Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Сборник материалов международного форума Москва Тула 2014 ббк 81. 2Р-96 С56 Редакционная коллегия




страница6/13
Дата09.07.2018
Размер2.98 Mb.
ТипСборник
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
Садеги-Сахлабад Зейнаб, преподаватель Университета «Аль-Захра», Иран z.sadeghi@alzahra.ac.ir Сравнительный анализ коротких рассказов А. Чехова и Г. Саэди Чехов, Саэди, рассказ, сравнительный анализ, Иран В статье рассмотрено влияние коротких рассказов А. П. Чехова на творчество Саэди. «Из всех жанровых форм иранской художественной прозы особый интерес в 40-х и 50-х гг. вызывал короткий рассказ, который получил большое распространение в Иране. К тому же в них иранский читатель находил сюжеты, которые удивительно удачно перекликались с актуальными социальными проблемами иранской жизни 40–50-х гг. Это прежде всего – критика пороков общества. Из деревень поступали жалобы крестьян на жестокость помещиков. В ту пору иранские писатели обращали почти исключительное внимание на городскую жизнь и в своих критических рассказах больше всего изображали тяжелую жизнь мелкого чиновника, нередко подражая в этом Чехову» [Комиссаров, 2005, 204]. Известный иранский критик Ф. Сайях пишет: «Мастерство Чехова в характеристике героев заключается в том, что его простые и честные люди говорят на простом языке и о простых вещах. Они недовольны своим безрадостным, бедственным положением жалуются на невыносимую жизнь и, сами того не сознавая, стремятся к лучшей, справедливой жизни. Это стремление возвышает чеховских героев, а горе и терзания укрепляют их человеческие качества. Вот почему Антон Чехов, писатель-реалист, чьи произведения посвящены народу, является также писателем и психологом мирового значения» [Сайях, 1944, 12]. «Секрет силы и мастерства Чехова, – продолжает Ф. Сайях, – состоит в умелом выборе темы, в его сочувствии и сострадании к людям с их горем и печалью. Он любит народ. Чехов – психолог, а его стиль очень прост и естественен. Этими качествами обязательно должен обладать писатель. В произведениях Чехова не найдешь каких-нибудь экстравагантных героев и чрезвычайных событий, его герои, их переживания, их состояния обычны, естественны» [там же]. Ф. Сайях характеризует творческую манеру Чехова и думает, что литературный метод Чехова являет собой хороший образец для молодых иранских писателей. Не сомневаюсь, что именно лекции Фатимы Сайях о русской литературе и ее совет учиться у Чехова писать короткие рассказы нашли живой отклик у иранских новеллистов [Комиссаров, 2005, 206]. Голамхосейн Саэди (1937–1985) – один из известных иранских писателей, в творчестве которого многие критики и режиссеры отмечали влияние Чехова. Саэди – известный прозаик и драматург современного Ирана. Он родился в Тебризе в 13141937 г., и писал под псевдонимом Гоухара Морада. Его рассказ под названием «Бык» (в сборнике «Траур в Баяле») и фильм с таким же названием имели огромный успех в Иране. Он был психологом, и его родным языком был турецкий. Саэди был очень обеспокоен состоянием персидского языка и его местом во всем мире. В своем интервью он сказал: «Персидский язык – спинной мозг большого народа, и этот язык должен быть и оставаться» [Алефба, 1986, 10]. Многие его произведения переведены на русский язык (например, его рассказы «Зонтик», «Инспектор», «Проводы», при всем их национальном колорите очень напоминают чеховские рассказы о чиновниках. Характерен, например, в этом отношении рассказ «Зонтик» [Саэди, 1970, 13]. В рассказах Саэди мы увидим угнетателей начальников, как у Чехова. Все рассказы в совокупности составляют идейное целое, создают обобщенное представление о современной жизни, где значимое соседствует с ничтожным, трагическое со смешным [там же]. Саэди, так же как Чехов, – автор реалистический. Основные герои рассказов обоих писателей – это крестьяне, купцы, помещики, врачи, чиновники, ремесленники, прислуга, учителя, студенты, служащие. Но, пожалуй, главное, что привлекло иранских литераторов – это творческий метод Чехова. «Одна из важных особенностей произведений Чехова, – отмечала Сайях, – заключается в том, что он ищет правду, обращаясь постоянно к реальной жизни Чехов, без сомнения, является совершенным реалистом. Жизнь, действительность, социальные явления – вот темы, которые воплощает Чехов в своих произведениях. Его стиль так изящен, самые маленькие события он изображает так ярко, что читатель понимает и представляет себе их лучше, чем видит в жизни» [Сайях, 1944, 12]. М. Долатабади на торжестве в честь 70-летнего юбилея со дня рождения Саэди отмечал: «В рассказах Саэди, особенно в тех, которые написал о юге Ирана, совсем не существует изображение характеров и обстоятельства. Эти рассказы очень коротки, и в этом Саэди можно его сравнить только с Чеховым. Саэди – Чехов Ирана» [http:aftabnews.ir]. Как и Чехов, Саэди тоже психолог, его стиль очень прост и естественен. Его герои, их переживания и их состояния очень просты. Популярность Саэди как писателя возросла после издания его рассказа «Торжественный вечер Шабнешиние ба шокух» в 1338 1959 г. Саэди сам об этой книге пишет: «“Торжественный вечер Шабнешиние ба шокух”» – это черновой и один из моих первых трудов, который я написал в 13381959 г. Уже 20 лет прошло. Был под влиянием коротких рассказов Чехова» [Адинэ, 13711992, 24]. Саэди интересовался обычаями и нравами своего народа, много путешествовал по отдаленным областям страны. Он много писал о жителях южного побережья Ирана (точнее, района Минаба и деревень между портами Ленге и Бушир) и островов Ормузского пролива – людях, о которых тогда мало говорили и писали [Саэди, 1988, 59]. Другой известный сборник Саэди – «Траур в Баяле» включает в себя одноименную повесть и 8 рассказов. Все они посвящены положению человека в современном мире и показывают тяжелые стороны его жизни. Саэди пишет о людях, которые не имеют опоры и защиты и не являются хозяевами своей судьбы. Другое сходство: у Чехова и у Саэди сатира и юмор тесно переплетены. Саэди и Чехов в своих произведениях смеются над героями, иронизируют по поводу их поступков, едко высмеивают их позицию в жизни. Главное, что увидел писатель в себе, в окружающих, в обществе того времени – это неумение видеть добро и красоту. Они даже в своих маленьких произведениях сумели описать действующих лиц очень ярко, живо, часто с юмором. Они метко высмеивают общественные пороки, критикуют человеческие недостатки и глупость. Но одновременно видим и другое: писателям грустно от того, что эти явления присущи нашему обществу. Иранских писателей до сих пор привлекает образ бедного, бесправного мелкого чиновника, которого каждый начальник может обидеть, унизить. Беря его под защиту, писатели с тонким юмором или едкой сатирой обличают безжалостных и спесивых начальников, высших чиновников, перед которыми он вынужден угоднически преклоняться, чтобы не потерять работу (рассказы Г. Саэди «Инспектор» и «Проводы»). Итак, на наш взгляд, основой сопоставления творчества Чехова и Саэди может служить сюжет, манера и стиль обоих писателей (краткость и простота их рассказов), выбор характеров (тип героев, принципы изображения человека и его жизненных ориентиров, действующие лица двух писателей почти все из средних и низших слоев общества; чиновники, помещики, крестьяне и т. д.) и, наконец, переплетение юмора и сатиры обоих художников. Таким образом, сравнение рассказов вышеуказанных писателей может быть эффективным приемом для более глубокого понимания их произведений. Сопоставление их рассказов показывает, как возникают у разных народов однотипные жанры, открывает наличие связей между литературами различных стран и раскрывает, как писатель может использовать методы и идеи автора другого народа в своих произведениях и как может учиться на опыте других и, развивая их, создавать оригинальные произведения. Литература 1. Сайях, Ф. Антон Чехов Ф. Сайях Пеяме ноу. – 1944. – № 1. 2. Саэди, Г. Траур в Баяле Г. Саэди. – Тегеран, 1970. 3. Саэди, Г. Персидские юмористические и сатирические рассказы Г. Саэди. – М: Правда, 1988; Адинэ, Тегеран, 13711992; Алефба, Париж. – 1365 1986. – № 7. 4. http:aftabnews.irvdcfv0dm.w6decagiiw.html. 5. http:feb-web.rufeblitnastextsml3ml3-1952.htm; Чехов в Иране. Обзор Д. С. Комиссарова, 2005. К. Мехраби, старший преподаватель Университета «Аль-Захра», Иран qmehrabi@gmail.com Реализация грамматической категории залога у страдательных причастий в романе «Жизнь Арсеньева» И. Бунина Страдательное причастие, пассив, грамматическая семантика, грамматические корреляты, категория залога, синтаксическая синонимия В статье анализируется корпус семантических и грамматических коррелятов страдательных причастий прошедшего времени, используемых в структурно-семантическом пространстве романа И. А. Бунина «Жизнь Арсеньева», и представлены интерпретационные характеристики грамматической семантики причастных форм с точки зрения сохранения или, наоборот, утраты залогового значения. Категорию залога можно считать одной из главных грамматических категорий русского глагола, которая позволяет говорящему в зависимости от ситуации выбрать ту или иную конструкцию для выражения мысли. Важность выбора залоговых конструкций заключается в том, что говорящий может выразить свою мысль с участием или без участия производителя действия (синтаксического подлежащего), без которого не может быть образовано ни одно двусоставное полное предложение. Значение страдательного залога в русском языке нередко оформляется с помощью причастных конструкций – причастных оборотов и двусоставных предложений с краткими причастиями в позиции предиката. Категория залога у причастий функционально, содержательно и формаль­но несколько отличается от категории залога у финитивных форм. По мнению А. В. Бондарко, морфологи­ческое ядро пассива составляют именно причастия, поскольку они имеют только одно значение – страдательное, в то время как глаголы на -ся имеют не только пассивное значение (и пассив далеко не всегда является их главным значением), т. е. принадлеж­ность причастий к пассиву формально маркируется морфологическими средствами [Бондарко, 1976, 224]. Категория залога у причастных форм не менее значительна, чем другие грамматические кате­гории. Само название групп причастий дается прежде всего по залоговым различиям. «Атрибутивный характер категории залога у причастий не ослабляет ее значимости среди других глагольных категорий, а, полагаем, усилива­ет. Назначение категории залога у причастий как раз и состоит в преоб­разовании иили в представлении этих и возможных высказываний в виде именных групп в других высказываниях с целью идентификации предме­та речи, связи высказываний или с какими-то другими целями, обуслов­ленными построением речи» [Чуглов, 1990, 55]. Функциональный подход к интерпретации категории залога у русских причастий намечен в работах А. В. Бондарко. Он вводит понятие функционально-семантической категории, которая «… порождается элементами разных уровней, разных сторон языка» [Бондарко, 1971, 10]. Функционально-семантическая категория «залоговость» формируется на базе грамматической категории залога и относящихся к той же семантической сфере словообразовательных, лексико-синтаксических и лексических средств. Ядром данной функционально-семантической категории является, по мнению А. В. Бондарко, морфоло­гическая категория залога. Одним из возможных средств для описания значения синтаксических конструкций является синонимия. Немаловажным критерием отнесенности двух или более конструкций к синтаксическим синонимам является их трансформируемость, т. е. способность конструкций к синонимичным заменам или преобразованиям. Взаимозаменяемость и трансформационность синтаксических конструкций – важный показатель их синонимичности [Корельская, 1975, 67]. Сходство в синонимии полностью соотносится с планом содержания, а различие – с планом выражения, в результате чего сопоставление синтаксических синонимов нередко сводится к описательной констатации расхождений в формальной организации предложений. Иными словами, иногда критерием синонимичности служит сходство языковой семантики конструкций, а в иных случаях – сходство грамматического (синтаксического). В нашей работе синтаксическими синонимами считаются близкие по значению синтаксические конструкции, у которых одно и то же глагольное действие может быть представлено как атрибутивным, так и предикативным способом оформления. Синонимия атрибутивных (причастных) и предикативных (глагольных) конструкций исследуется нами в функциональном аспекте с учетом репрезентируемых ими коммуникативных ситуаций. Идентичность рассматриваемых залоговых конструкций мы устанавливаем в их объективном содержании. Различия же допускаем не только в синтаксических структурах, но и в акцентировании и распределении субъектно-объектных отношений. При анализе трансформационных возможностей конструкций с формами страдательных причастий мы учитываем две составляющие функционального поля пассива: полные и краткие причастные формы. При однонаправленном характере трансформации пассивные причастные конструкции преобразуются: а) в односоставные неопределенно-личные предложения, б) в двусоставные полные и неполные предложения; в) в односоставные безличные предложения. В каждом типе коррелятивных конструкций залоговые характеристики причастных форм выявляются по-разному. Пассивные конструкции с полными страдательными причастиями прошедшего времени довольно часто преобразуются в придаточные односоставные неопределенно-личные предложения. Ср: Я подхожу и становлюсь возле самого гробового изножия, у пальмовых ветвей и венков, прислоненных к нему (И. Бунин. Жизнь Арсеньева ) 1. → Я подхожу и становлюсь возле самого гробового изножия, у пальмовых ветвей и венков, которые прислонили к нему. В силу тех же причин корреляции типа «двусоставное полное предложение с предикатом – краткой формой страдательного причастия прошедшего времени → односоставное неопределенно-личное предложение (как самостоятельная синтаксическая конструкция) тоже встречается в более, чем половине случаев. Ср.: Когда я прочел зимой о его смерти и о том, что его металлический гроб, «утопавший в цветах», отправлен для торжественного погребения «в морозный и туманный Петербург», я вышел к обеду столь бледный и взволнованный, что даже отец стал тревожно поглядывать на меня и успокоился только тогда, когда я объяснил причину своего горя. → Когда я прочел зимой о его смерти и о том, что его металлический гроб, который «утопал в цветах, отправили для торжественного погребения... Развертывание первой причастной конструкции в направлении Когда я прочел зимой о его смерти и о том, что его металлический гроб, который «утопал в цветах, отправился для торжественного погребения… противоречит нормам литературного языка, поэтому автор, стремясь подчеркнуть пассивный характер действия, использует атрибутивные формы вместо предикативных, так как в односоставных неопределенно-личных предложениях пассивное значение завуалировано и формально не выражено. Двусоставные предложения с предикатами – формами возвратных глаголов, употребленных не в страдательном значении (без участия объекта), коррелируют также с конструкциями, формируемыми полными формами страдательных причастий прошедшего времени. Ср.: Конюшни, людские избы, амбары и прочие службы, раскинутые вокруг пустынного двора, – все было огромно, серо, все разрушалось и дичало, как дичали, зарастали бурьяном, кустарником и огороды, гумна, простиравшиеся за ними и сливавшиеся с полем. → Конюшни, людские избы, амбары и прочие службы, которые раскинулись вокруг пустынного двора, – все было огромно, серо, все разрушалось и дичало, как дичали, зарастали бурьяном, кустарником и огороды, гумна, простиравшиеся за ними и сливавшиеся с полем. В данном примере страдательное причастие прошедшего времени обозначает признак действия, сфокусированного на определяемых причастием именах (конюшни, людские избы, амбары и прочие службы …). Семантически они соотносятся с предикативными формами однокоренных возвратных глаголов, употребленных не в страдательном значении: раскинулись – ‘расположились на широком пространстве, протянувшись в разных направлениях’. Двусоставные пассивные конструкции с предикатом – кратким страдательным причастием прошедшего времени в данном произведении тоже в основном коррелируют с двусоставными полными предложениями с предикатом – личной формой возвратного глагола, употребленного не в страдательном значении. Ср.: Выпуклые веки закрыты, бесцветные губы сжаты, пепельно белеют под усами. → Выпуклые веки закрылись, бесцветные губы сжались, пепельно белеют под усами. В данном примере коммуникативные аналоги причастных форм (закрылись, сжались) употреблены не в страдательных значениях, они обозначают действия, ориентированные на субъект и замыкающиеся в субъекте. Следовательно, логично предположить, что причастные формы закрыты, сжаты, употребленные в ситуациях, фактически соответствующих действительному залогу, остаются маркером страдательности только в силу своих системно и структурно закрепленных характеристик. Грамматическая семантика пассива представлена лишь формально, в содержательном плане оппозиция «актив – пассив» здесь оказывается разрушенной, и формы страдательных причастий на функциональном уровне могут быть охарактеризованы как квазипассивные. Термин «квазипассив» употребляется нами для обозначения тех конструкций, которые синтаксически оформляются как страдательные, а на семантическом уровне не являются пассивными. Отношения классической залоговой взаимообратимости при преобразовании конструкций с причастными формами в составе придаточных двусоставных предложений с предикатами – формами переходных глаголов встречаются реже. Ср.: Так прошли мы все ржаное поле, потом картофельное, миновали глинистый пруд, жарко и скучно блестевший своей удлиненной поверхностью вправо от нас, в лощине среди голых, выбитых скотиной косогоров. → Так прошли мы все ржаное поле, потом картофельное, миновали глинистый пруд, жарко и скучно блестевший своей удлиненной поверхностью вправо от нас, в лощине среди голых косогоров, которые выбила скотина. В причастной пропозиции заложены субъектно-объектные отношения, характерные для страдательного залога, поэтому преобразование причастной формы возможно в направлении выбитых → выбила – формы, образующей ядерный центр соотносительной активной конструкции. Страдательное причастие в данном случае не имеет конкурентов в оформлении пассивной конструкции, поскольку соответствующий возвратный глагол выбиться в принципе не имеет страдательного значения, а предикативные формы возвратного глагола выбиваться с противоположным видовым значением не вписываются в общую предикативную ситуацию микроконтекста, формируемую глаголами совершенного вида. Взаимообратимые трансформации типа «пассивная конструкция с предикатом – краткой формой страдательного причастия → двусоставное полное предложение с предикатом – формой невозвратного глагола» также наблюдаются редко. Ср.: Он был окружен высокой каменной стеной, а большие ворота в этой стене были наглухо заперты. → Его окружала высокая каменная стена, а большие ворота в этой стене были наглухо заперты. И совсем редко в качестве залогового коррелята пассивной причастной конструкции (с полной формой страдательного причастия прошедшего времени), включенной в тексты художественного стиля, выступает двусоставное неполное предложение с опущенным, но легко восстанавливаемым из контекста субъектом действия. Ср.: Я вскочил в сенцы вагона, распахнул дверь в него – она, в шубке, накинутой на плечи, сидела в сумраке, под задернутым вишневой занавеской фонарем, совсем одна во всем вагоне, глядя прямо на меня. → Я вскочил в сенцы вагона, распахнул дверь в него – она, в шубке, которую накинула на плечи, сидела в сумраке, под задернутым вишневой занавеской фонарем, совсем одна во всем вагоне, глядя прямо на меня. Пассивная причастная конструкция преобразуется в придаточное двусоставное неполное предложение, связанное с исходной конструкцией отношением взаимообратимости. Отношения абсолютной синонимии наблюдаем между исходной конструкцией и употребленной конструкцией-трансформом (модели преобразования: причастный оборот (или одиночное причастие) → придаточное двусоставное полное предложение с предикатом – возвратным глаголом в страдательном значении; двусоставное предложение с предикатом – краткой формой страдательного причастия прошедшего времени → придаточное двусоставное полное предложение с предикатом – возвратным глаголом в страдательном значении) в меньшей степени наблюдаются у пассивных конструкций. Ср.: Вечер мы нередко проводили в городском саду. Там играла музыка, освещенная терраса ресторана издали выделялась среди темноты, как театральная сцена. → Вечер мы нередко проводили в городском саду. Там играла музыка, терраса ресторана освещалась и издали выделялась среди темноты, как театральная сцена. – В конструкции-трансформе значение страдательности у глагольного предиката несколько ослаблено, так как субъектная валентность глагольной формы остается нереализованной. Пассивный характер глагольного действия приглушен, но присутствует в семантической структуре предложения: терраса ресторана не может освещать себя сама, для осуществления действия нужны либо его орудие, либо субъект. Или: Она была еще обвеяна грустью, но как-то удивительно быстро приходила опять в порядок, приобретая что-то особенно приятное вследствие тех перемен, которые в ней произошли и происходили среди расцветающей и крепнущей весенней красоты. → Она еще обвевалась грустью, но как-то удивительно быстро приходила опять в порядок… В данном случае исходную конструкцию и конструкцию-трансформ можно рассматривать как синонимичные: обе конструкции находятся в зоне пассива с отчетливо выраженными субъектно-объектными отношениями. Абстрактный (неличный) характер субъекта глагольного действия (грусть) и второй глагольный предикат делают стилистически невозможным преобразование пассивной причастной конструкции в направлении взаимообратимой глагольной конструкции с активно представленным субъектом действия. Ср.: Ее еще обвевала грусть, но как-то удивительно быстро приходила опять в порядок…. Пассивные конструкции с краткими формами страдательных причастий при синтаксическом преобразовании текста могут также соотноситься с односоставными безличными предложениями с предикатом – формой личного глагола в безличном употреблении. Ср.: …никто ничего не знает и не узнает никогда, а на свете все по-прежнему и даже особенно хорошо: на дворе этот любимый мной тихий белый день, сад, космато оснеженный по голым сучьям, весь завален белыми сугробами, в комнате тепло от кем-то затопленной, пока я спал, и теперь ровно гудящей и потрескивающей печки, с дрожью тянущей в себя медную заслонку. → … никто ничего не знает и не узнает никогда, а на свете все по-прежнему и даже особенно хорошо: на дворе этот любимый мной тихий белый день, сад, космато оснеженный по голым сучьям, весь завалило белыми сугробами, в комнате тепло от кем-то затопленной, пока я спал, и теперь ровно гудящей и потрескивающей печки, с дрожью тянущей в себя медную заслонку. Функционально односоставные безличные предложения сближаются с пассивными конструкциями, ядром которых являются формы страдательных причастий, однако «полного соответствия между этими двумя разновидностями невыраженного субъекта нет» [Князев, 2009, 392]. При семантической коррелятивности данных конструкций их грамматическое содержание полностью не совпадает: пассивный характер глагольного действия отчетливее выражен в причастной форе. Среди пассивных конструкций с полным страдательным причастием прошедшего времени в текстах художественного стиля при трансформации очень редко появляются корреляты с предикатами, выраженными как формой личного глагола в безличном значении, так и сочетанием «слово категории состояния инфинитив». Ср.: Но никак не быть, подумал я, никто ничего не знает и не узнает никогда, а на свете все по-прежнему и даже особенно хорошо: на дворе этот любимый мной тихий белый день, сад, космато
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

  • Реализация грамматической категории залога у страдательных причастий в романе «Жизнь Арсеньева» И. Бунина