Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Сборник материалов международного форума Москва Тула 2014 ббк 81. 2Р-96 С56 Редакционная коллегия




страница2/13
Дата09.07.2018
Размер2.98 Mb.
ТипСборник
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Персидская классическая литература как производная система.

Объекты заимствования. Жанровые формы. Касыды. Кыта.

Cо временем к касыде и кыта добавились крупные нарративные (повествовательные) формы, строфические формы (мусаммат, тарджи- банд, таркиббанд), а также самая малая поэтическая форма – рубаи. Естественно, такая ситуация требовала теоретического осмысления и закрепления в каноне, что в конце концов и произошло. Постепенное развитие традиционной иранской поэтики завершилось включением в нее еще одного раздела, отсутствовавшего в арабских сочинениях и в ранних персидских трактатах. Этот раздел и был посвящен делению поэзии на виды по формальным признакам, ведущим из которых была рифма. В тот же раздел могли включаться и содержательные категории. Первоначально этот раздел не выделялся из состава «науки о рифме» и развивался внутри него. Постепенно структура касыды приобретает большую по сравнению с арабским прототипом жесткость. Это проявляется в способах выделения значимых смысловых блоков касыдной конструкции.



Развитие эпических жанров. Среди сохранившихся фрагментов поэзии Рудаки много текстов в рифмовке маснави (аа ьь ее...). В тот же ранний период создается «Шахнаме» – источники формирования сюжетов опять-таки иранские и доисламские. «Шахнаме» восполняет пробел, возникший
в предшествующие периоды литературного развития, – при богатой устной эпической традиции письменных обработок, как в Индии или в Древней Греции, не появилось.

Циклизация двух эпических традиций: западной (имеющей соответствие в Авесте, кейанской) и восточной (сакский цикл – Сам, Зал, Рустам). Авторская обработка мифологических, легендарных и исторических преданий.

Источники – пехлевийские (генеалогия древних царей дана в соответствии с компилятивным зороастрийским сводом «Бундахишн») и арабские (существовал арабский перевод «Хвадай-намак», «Книги владык»). Другие источники эпических сюжетов – эллинистический роман о влюбленных (его рудименты в поэме Унсури «Вамик и Азра»), арабские предания о влюбленных, узритская линия формирования любовных сюжетов, пример «Гульшах и Варка» Аййуки, построенный на арабском повествовании – Урва и Афра). Парфянский сюжет «Вис и Рамин» и специфика его переложения в поэме Фахр ал-Дина Гургани.

В XI в. начинается распадение единого идейно-содержательного комплекса новоперсидской литературы, сформировавшегося на волне шуубитских идей и борьбы за национальное независимое государство. Литература эзотерических течений (исмаилизма и суфизма) становится заметной альтернативной придворному поэтическому творчеству. Поэты религиозного направления обосновали новую цель поэтического творчества.

Две традиционные концепции поэтического вдохновения, противостоящие друг другу, – поэтическое вдохновение как божественный дар (это представление восходит к эпохе архаики, когда поэт и жрец объединялись в одно лицо, имелась связь с древней магией слова); поэтическое мастерство как ремесло, которому следует обучаться (концепция, появившаяся в результате выделения литературы из синкретической словесности). В некоторых традициях эти представления могут сосуществовать или даже объединяться в некоем непротиворечивом единстве (например, у Хафиза). Но в XI в. концепцию божественного происхождения слова выдвигают персидские поэты-мистики, пришедшие на литературную арену позже светских придворных поэтов, которые воспринимали свой труд как ремесло, сравнивая его с мастерством ювелира, художника, ваятеля и т. д.

Пример концовки панегирической касыды из дивана Фаррухи:

Пока не походит яблоневый цвет на огнецветную розу, // пока не походит цветок граната на цветок лотоса (или водяной линии),

Пока не схож с розовой водой сок тимьяна, // пока не уподобилась вину капля тимьяна,

Да пребудет в радости и да достигнет желаемого, // тот благонравный, благообразный благовестник!

Да будет его уделом счастье, а уделом его недругов – сердечная тоска! // да будет благословенна его судьба и да будет проклята судьба его недругов!

Да справляет он весело этот праздник еще тысячу раз, // пребывая миродержцем в своем царстве под счастливою звездой.

Пример из касыды Анвари (диван, с. 162):



Пока у звезд нет избавления от их орбит, // пока у небосвода нет покоя от вращения,

Да будешь ты неутомим, как небосвод, // да будет твоя жизнь бесконечна, как его вращение!

Да будет подавлена всякая смута твоей величественной дланью, // да станет серьгой в ухе небосвода подкова твоего скакуна!

Ты восседаешь на троне величия, а твои недруги в унижении сравнялись с землей, // ты пребываешь на стоянке славы, а твои завистники презренны, как прах под ногами!
Литература

1. Кутайба, Ибн. О литературе / Ибн Кутайба. – Хамедон, 1975.

2. Крачковский, И. Ю. Христианский Восток / И. Ю. Крачковский. – М., 1915. – Т. 3.

3. Ожегов, С. И. Толковый словарь русского языка / С. И. Ожегов,


Н. Ю. Шведова. – М.: «АЗЪ» Ltd., 1991.

4. Шукуров, Ш. М. Текст и иллюстрация в системе иранской культуры XI–XIVвв. / Ш. М. Шукуров. – М., 1983.

5. Техрани Джавад. Что говорят мудрецы и суфисты: Большая исламская библиотека. – Тегеран, 1966.

6. Хомаи Джалал-алдин. Суфизм в исламе. – Изд. Хома, 1983.


Г. В. Токарев,



профессор Тульского государственного педагогического университета

им. Л. Н. Толстого, Россия

grig72@mail.ru
Культурная маркированность
морфологических явлений русского языка

Язык, культура, морфология, семантика
В статье рассматривается культурная обусловленность репрезентаций морфологических явлений русского языка: одушевленности, рода, времени и др.
В науке существует точка зрения, что культурная специфика языка охватывает только его лексический и фразеологический уровни. С таким утверждением согласиться нельзя. Грамматическое значение, ввиду своей высокой абстрактности, отражает категоризацию мира, которая формировалась столетия, начиная с появления, развития и дальнейшего функционирования языка. Т. Б. Радбиль отмечал: «…Грамматика представляет
собой основное концептуальное содержание языка, его своеобразную обощенно-формализованную мыслительную схему, свободную от индивидуальных вещественных наслоений…» [Радбиль, 2010, 132–133]. Нельзя не согласиться с тем, что культурные аспекты в грамматике определяются значительно сложнее, чем в лексике и фразеологии.

Можно выделить основные и вспомогательные лингвокультурные грамматические явления. Обозначим грамматические культурно маркированные координаты.

Б. Бернстайн указывал «на избирательное влияние культуры на образование определенных форм грамматики» [Bernstein, 1972].

Явления, которые имеют культурно маркированные грамматические значения, мы относим к основным. Рассмотрим их.

Несомненно, особенности русского миропонимания отражены в категории одушевленности имени существительного. Так, на этапе становления этой категории одушевленными были только существительные, обозначающие лиц мужского пола. Вероятно, на это влияли религиозные установки, отводившие женщине второстепенную роль. До сих пор в русском языке различаются по одушевленности слова покойник/труп, что опять же связано с религиозными представлениями о том, что душа не сразу покидает тело человека.

Культурно значима категория рода. Это подтверждает тот факт, что в разных языках слова могут не совпадать по этому признаку. Данный морфологический признак является категоризующим для любого языка, в котором он имеется. Так, в чешском языке слово жизнь мужского рода, в немецком смерть – женского, в арабском собака, смерть, любовь – мужского.

Интересен факт родовой асимметрии. Так, в русском языке в большинстве случаев нет семантической корреляции между названиями лиц мужского и женского рода по профессии. Ср: повар / повариха, врач/ врачиха и др. Существительные женского рода в этих парах характеризуются стилевой маркированностью. Этот факт может быть объяснен культурными установками, связанными с ограниченным участием женщины в общественной жизни и господствовавшими долгое время.

С. А. Кошарная указывает на лингвокультурные причины грамматического выделения группы существительных на -мя [Кошарная, 2002, 204]. Эти существительные формируют своеобразный текст, кодирующий человеческие ценности.

Зарождение человека – бремя.

Рождение человека, его узнавание – знамя.

Обретение души – пламя.

Именование его как обретение человеческой сущности – имя.

Вскармливание человека – вымя.

Обретение разума – темя.

Продолжение рода – семя.

Формирование рода – племя.

Жизнь человека – время.

Жизнь рода, его движение во времени – стремя.

Лингвокультурная специфика русского местоимения состоит в регулярном использовании неопределенных местоимений: кто-то, что-то, кое у кого, один и др., что отражает склонность русского сознания к неопределенности. В русской речи часто опускается местоимение, обозначающее принадлежность. Он надел шляпу, а не Он надел свою шляпу. Эта черта подчеркивает индифферентность русского сознания к собственности, склонность к коллективизму.

Для русской лингвокультуры большую значимость имеют местоимения мы, наш, которые репрезентируют представления об общности лиц, объединяемых по какому-либо признаку. Данные местоимения соотносятся с ментальной оппозицией «свой/чужой» и выражают положительные коннотации. Эти представления имеют архетипическую основу. Ю. С. Степанов отмечал: «Мир в древнейших культурах индоевропейцев – это то место, где живут люди “моего племени”, “моего рода”, “мы”, место, хорошо обжитое, хорошо устроенное, где господствует “порядок”, “согласие между людьми”, “закон”; оно отделяется от того, что вне его, от других мест, вообще – от другого пространства» [Степанов, 2001, 86–87].

В финском языке не дифференцируются по роду местоимения 3-го лица, что, безусловно, говорит о гендерной недифференцированности.

Существует мнение, что артикль связан с категорией собственности, приватности, персональности. Как известно, эта ментальная сущность малопродуктивна в русской лингвокультуре, что объясняет отсутствие данной части речи в русской грамматике.

Русской лингвокультуре присуща категория безличности. Это объясняется свойственной русскому менталитету иррациональностью и неагентивностью (А. Вежбицкая), неконтролируемостью, отсутствием ответственности за происходящее действие. Русские не признают логического объяснения жизни, на явления природы смотрят как на непостижимые
и непредсказуемые, считают, что человеку не подвластна его собственная жизнь, что способность контролировать жизненные события ограничена. Эта ментальная категория находит свое выражение безличными глаголами и словами состояния: ему было холодно, живу дурно, мне живется очень плохо, его переехало трамваем, его убило молнией. Данные словоформы подчеркивают фатальность, стихийность действия, смиренность.

Грамматическая категория времени отражает представления о цикличности или линейности данного феномена. Д. С. Лихачев отмечал: «Обычные представления о будущем связывают его с тем, что находится впереди (ср.: у него еще целая жизнь впереди или: наше будущее впереди). Обычные же представления о прошлом связываются с представлениями о том, что находится сзади (ср.: все страхи у него позади или: у него за плечами годы упорного труда). Настоящее, с точки зрения обычных представлений Нового времени, находится между прошлым и будущим.

Иными были временны́е представления в Древней Руси. Прошлое в X–XIII вв. (а частично и позднее, точные хронологические пределы установить вряд ли возможно) ассоциировалось прежде всего с тем, что впереди. «“Передний” означало “прежний, прошлый”; ср.: “Тое же зимы даша Изяславу Туров и Пинеск к Меньску, то бо бяшеть его осталося, передьние волости его” (Лавр. лет., под 1132 г.); или: “Како уставили переднии князи, тако платите дань” (Новг. I лет., под 1229 г.); или: “Прародители его по изначяльству были в приятельстве и в любви с передними римскими цари, которые Рим отдали папе” (“Памятн. дипл. снош. России с держ. иностр.”, т. I., СПб., 1851, с. 17, под 1489 г.); или: “Ино то царь брат наш делаешь гораздо, что на своей правде крепко стоишь и нашу переднюю дружбу
к себе помятуешь” (“Памятн. дипл. снош. Моск. государства с Крымом и Ногаями и Турциею”, т. II, СПб., 1895, с. 255, под 1516 г.). Так же точно одно из значений слова “переди” было “прежде, раньше”; ср.: “Томь же лете и Ладога погоре, переди Новагорода” (Новг. I лет., под 1194 г.); или:
“О нем же переде сказахом” (Ипат. лет., под 1283 г.). С теми же представлениями о прошлом как о находящемся впереди какого-то определенного временно́го ряда связано и одно из значений слова “первый” (ср. хотя бы
в “Слове о полку Игореве”: “първых временъ усобицѣ”; “О, стонати Руской земли, помянувше пръвую годину и пръвыхъ князей!”). Этимологические остатки этих древних представлений сохраняются отчасти и поныне (в слове “прежде” и др.), но как конкретные представления о прошлом они в новое время отсутствуют» [1984, 255]. В этом аспекте древнерусскому пониманию времени близко китайское, при котором прошлое находится впереди, а будущее вообще уходит из поля зрения.

Линейная презентация времени отражает научный взгляд на мир


в сравнении с выражением времени лексическими средствами.

П
'


редлоги отражают национальные представления о времени и пространстве. Например, в немецком языке указание на временные границы, которые имеют свое начало в прошлом, передаются предлогом seit,
а  в будущем – предлогом ав. В русском языке эти отношения не дифференцируются и передаются одним предлогом – с, что свидетельствует о неактуальности для русской лингвокультурной общности этого временнóго параметра.

Существует мнение, что формирование троичных грамматических категорий: прошедшее – настоящее – будущее; первое – второе – третье лицо; и др. – так или иначе связано с формированием нового представления


о пространстве как трехмерной сфере, понимание триединства бо­жественной силы [Кошарная: 2002, 62].

Литература

1. Кошарная, С. А. Миф и язык: Опыт лингвокультурологической реконструкции русской мифологической картины мира / С. А. Кошарная. – Белгород: Изд-во Белгород. гос. ун-та, 2002.

2. Лихачев, Д. С. «Слово о полку Игореве» и культура его времени: Моногр. / Д. С. Лихачев. – 2-е изд., доп. – Л.:Худож. лит., 1984.

3. Радбиль, Т. Б. Основы изучения языкового менталитета / Т. Б. Радбиль. – М.: Флинта; Наука, 2010.

4. Степанов, Ю. С. Константы. Словарь русской культуры: Опыт исследования / Ю. С. Степанов. – М.: Академ. проект, 2001.

5. Bernstein, B. Social class, language and socialization / B. Bernstein;


Ed. S. Voscovici // Psychosociology of language. – Chicago: Markham Publishing Co, 1972.

С. И. Романов,



аспирант Тульского государственного педагогического университета им. Л. Н. Толстого, Россия

romanoff71@yandex.ru
КУЛЬТУРНАЯ ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ ЭВФЕМИЗАЦИИ
РУССКОЙ РЕЧИ

Эвфемизм, язык, культура
В статье рассмотрены лингвокультурные причины эвфемизации речи.
В конце XX века началось активное развитие науки, которая изучает язык как феномен культуры,– лингвокультурология. Это определенное видение мира сквозь призму национального языка. В рамках этой науки язык выступает не только как орудие культуры, но и как выразитель особой ментальности. Язык и культура находятся в диалоге, во взаимодействии. Язык способен отражать культурно-национальную ментальность его носителей.

Влияние культуры народа на характер нормативно-стилистического уклада языка носит более опосредованный, но и более глубокий характер, чем влияние культуры на словарь. Воздействие культуры на язык проявляется


в своеобразии самого процесса общения в разных культурах, что сказывается в некоторых особенностях лексики и грамматики, а также в особенностях нормативно-стилистического уклада языка. В каждой культуре поведение людей регулируется сложившимися представлениями о том, что человеку полагается делать в типичных ситуациях: как ведет себя пешеход, пассажир, врач, пациент, гость, хозяин, продавец, покупатель, официант, клиент.

Таким образом, национально-культурная специфика речевого поведения выражается в том, что стилистические средства, имеющие «одноименную» стилистическую маркированность (отмеченность), в разных культурах могут быть связаны с нетождественными коммуникативными ситуа-циями, с различными стереотипами поведения. Национальное своеобразие речевого поведения может затрагивать не только стилистику, но и некоторые более глубокие области языка – его грамматику и высокочастотную лексику.

Основания для выделения эвфемизмов имеют прямое отношение
и к образу мира, и к языковой картине мира (в том числе – ее системности), и к личностному опыту носителя языка. Мы полагаем, что в отличие от обычной лексики эвфемизмы чрезвычайно чувствительны к общественным оценкам тех или иных явлений. С этим связана историческая изменчивость статуса эвфемизма в языке и речи: то, что представляется удачным эвфемистическим наименованием одному поколению, в следующем поколении может расцениваться как несомненная и недопустимая грубость, требующая эвфемистической замены [Москвин, 1999, 30]. Эвфемизмы в лексиконе человека динамичны, их «поведение» определяется свойствами того фрагмента образа мира индивида, «ключом» к которому они являются. Таким образом, с развитием общества расширяется
и референтная область эвфемизации.

Е. П. Сеничкина придерживается широкого подхода к пониманию


эвфемизмов, разделяя точку зрения А. А. Реформатского, Л. П. Крысина
и других ученых и полагая, что эвфемизмы свойственны не только нейтральному, но и другим стилям русского языка. Для процесса эвфемизации существенны следующие аспекты:

1) оценка говорящим предмета речи как такового, прямое обозначение которого может быть квалифицировано – в данной социальной среде или конкретным адресатом – как грубость, резкость, неприличие и т. п.; по всей видимости, лишь определенные объекты, реалии, сферы человеческой деятельности и человеческих отношений могут вызывать подобную оценку – другие


с этой точки зрения «нейтральны»; поэтому эвфемизации подвергается не всякая речь, а речь, связанная с определенными темами и сферами деятельности;

2) подбор говорящим таких обозначений, которые не просто смягчают те или иные кажущиеся грубыми слова и выражения, а маскируют, вуалируют суть явления; это особенно ясно видно на примере семантически расплывчатых медицинских терминов типа «новообразование» вместо пугающего «опухоль» или иноязычных – потому не всем понятных – терминов типа «педикулез» вместо «вшивость», а также в использовании слов с «диффузной» семантикой: известный, определенный, надлежащий, специальный и т. п.;

3) социальная обусловленность представления о том, что может быть эвфемизмом: то, что в одной среде расценивается как эвфемизм, в другой может получать иные оценки [Ковшова, 2007, 25].

Традиционное понимание предполагает использование эвфемизмов


в связи с нормами вежливости, этикетом. Эвфемизмы, к которым уже привыкли в языке, можно рассматривать в качестве стертых, так как они синонимичны замещаемому выражению и отличаются от него только по параметру норма/отступление от нормы (в положении, Всевышний, в почтенном возрасте, летальный исход, позаимствовать, под градусом, навеселе). Однако современное состояние социума и культуры свидетельствует
о формировании нового основания эвфемистических замен, которые уже не ограничиваются соблюдением эстетического характера языка. Явление эвфемии пронизывает все аспекты существования социума и культуры, что приводит к формированию фактически нового языка. Подтверждением может быть появление языка политкорректности и толерантности, доходящих иногда до абсурда в камуфлировании действительности (либерализация цен – повышение, личная нескромность – коррупция, товары повышенного спроса – дефицит, спецпереселенцы – сосланные). Воздействие идеологии на естественное состояние языка оказывает влияние на распространение нормы. В современном языке эвфемистические наименования обусловлены не столько стилистическо-прагматическими требованиями, сколько требованиями психологического плана.

Следовательно, эвфемия представляет собой комплексный лингвокультурный феномен, ввиду того что само появление и функционирование эвфемизмов в речи обусловлено факторами как социолингвистическими, так и психолингвистическими.

Мы можем утверждать, что явление эвфемии является многогранным и требует рассмотрения с различных позиций, чем и обусловлено описание его социолингвистических и собственно лингвистических аспектов. Лингвокультурологический аспект эвфемии тесно связан с так называемой магической функцией языка, которая явно доминирует над семантической.
В быту мы часто пользуемся эвфемизмами, так как первичные наименования иногда считаются неуместными: беременная – в интересном положении, ждет ребенка; пьяный – нетрезвый.

Рассмотрим одну из классификаций эвфемизмов, которая открывает общую причину эвфемизации речи – стремление избегать конфликтности общения.

А. С. Куркиев выделяет пять групп эвфемизмов, классифицируя их по порождающим мотивам:

1) возникшие на основе суеверий (болеть – нездоров, хворает);

2) возникшие из чувства страха и неудовольствия (убить – прибить, ухлопать, укокошить);

3) возникшие на основе сочувствия и жалости (больной – не все дома);

4) порождаемые стыдливостью (незаконнорожденный – байстрюк, сколотыш);

5) порождаемые вежливостью (старый – в летах, преклонный возраст) [Куркиев, 1977, 81].

По мнению некоторых ученых, через эвфемизацию можно проанализировать особенности менталитетов народов разных культур. Так, С. П. Корнейчук отмечает, что эвфемизмы «являются тем самым языковым феноменом, который поможет судить о характере народа, так как именно данный пласт лексики четко реагирует на то «приятное» и «неприятное», которое имеет место в данном социуме, пытаясь «смягчить ситуацию» [там же, 42].

Так, в языке СМИ, начиная с 1990-х годов, стало употребляться метафорическое выражение «этническая чистка», которое означает уничтожение в том или ином районе лиц, не принадлежащих к господствующей


в этом районе нации.

Безусловно, из-за частоты использования выражения «этническая чистка» в языке СМИ большинство носителей языка понимают, что оно на самом деле означает. Тем не менее, воздействие нейтрального, даже бытового слова «чистка» на психику реципиента в любом случае будет не таким сильным, как воздействие эмоционально окрашенных слов «убийство» или «уничтожение». «Россия осудила точно так же, как этнические чистки, направленные против самих сербов» (После Цхинвала: интересы и ценности // Профиль. № 33. 2008. 8 сент.). «Мне пообещали намазать лоб зеленкой, меня в тот момент это не испугало: я не знал, что лоб зеленкой мажут перед расстрелом, чтобы удобнее было стрелять» (Из интервью с А. Тихоновым // Аргументы и факты. 2002. № 11).

Данный пример показывает, что отсутствие фоновых экстралингвистических знаний реципиента позволяет метонимическому выражению «намазать лоб зеленкой» полностью замаскировать свой денотат, превратить угрозу смертной казни в простое предупреждение.

Рассмотрим в качестве примера широко распространенный эвфемизм «обезвредить» в значении «убить». В этом случае для обозначения отрицательного денотата используется слово, вызывающее дополнительные ассоциации с чем-то положительным.

Например, Ю. С. Баскова анализирует широко распространенный
в языке СМИ эвфемизм «обезвредить» в значении «убить» и отмечает, что для обозначения отрицательного денотата эксплуатируются дополнительные ассоциации с чем-то положительным. Возникновению данных ассоциаций способствует внутренняя форма слова: обезвредить – сделать безвредным, т. е. не причиняющим вреда. Используя эвфемизм «обезвредить», говорящий формально подразумевает такое действие, которое помогло избежать вреда (ущерба, порчи) и, следовательно, должно быть положительно воспринято адресатом. Несмотря на всю очевидность табуируемого денотата («убить»), эвфемизм «обезвредить» обладает устойчивой положительной коннотацией за счет возникающих ассоциаций
с чем-то полезным, остановившим вред [Ковшова, 2007, 30]. Действительно, о многих эвфемизмах в политическом дискурсе следует говорить как
о словах с высоким семантическим, оценочным потенциалом, способным манипулировать сознанием человека.

Лингвокультурологический подход, опирающийся на сопоставительный метод исследования, позволяет поставить вопрос о национально-культурной специфике эвфемии в различных языках. Последний аспект представляет особый интерес для настоящего исследования. Изучение национального своеобразия языковой картины мира и речевого поведения носителей различных языков является актуальной задачей современного языкознания.


Литература

1. Ковшова, M. Л. Семантика и прагматика эвфемизмов: Краткий тематический словарь современных русских эвфемизмов / М. Л. Ковшова. – М., 2007.

2. Корнейчук, С. П. Эвфемизмы и национальный менталитет / С. П. Корнейчук // Стилистика и культура речи. – Пятигорск, 2002.

3. Куркиев, А. С. О классификации эвфемистических названий в русском языке / А. С. Куркиев. – Грозный, 1977.

4. Крысин, Л. П. Эвфемизмы в современной русской речи / Л. П. Крысин. – М., 2000.

5. Москвин, В. П. Эвфемизмы в лексической системе современного русского языка / В. П. Москвин. – Волгоград, 1999.

6. Сеничкина, Е. П. Эвфемизмы русского языка: спецкурс / Е. П. Сеничкина. – М., 2006.

7. Токарев, Г. В. Лингвокультурология: Учеб. пособие / Г. В. Токарев. – Тула, 2009.

8. Токарев, Г. В. Концепт как объект лингвокультурологии / Г. В. Токарев. – Волгоград, 2003.

Л. Т. Рузиева,



доцент Таджикского национального университета, Таджикистан

akila.ru@mail.ru
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

  • Развитие эпических жанров.
  • Культурная маркированность морфологических явлений русского языка
  • КУЛЬТУРНАЯ ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ ЭВФЕМИЗАЦИИ РУССКОЙ РЕЧИ