие как компоненты социального капитала мигрантов: теоретический аспект

72

8. Фахретдинова Л.М. Репрезентация паранаучного и квазирелигиозного дискурсов в газете «Аргументы и факты»


76

9. Саматова Ч. Х.Администрация казанского учебного округа как инструмент школьной политики государства в отношении татар-мусульман (вторая половина xix – начало xx вв.)


87


10 Мифтахова Л. Р. Социализация детей с нарушениями в интеллектуальном развитии как важная составляющая современной социальной политики

97


11 Никонова А.А. Доступность социальной инфраструктуры как условие обеспечения принципа равных возможностей(на примере Республики Татарстан)

103


12 Заляев А.Р. Место и роль социальной защиты в обеспечении благополучия семьи


118



ЧАСТЬ I. ОПЫТЫ ФИЛОСОФСКИХ РЕФЛЕКСИЙ.

ПСИХОФИЗИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА И АНАЛИТИЧЕСКИЙ ФУНКЦИОНАЛИЗМ


Нагуманова С.Ф.
Главная идея функционализма, общая для всех его разновидностей, состоит в отождествлении психического явления с его каузальной ролью, или функцией, в когнитивной системе. «Функционализм заявляет, что психические состояния конституируются их каузальными отношениями друг к другу, к сенсорным входам и поведенческим выходам»1. То, что делает нечто психическим состоянием определенного типа, зависит не от его внутренней конституции, а от его функции в системе, частью которой это нечто является. Например, боль, согласно функционализму, – это состояние, которое вызвано телесным повреждением, которое порождает беспокойство и желание выйти из этого состояния и, если отсутствуют другие, более сильные желания, вызывает характерное поведение – вздрагивание или стоны2.

Подобно бихевиоризму, функционализм определяет психическое состояние в терминах стимула (сенсорный вход) и реакции (поведение на выходе), однако есть существенное отличие: бихевиоризм избегает ссылок на психические состояния, функционализм, напротив, учитывает и внутреннее состояние организма.

Функционализм сформировался как альтернатива теории тождества. Критикуя теорию психофизического тождества, Патнэм отмечает, что сторонник этой теории должен точно определить (specify) физико-химическое состояние мозга такое, что любой организм (не только организм млекопитающего) испытывает боль, если и только если он обладает мозгом с соответствующей структурой и его мозг находится в этом физико-химическом состоянии. Это должно быть такое состояние, в котором может находиться и мозг млекопитающего, и мозг осьминога, и мозг рептилии, более того – мозг любой внеземной формы жизни. Патнэм не отвергает эту гипотезу, хотя и называет ее амбициозной, однако более правдоподобной он считает гипотезу, что существуют психологические состояния, общие для разных видов, которые у разных видов реализуются по-разному. Например, боль может быть реализована в разных организмах разными физико-химическими состояниями3.

Функционализм не предполагает никаких ограничений на физические реализации психических состояний. «Мы могли бы быть сделаны и из швейцарского сыра, но это не имело бы никакого значения»4. Значение имеет лишь функциональная организация – то, каким образом психические состояния причинно связаны друг с другом, а также с сенсорным входом и моторным выходом.

Поскольку функционализм определяет психическое состояние через его каузальные отношения со стимулами, поведением и другими психическими состояниями, то он является метафизически нейтральным, т.е. совместимым и с материализмом, и с дуализмом. Функционализм допускает, что каузальную роль, определяющую психическое состояние, может реализовать нематериальная субстанция, но большинство функционалистов – материалисты, они уверены в том, что психические состояния реализуются физическими субстанциями. Изначально функционализм был предложен Патнэмом как более предпочтительная материалистическая теория психики, нежели теория психофизического тождества и бихевиоризм.

Функционализм неоднороден, выделяют два основных вида функционализма: вычислительный и аналитический функционализм5. Последний трактует функциональную характеристику психических состояний как априорный анализ значений наших обыденных психических терминов. Вычислительный функционализм для функциональной характеристики психических состояний использует данные, полученные научными исследованиями психики.

Особенность аналитического функционализма заключается в том, что он трактует функциональную характеристику психических состояний как априорный анализ значений наших обыденных психических терминов. В этом смысле он развивает логический бихевиоризм, который положил начало такому анализу.

В отличие от Х. Патнэма и Д. Фодора, представители аналитического функционализма Дэвид Льюис и Дэвид Армстронг рассматривают психические явления не в контексте научных теорий, а в контексте теории так называемой народной (обыденной) психологии.

Почему такое большое значение придается априорному анализу значения обыденных терминов? Потому что такой анализ позволяет обойти возражение М. Блэка, то затруднение, которое возникает на пути психофизического тождества. Смысл термина «боль» отличается от смысла какого бы то ни было физико-химического описания, а потому утверждение психофизического тождества уязвимо в отношении аргумента разных свойств Блэка: если разные смыслы терминов фиксируют разные свойства, то будет ли одинаковым значение терминов? Однако априорная функциональная характеристика боли сохраняет значение термина «боль», что позволяет отождествить это психическое состояние с тем внутренним физико-химическим состоянием организма, которое выполняет соответствующую функциональную роль.

Хотя Д. Льюис не считал себя функционалистом, он полагал, что для психофизической идентификации необходимо проанализировать значение психических терминов в терминах каузальной роли. Д. Льюис отверг прежнее обоснование психофизических тождеств, согласно которому они, как всякие теоретические тождества, являются результатом произвольного теоретизирования и постулируются из соображений простоты и экономии. Такое представление о теоретических тождествах он считает ошибочным и предлагает свое объяснение значения теоретических терминов, а также природы теоретических идентификаций. «Теоретические идентификации вообще вытекают из теорий, которые делают их возможными, – а не постулируются независимо»6.

Если с помощью априорного концептуального анализа можно представить психическое состояние М как состояние, выполняющее каузальную роль F, и если эмпирически обнаружится, что состояние мозга В выполняет каузальную роль R, то из этого логически вытекает, что М = В. Льюис представил это в виде следующего аргумента.

(1) Психическое состояние M = то, что выполняет функциональную (каузальную) роль F (посредством концептуального анализа).

(2) То, что выполняет роль F, = состояние мозга В (посредством эмпирического открытия).

(3) Следовательно, М = В (посредством транзитивности)7.

Мы видим, что психофизическое тождество логически вытекает из функционального определения психического термина и данных научных исследований. Такое обоснование тождества Льюис считает гораздо более сильным, нежели постулирование из соображений простоты.

Принцип определения психических состояний через их каузальную роль является бихевиористским по происхождению, еще бихевиористы заметили, что такие определения являются аналитически истинными. Но Льюис отмечает, что его принцип улучшает бихевиористский подход: он позволяет психическим состояниям быть реальными; он позволяет включить другие психические состояния в типичные причины и следствия, через которые дается определение данному психическому состоянию. Льюис видит еще одно преимущество своего подхода перед бихевиоризмом в том, что определение психического состояния не должно указывать необходимые и достаточные условия, чтобы охватить все случаи. Вполне достаточно указать типичные каузальные отношения, для того чтобы определить, что есть данное психическое состояние8.

Однако при таком подходе невозможно дать определение психическому состоянию, не ссылаясь на другие психические состояния, а это похоже на порочный круг и чревато регрессом в бесконечность. Д. Льюис (1972) предложил метод конструирования функциональных определений теоретических терминов, в частности психических терминов, который позволяет избежать проблемы круга в определении. Он использовал формальную технику, разработанную Фрэнком Рамсеем.

Льюис считает, что значение психических терминов задается теорией народной психологии. Надо собрать все банальности о каузальных отношениях между психическими состояниями, сенсорными стимулами и моторными ответами. Соединение этих банальностей в одном длинном предложении и будет теорией, задающей значение психических терминов. В качестве примера возьмем упрощенную «теорию боли»9:

(Т) Для каждого x, если у x повреждены ткани и если он внимателен, то x ощущает боль; если x в бодрствующем состоянии, то обычно он внимателен; если x ощущает боль, то он морщится и стонет и чувствует себя подавленным; если x не внимателен или если x находится в подавленном состоянии, то он склонен делать опечатки.

Чтобы получить Рамсей-предложение из этой теории, психические термины, выделенные жирным шрифтом, заменяются переменными (М1, М2, М3) и вводится экзистенциальный квантификатор (этот процесс преобразования предложения иногда называют рамсеификацией).

R) Существуют состояния М1, М2, М3 такие, что для любого x, если у x повреждены ткани и если x в состоянии М1, то x в М2; если x в бодрствующем состоянии, то обычно x в М1; если x в М2, то он морщится и стонет и в состоянии М3; если x не в М1 или если x в М3, то он склонен делать опечатки.

Полученное Рамсей-предложение не содержит психических терминов. Вместе с тем оно имплицитно содержит функциональные определения всех входящих психических терминов сразу. Например:

x ощущает боль =  М1, М2, М3 [T( М1, М2, М3) 2];

x находится в угнетенном состоянии =  М1, М2, М3 [T(М1, М2, М3) 3];

x внимателен =  М1, М2, М3 [T(М1, М2, М3) 1].

Этот способ определения психических состояний похож на метод вычислительного функционализма, согласно которому психические состояния определяются функциональной организацией, описываемой в машинной таблице (программе). Метод Рамсея-Льюиса является общим для всех видов функционализма. Теорией, из которой получают функциональное определение, может быть и народная психология, и вычислительная теория психики, и любая другая научная теория психики.

Главное возражение против аналитического функционализма состоит в следующем: теория психики, которая ограничивается лишь обобщениями народной психологии, может включать в себя ошибочные компоненты. Научная психология, опираясь на эмпирические исследования, уточняет понятия народной психологии: например, в психопатологии стали различать понятия горя, депрессии, апатии. Возможно, научная психология обнаружит ложность основных обобщений народной психологии. А учитывая то, что, согласно функционализму, психологические понятия определяются одновременно все сразу, достаточно одного ложного компонента, чтобы сделать всю теорию ложной.


КОНЦЕПЦИИ МОРАЛИ И ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ЭТИКА

СОЦИАЛЬНОГО РАБОТНИКА

Соловьянова М.Е.
Профессиональная этика – это учение о профессиональной морали. Она может рассматриваться как специфическое приложение общей этики к определенному виду профессиональной деятельности. В структуре профессиональной этики можно выделить нормативную часть – кодексы поведения, предписывающие определенные типы взаимоотношений между людьми в процессе деятельности, и теоретическую часть – способы обоснования этических требований, содержащихся в кодексах.

Социальная работа, будучи специализированной деятельностью, содержит в себе неповторимые ситуации, противоречия, которые необходимо разрешать в самом процессе деятельности. Это обстоятельство вызывает необходимость придерживаться в деятельности особых жестких моральных принципов и норм10. Кажется понятным, что в практической деятельности социальные работники должны опираться на определенные нормы и требования, которые и отражены в кодексах. Но в них нет однозначного ответа на вопрос, как надо поступить в конкретной ситуации. В практике социальной работы нередко возникают ситуации морального выбора, когда один принцип противоречит другому. Трудности, связанные с процессом принятия нравственно оправданного решения, вынуждают специалистов обращаться к более широким ценностным основаниям деятельности, к истокам этических систем, философским проблемам происхождения и обоснования морали. И это обращение не является своего рода интеллектуальной игрой, но имеет существенное практическое значение11.

Различные этические теории использовали разные пути для обоснования критериев добра и блага. Так, одни концепции в процессе обоснования морали опирались на разум, а другие на опыт. Согласно первым, чтобы хорошо поступать, достаточно правильно мыслить. С точки зрения второго подхода – моральные понятия имеют опытное происхождение. Морально то, что ведет к удовольствию, пользе, что не нарушает общественных интересов.

Первый подход основан на идее самостоятельного существования нравственных ценностей, не зависимых от человека и общества. В соответствии с этим, моральные понятия рассматриваются как вечные, неизменные начала (законы Вселенной, априорные истины), не связанные с социокультурными условиями, потребностями людей. Такой подход получает развитие еще в древности. Сократ и Платон, например, понимали под добром абстрактную вечную идею. По их мнению, моральные ценности существуют сами по себе, наподобие принципов математики. Они противоположны всему изменчивому, что существует в материальном мире вещей.

Родоначальник немецкой классической философии И. Кант считал, что добро есть то, что соответствует должному. Кант вводит принцип автономии морали, согласно которому, мораль невозможно объяснить, основываясь только на эмпирических предпосылках. Мораль находится вне любой целесообразности, она не служит удовлетворению социальных потребностей и интересов человека. Мораль заключает причину в самой себе, она самодостаточна. Человек должен исполнять моральные требования ради самого долга. Основным законом этики у Канта выступает категорический императив формальное внутреннее повеление – который гласит: «поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом». Категорический императив не задает содержательного критерия нравственности, с помощью него можно лишь определить, относится ли избранная человеком линия поведения к морали. Но его вторая формулировка имеет глубокий гуманистический смысл: «поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относись к нему только как к средству»12. Таким образом, моральные требования имеют всеобщий характер и должны соблюдаться всеми людьми, независимо от их положения, происхождения и т.д. Категорический императив является таким всеобщим законом, который человек задает сам себе как разумное существо. Себялюбие, связанное с чувственной природой человека, по мнению Канта, есть зло. Для него, всякая личность - самоцель и никогда не может рассматриваться как средство для осуществления каких-либо целей (даже для достижения всеобщего блага). Этику Канта называют деонтологической (deontos (греч.) - должное, нужное). Такой подход предлагает оценивать действия исходя из мотивов, замысла. По Канту основным мотивом нравственного поведения является следование долгу.

Второй подход может быть назван консеквенциальным (conseguentia (лат.) - последствия). Согласно ему, моральное значение поступков устанавливается в зависимости от последствий, результатов, к которым они приводят. К таким теориям относятся, например, гедонизм, эвдемонизм и утилитаризм. Эти теории исходят их того, что мораль выполняет определенные целесообразные функции в обществе, служит удовлетворению потребностей и интересов людей. Так, в утилитаризме мораль имеет ценность не сама по себе, а потому что является средством для достижения счастья. По мнению основоположника этого направления, английского теоретика морали, И. Бентама, ценность поведения определяется доставляемым им удовольствием («добродетель основывается на индивидуальной пользе и измеряется полезностью»). Назначение морали состоит в том, чтобы способствовать естественному стремлению людей испытывать наслаждение и избегать страданий, содействовать «наибольшему счастью наибольшего числа людей». С точки зрения Дж. Ст. Милля, английского мыслителя, являющегося систематизатором утилитаризма, польза может выступать в качестве высшей цели, если в результате стремления к ней достигается всеобщее благо.

Таким образом, различные философские концепции морали искали критерии оценки человеческих поступков, способы обоснования ответов на вопросы о том, почему следует поступать определенным образом. Рассмотрим, к примеру, положение о том, что нельзя убивать людей. Практически во всех обществах, как в прошлом, так и в настоящее время, люди разделяют мнение о том, что убийство человека является недопустимым. (В настоящее время некоторые исключения из этого положения касаются убийства на войне, смертной казни, эвтаназии, абортов13). Проблема заключается в обосновании ответа на вопрос: почему это недопустимо? С точки зрения первого подхода, это недопустимо, так как человеческая жизнь является ценностью сама по себе. И это также верно, как и положение, что 2 2=4. Согласно второму подходу, это недопустимо, так как в противном случае общество не могло бы нормально функционировать и развиваться.

И тот и другой подход обнаруживает определенные трудности, связанные с основаниями оценки поступков. Так, деонтологический подход считает, что моральные принципы основываются на велениях разума, а не на последствиях при­нимаемых решений. Но, в конечном счете, этот подход обращается к последствиям, поскольку в процессе рассуждений, с помощью которых выводятся сами пра­вила, неизбежно принимаются в расчет результаты их при­менения. Кроме того, в реальной практике мы обнаруживаем, что наши обязанности по отношению к одному человеку могут вступать в противоречие с обязанностью по отношению к другому, или мы можем столкнуться с противоречивыми обязательствами в отношении одного и того же человека. (Это можно проиллюстрировать на примере дилемм в социальной работе, например, право человека на свободу и право на защиту14).

Что касается утилитаризма, то истолкование морали по логике социальных отношений фактически приводит к тому, что она предстает лишь как сфера проявления благоразумных частных интересов15. Результат поступка в определенной мере будет зависеть от случайных обстоятельств, не обусловленных содержанием самого действия (в том числе, характером мотива). Также, мы должны признать, что некоторые действия являются в принципе недопустимыми, даже если результатом их будет достижение блага миллионов людей (стоит ли слеза ребенка всех благ мира?).

Существует еще один подход, который можно назвать этикой добродетелей. Греческий мыслитель Аристотель, разработавший это учение, указывал, что критерием оценки действия являются не последствия, к которым оно привело, и не его отношение к долгу. Поступок является моральным, потому что он соответствует добродетели. В отличие от Платона, Аристотель отрицал врожденный характер добродетели. Добродетель не дана от природы, а достигается воспитанием. Это не просто определенные качества личности, но установка, намерение человека действовать на основе моральных принципов. По Аристотелю быть добродетельным – значит знать и соблюдать разумную меру. В отличие от деонтологического и утилитаристского подходов, этика добродетелей указывает на то, каким должен быть человек, чтобы реализовать должное и правильно себя вести. Учение Аристотеля о добродетели как середине между пороками представляет особый интерес, так как в нем «показана континуальность (непрерывность и органическая целостность) нравственного опыта человека»16. Неявность границы между добродетелью и пороками подчеркивает трудность осуществления нравственного выбора в реальной жизни. (Когда каждое деяние опосредовано выбором между добром и злом, добродетелью и пороком, а малодушное воздержание от принятия решения тоже отражает определенный, хотя и скрытый выбор17). «Середина» не может быть найдена в пределах дурного. Поэтому выбору подлежит только наилучшее из хорошего. Добродетели Аристотель подразделил на этические, или добродетели характера (например, щедрость), и дианоэтические, или интеллектуальные (например, мудрость, рассудительность). Так как добродетели проявляются в области средств, ведущих к цели, то, согласно Аристотелю, во власти человека и добродетельность, и порочность, и воздержание18.

Этика добродетелей представляется достаточно привлекательной как в плане возможностей ее применения в жизни в целом, так и, в частности, для практики социальной работы. Для социальных работников оказывается важным не только следование определенным требованиям и правилам, но и формирование у себя определенных качеств. К ним относятся, например, честность, доброта, внимательность – те качества, которые обычно замечают и ценят потребители социальных услуг19.

Должны ли социальные работники придерживаться какого-то одного из подходов? Некоторые исследователи считают необходимым выбрать определенное направление. И чаще всего, сторонники деонтологического подхода полемизируют с теми, кто поддерживает утилитаристское направление20. Некоторые теоретики социальной работы считают наиболее приемлемой этику добродетелей21. Также существует мнение, что в каждом из представленных подходов есть свои сильные стороны. Поскольку кодекс этики отражает множество аспектов профессиональных взаимоотношений, практические соображения вынуждают специалистов балансировать между этими тремя основными моделями обоснования решений22. Что касается практики социальной работы, то для нее оказываются одинаково важными и понимание профессионального долга и ответственности, и последствия принимаемых решений, и моральные качества специалистов. По мнению некоторых авторов, наиболее оптимальной является так называемая модель «360 - градусной оценки»23. Эта модель предполагает движение по кругу, последовательно рассматривая каждый аспект, перед тем как принять решение (графически она может быть представлена в виде круга, основными элементами которого являются профессионально-этические нормы и принципы, отраженные в кодексе, результаты действий, развитие необходимых качеств личности). Такая модель основана на критической рефлексии, позволяющей соотносить требования и нормы профессиональной этики с системой личных ценностей. В конечном счете, такая техника направлена на то, чтобы учесть все элементы, перед тем как принять окончательное решение.




ИДЕИ КОНСТРУКТИВИЗМА КАК ОСНОВА ПОСТКЛАССИЧЕСКИХ ПОДХОДОВ СЕМЕЙНОЙ ПСИХОТЕРАПИИ.

Леонтьева Т.И.

Термин «постмодернизм» достаточно широко на сегодняшний день применяется и в средствах массовой информации, и в академических кругах и в современной культуре. Сам термин постмодернизм является производным от модернизма, и некоторые исследователи не считают его, в связи с этим, отдельным периодом, характеризируют его скорее как период дальнейшего развития модернизма. Однако существуют мнения, свидетельствующие в пользу самостоятельности постмодерна как периода с особыми философскими позициями, типом искусства и смыслозначимыми ценностями.

Семейная психотерапия, как и любая другая, зародилась в период модернизма, а значит, инкорпорировала его предпосылки. Однако исследования о модернистских и постмодернистских корнях в семейной психотерапии – достаточно молодое направление в истории психологии. Только недавно стали появляться работы, где предметом исследования выступает модернистское и постмодернистское наследие в семейной психотерапии [3,4], где школы семейной психотерапии, относящиеся к периоду модернизма получают название классическими, а к периоду постмодернизма – постклассическими. Задачей этой работы является определение доли наследия постмодернистских представлений в семейной психотерапии постклассического периода.

Наиболее общим является следующее определение постмодернизма: «Постмодернизм – основное направление современной философии, искусства и науки, где основными принципами выступают отказ от истины, насмешливое начало над всем и конструирование множества субъективных реальностей» [5].

М. Николас и Р. Шварц считают, что постмодернизм был реакцией на высокомерие модернизма и, чтобы понять суть постмодернизма, надо кое-что знать о модернизме [7].

Существует устойчивое мнение, что модернизм – это яркий период европейской культуры, начавшейся в конце 19-го столетия и продлившийся до середины 20-го. Подчеркнутая вера в разум, свободу и концепцию прогресса определяли корни философии, уходящие в эпоху Просвещения. В контексте семейной психотерапии эти положения можно найти в большинстве школ семейной психотерапии: семья понимается как система (связь элементов), проходящая становление последовательно через принципы гомеостаза и развития (кибернетика значительно обогатила идеями обработки информации с петлями обратной связи), а также имеющая четкую структуру (роли, границы между подсистемами и паттерны взаимодействия). Эти параметры семейной системы лежат в основе классического подхода семейной психотерапии.

Терапевтическими мишенями в классическом подходе выступали принципы взаимодействия между элементами системы, где знание об «истинном» и «правильном» принципе находится у терапевта. Целью работы терапевта, таким образом, является обнаружение продуктивных, не включающих в себя симптоматическое поведение форм взаимодействия и построение стратегии для закрепления именно этих принципов внутрисемейного общения. Сама методология работы терапевта внутри классической парадигмы предполагала накопление фактов жизни семейного функционирования и правил взаимодействия. Сам терапевт не воспринимается как часть семейной системы.

Ж.Ф. Лиотар полагал, что центральный принцип постмодерна – это признание Другого, признание множественности: подходов, концепций, интерпретаций и т.д. «Не множественная истина – а множественность без истины». То, что модерн и эпоха Просвещения считали важным (факты, правила, закономерности), постмодернистскими мыслителями признается как второстепенное. Большое значение в постмодерне приобретает субъективная реальность – смыслы, которые вкладывает в частности во внутрисемейное взаимодействие член семьи.

Так называемое «объективное положение дел» более не интересует постклассические школы семейной психотерапии. Как указывает Г.Л. Будинайте [3], в новых направлениях дело обстоит так, как если бы понимание самим терапевтом «значения» симптома для семьи перестало быть необходимой составляющей, отправной точкой терапевтической работы. Так презентация проблемы в терапевтическом взаимодействии в постклассических подходах становится достаточно формальным моментом. Если и сохраняется этот ритуал психотерапевтического взаимодействия клиента и терапевта то для того, чтобы «прочувствовать» специфику языка, систему убеждений и интересов клиента и т.п. Усилия терапевта и команды специалистов здесь направлены не на выявление контекста существования проблемы и возможности построения ее системного видения, а непосредственно на выявление и актуализацию «желаемого положения дел» и уже сложившихся «позитивных» (в смысле их соответствия цели клиентов) ресурсов. Таким образом, принцип постмодерна актуализируется в работе с теми параметрами, которые классической семейной психотерапией полагались несущественными.

Особое воздействие на становление принципов постклассической семейной психотерапии оказал социальный конструктивизм. Социальные конструктивисты считают, что реальности (объективной, одной на всех, той, которую можно понять и постичь) не существует. Реальность конструируется и называется людьми. Но в разных культурах, на разных исторических отрезках люди, договариваясь и воюя, совместно создают свои представления и истины; значит, и в разных культурных контекстах, в разное историческое время реальности очень отличаются друг от друга. Одно из определений социального конструктивизма звучит так: «Социальный констурктивизм – система взглядов, которая считает убеждения продуктом социальных интеракций, формирующихся и подкрепляющихся в социуме по взаимной согласию» [8]. «Главный пропагандист» [7] социального конструктивизма, Кеннет Джеген говорит о том, что единая реальность отсутствует, но существует множество реальностей, зависящих от особенностей культуры, личности, того, какую реальность люди выстраивают во взаимодействии друг с другом.

С точки зрения социальных конструктивистов, знание – это не «нечто», что надо найти, они считают, что знания создаются, рождаются в социальном взаимодействии людей и инструментом для создания знаний является язык. Поскольку язык постоянно меняется, значит и знание – постоянно меняющаяся и вновь создаваемая конструкция… То есть все: реальности, истины, знания, смыслы, язык – изменчивы и текучи; все меняется во взаимодействии людей друг с другом, с миром, с самим собой. Джеген оспаривает мнение, провозглашающее то, что мы является самостоятельными личностями, обладающими независимыми взглядами, и предполагает, что наши убеждения весьма пластичны и радикально меняются с изменением нашего социального окружения: «Ощущение того, что реально и что хорошо, возникает из взаимоотношений» [7]. Так формулируется понятие в социальном конструктивизме «текучей» личности, которая конституируется через меняющие течения нарративы и не обладает никакими неотъемлемыми и длительно сохраняющимися качествами.

Таким образом, краеугольный камень классической семейной психотерапии о врожденных ресурсах личности подвергается деконструкции. Кроме того, жизненный опыт детства также не воспринимается как базовая константа личности – личность может измениться, будучи помещенной в новую разговорную окружающую среду. Культурные нормы и ценности – вот предмет для анализа психотерапевта в постклассическом подходе – нарративном. Подвижность смыслов, изменчивость знания и языка – это новые терапевтические мишени в постклассической семейной психотерапии.

В соответствии с основными принципами постмодерна – конструктивизм ориентирует в терапевтическом взаимодействии на сотрудничество клиента и терапевта (терапевт более не обладает «объективным» смыслом происходящего), на внимание к культурному контексту, в котором находится человек, и отношение к человеку как к тому, кто сам создает свои истории и поэтому способен изменять их. В итоге человек рассматривается не как пассивный реципиент своего окружения, а как активный созидатель, пользующийся своим восприятием для создания представлений о мире.

Одним из лидеров нарративной практики является Майкл Уайт [8]. Уайт говорит о том, что люди конструируют свои личные нарративы относительно культурных нарративов и через них осмысливают свою жизнь. Люди не задумываются о том, что их личные нарративы подчинены культурным нарративам, доминирующим в обществе. Именно эти культурные нарративы определяют нормы поведения, определенные формы убеждений. Нарративные терапевты считают, что прошлый опыт, представление о себе самом можно изменить, рассказывая (конструируя) новые (альтернативные) истории о себе самом. Нарративные терапевты сосредотачиваются на понимании опыта человека, помогают расширить зону его внимания и помогают ему по-другому взглянуть на себя. Нарративные терапевты стремятся помочь по-новому осмыслить и перерассказать: кто мы есть, кем мы были и кем мы можем стать.

Таким образом, нарративные психотерапевты не склонны, как это было в классической семейной психотерапии, видеть суть проблемы как внутреннюю характеристику семейной системы. Сторонники нарративного подхода считают, что проблемы возникают, поскольку наша культура вынуждает людей втискивать себя в узкие рамки саморазрушительных взглядов на себя и на мир[8].

Нарративные практики видят проблему отдельно от человека, и с клиентом они говорят о проблеме, «как если бы она была некоей отдельной сущностью», завладевшей территорией жизни человека. Этот прием называется экстернализация. В ходе экстернализующей беседы человек вместе с терапевтом приходит к выводу необходимости начала действий по отвоеванию территорий своей жизни. В процессе экстернализации проблему надо отделить, назвать, «разместить» ее в истории и сюжетной линии и посмотреть, какое место проблема занимает в жизни и отношениях человека.

Экстернализованная проблема всегда называется, представляется в виде захватчика, который хочет завладеть жизнью человека. Так, например, при обсуждении проблемы гнева клиента спрашивают о том, как Гнев руководит карьерой и личной жизнью. Также экстернализировать можно культурные нормы и стереотипы. В случае с гипотетическим клиентом, страдающим от приступов гнева можно спросить, чего, по его мнению, ожидает общество – сотрудничество с Гневом или борьбы с ним?

По мере того, как проблемы экстернализуются вне людей, становится ясно, что вопросы гендера, культуры, расы, сексуальности (как ресурсы влияния доминирующих дискурсов) будут рассмотрены в терапевтической беседе. Исследование этих дискурсов, поддерживающих экстернализованную проблему, делает вероятным признание того, что в конструировании проблемы приняло участие достаточно большое количество «внешних» сил.

В нарративной терапии особое внимание уделяется прояснению и подробному рассмотрению альтернативных, предпочтительных историй о себе. Для этих целей используется принцип деконструкции проблемных историй: деконструктивное выслушивание (выслушивание терапевтом клиента с убеждением, что история клиента обладает множеством смыслов, поиск пробелов в своем понимании, просьбы о дополнении истории деталями и о ликвидации двусмысленностей в рассказе) и деконструктивная постановка вопросов. Отвечая на эти вопросы, человек может начать задумываться о том, как были сконструированы его проблемные истории, он может увидеть, что его история является конструктом, а значит, может быть составлена по-другому. Это совсем не значит, что нарративный терапевт стремится «уничтожить», может быть, еще и «любимый» человеком проблемный дискурс. Можно просто «распаковать» его, или взглянуть на него «свежим взглядом». «Деконструкция», по Уайту, может помочь разоблачить «так называемые истины», которые скрывают свои склонности и предубеждения за «бестелесными формами речи», что создает атмосферу законности для ограничивающих и порабощающих доминирующих историй [11].

Дискурсу задаются вопросы, помогающие «распаковать» его намерения, тактики и способы, помогающие снять с него маску:



  • чего ты хочешь добиться в жизни?

  • расскажи нам о некоторых идеях и представлениях в окружающей нас культуре, которые поддерживают твою работу?

  • как ты хочешь, чтобы друзья, коллеги, соседи начали говорить о тебе?

  • кто твои друзья и союзники?

  • какие твои любимые уловки и тактики?

Такой разговор помогает увидеть этот доминирующий дискурс «без маски».

Но для последовательной терапии деконструкция не является достаточным методом. Ключевым элементом нарративной практики является задавание вопросов, позволяющих прояснить ценности и представления, в соответствии с которыми люди хотели бы жить. Этот процесс направлен на возможность более полного описания этих ценностей, формулировку этих ценностей в виде историй (то есть, прослеживание их истории и размышление о том, каким образом, будущие действия могли бы определяться ими). Предполагается, что это более полное описание предпочитаемых ценностей затем сделает возможным другие варианты выбора в жизни. Важно и то, что вопросы о ценностях и убеждениях могут побудить людей взглянуть за границы конкретных событий своей жизни и понять, что же для них на самом деле является важным и что может сделать их счастливыми.

Краеугольным камнем, который решает нарративный подход в контексте деконструкции классической психотерапевтической модели – это вопрос о свободе и ответственности психотерапевта и клиента.

Принципы конструктивизма, опирающиеся на более широкую платформу постмодернизма в нарративном подходе в первом же приближении, кажется, разрушают всяческие внятные основания профессиональной, ответственной работы системного терапевта. Новая постклассическая психотерапия хотя и остается семейной, все-таки совсем не предполагает работу обязательно с группой людей, каковой является семья. То есть, чтобы оставаться системной семейной терапией – нарративной терапии совсем не нужна семья. Также «объективности» в нарративном подходе лишается и мнение терапевта. Кроме того, даже мнение клиента при этом о своей проблеме имеет только в том случае большую степень объективности, чем более «желанен» смысл, который приписывается ей самим клиентом. В этом случае никакие «объективные» характеристики жизни клиента, не являются объяснением и обоснованием для терапевта «проблемного положения вещей», предъявляемого клиентом и, следовательно, не выявляются и не «накапливаются» им.

Терапевтическая позиция в понимании проблемы сводится здесь к тому, что определенно можно говорить лишь об обратимости ситуации и возможности ее замены другой, более полезной и адекватной клиенту историей. Вся работа направлена на деконструкцию [11]. Итак, терапевтический процесс оказывается лишен своей отправной точки – «перекодирования» проблемы на язык профессионального видения и обоснования простроенного «объективного видения» симптома. С этим связана и «утрата» терапевтом «объективного», не зависимого от субъективного представления, видения необходимого терапевтического эффекта или стратегической терапевтической цели.

Таким образом, кажется нарушенной сама логика организации терапевтического процесса, движения терапевтической работы – от сбора необходимых данных и идентификация проблемы семьи к обеспечению этой функциональной организации жизни и взаимодействия в семье. Все эти утраты кажутся ведущими к главной – утрате как объективного профессионально видения клиентской ситуации, так и понимания того направления, в котором ее необходимо преобразовать, что всегда естественным образом понималось как сама основа профессиональной терапевтической работы системного семейного терапевта. Начинает казаться, что речь действительно может идти об утрате самой осознанной профессиональной позиции, являющейся основой реализации ответственной профессиональной помощи.

Сторонники нарративного подхода приводят следующие аргументы пользу состоятельности подхода как ответственного и допускающего разумную свободу. Так Г.Л. Будинайте отмечает, что «если терапия – это та форма взаимодействия терапевта с клиентом, которая исходно определяется целью организации условий, максимально способствующих тому изменению, которого хочет клиент, то становится очевидно, что эта ревизия может рассматриваться как шаг не к «терапевтическому произволу», а – напротив, к совершенствованию (или просто порождению новых форм) эффективного терапевтического взаимодействия, а также к выявлению всех противоречащих этому моментов в организации классического терапевтического взаимодействия» [3].

Сторонники нарративного подхода полагают, что благодаря деконструкции смыслов сама проблема получает относительный статус (если проблеме придавать абсолютный смысл – то она становится практически неподъемной для разрешения). Рассмотрение проблемы в различных контекстах (смыслах) способствует формированию позиции обратимости, своей относительности. Г.Л. Будинайте называет это процесс – «обретением терапевтического оптимизма». Терапевт понимается как существующий в рамках смысловых контекстов самого клиента, а потому и повышается уровень его ответственности за происходящее сотворчество. Такая гибкость в работе со смыслами становится основанием для создания условия изменения. Терапевтическая профессиональная рефлексия этой ситуации не отсутствует, а направляется на возможность обеспечения деконструкции проблемы. Реальность становится обратимой настолько, насколько она причиняет дискомфорт, боль и страдания клиенту.

Кроме того, «терапевтический оптимизм» нарративного подхода видится его сторонниками и в том, что практически снимается вопрос работы с «сопротивлением» клиента, поскольку ему не навязываются профессиональные смыслы психотерапевтических теорий. Конструирующим элементом самой терапии выступает видение желаемой ситуации, которая порождается самим клиентом. При этом желательный для клиента текст изначально привилегирован и это единственное для терапевта основание для иерархизации всех исходно «равноценных» конструктов. Все усилия терапевта направлены на «уплотнение» и расширение нового текста посредством жизненного материала самого клиента: от выявления соответствующих событий и фактов жизни до обращения к его фантазиям, кумирам и т.п.

Таким образом, сторонники новых постклассических подходов видят в своих методах новые формы терапевтической идеологии, которые порождены поиском новых форм эффективности со всеми вытекающими отсюда следствиями. Они предполагают иную логику и технику решения профессиональных задач терапевта.

В основе постклассических подходов в семейной психотерапии лежат принципы постмодернизма, который отказывает выстраиванию иерархии первенства и преимущества тех или иных походов и техник. Следование этой идеологии приводит к невозможности и неправомерности иерархизации психотерапевтических методов работы. Это знание лежит в самой основе постмодернистского терапевтического мировоззрения, хотя переживается скорее оптимистически – как ситуация свободной представленности всех профессиональных голосов и свободы выбора. Похоже, как отмечает Г.Л. Будинайте, что следовать тому или иному терапевтическому «тексту» в этой новой, порожденной постклассической идеологией, ситуации, означает большую, а не меньшую, чем прежде, степень профессиональной рефлексии или ответственность за этот выбор.

Нарративная практика становится все более популярной во всем мире и привлекает она, прежде всего своей гармоничной для современности этикой и сотрудничающей, уважительной позицией терапевта. Работа в этом подходе подойдет тем, чьи личные предпочтения совпадают с нарративной этикой и кто готов к встрече с уникальным и непредсказуемым в своей ежедневной практике.



Литература

  1. Т. Ахола, Б. Фурман, «Терапевтическое консультирование. Беседа, направленная на решение», С-Пб, 2001

  2. Т. Ахола, Б. Фурман, «Краткосрочная позитивная психотерапия (Терапия, фокусированная на решение)», С-Пб, 2000.

  3. Г.Л. Будинайте. «Классическая системная семейная терапия и постклассические направления»// Московский психотерапевтический журнал. - 2001, №3.

  4. Е.С. Жорняк. «Нарративная терапия: от дебатов к диалогу» // Журнал практической психологии и психоанализа - 2001, №4.

  5. В. Руднев. Энциклопедический словарь культуры ХХ века. – М., 2001. – 333-339

  6. «Нарративные средства достижения психотерапевтических целей». // Реферат книги Майкла Уайта и Дэвида Эпстона: White M.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9

  • «Балтановские чтения» Альманах гуманитарных и социальных исследований Сборник научных статей Казань
  • СОДЕРЖАНИЕ ЧАСТЬ I. Опыты философской рефлексии.
  • ЧАСТЬ II. Социальная сфера: история, проблемы, перспективы
  • ЧАСТЬ I. ОПЫТЫ ФИЛОСОФСКИХ РЕФЛЕКСИЙ. ПСИХОФИЗИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА И АНАЛИТИЧЕСКИЙ ФУНКЦИОНАЛИЗМ Нагуманова С.Ф.
  • внимателен
  • КОНЦЕПЦИИ МОРАЛИ И ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ЭТИКА СОЦИАЛЬНОГО РАБОТНИКА Соловьянова М.Е.
  • ИДЕИ КОНСТРУКТИВИЗМА КАК ОСНОВА ПОСТКЛАССИЧЕСКИХ ПОДХОДОВ СЕМЕЙНОЙ ПСИХОТЕРАПИИ. Леонтьева Т.И.
  • СОЦИАЛЬНЫЙ РЕГРЕСС И ПРОГРЕСС В ИСТОРИКО-ФИЛОСОФСКОЙ КОНЦЕПЦИИ АВГУСТИНА: ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ГЕНЕЗИСА ФЕНОМЕНА ВАРВАРСТВА Гаязова С.Р.
  • Список использованных источников и литературы