Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Санди саба газетная история




страница1/4
Дата27.01.2017
Размер0.69 Mb.
  1   2   3   4




Санди САБА

Газетная история

Почти фантастическая повесть эпохи Застоя

1

История эта может показаться вам совершенно неправдоподобной, достойной фантастического сборника. Однако она произошла наяву – ровно двадцать лет тому назад – знойным летом 1982 года. Старого доброго застойного года, когда цены были низкими, а прилавки пустыми, когда повсюду царствовали парткомы и анекдоты об этих парткомах, а самиздат и «Голос Амери­ки» считались ужасными монстрами западного империализма.

Историю эту поведал мне один из участников тех необычайных событий. Но имя по его же просьбе я раскрыть не могу – дал слово. Одно скажу – имя это вы все прекрасно знаете, оно у всех на слуху. Поэтому предупреждаю сразу: все события, описанные в этой повести, подлинные, а вот имена и фамилии участников тех событий, во избе­жание неприятностей как для них, так и для автора данных строк, из­менены.

Сначала и я не поверил в истинность произошедшего тем далеким летом, но вдруг увидел один засекреченный документ – настоящие имена, точные даты... А каким образом этот секретный документ попал в мои руки, не скажу.

Но самое поразительное то, что произошла эта удивительная исто­рия – да, да – в нашем городе... Название его я скрывать не буду – за­чем таить секрет Полишинеля? Произошла эта история в Инсарске.

Для тех, кто не был в нашем городе, скажу: Инсарск – это один из тех небольших провинциальных городков, справедливо полагающих, что они не последние на балу в свите королевы-Москвы.

Город, похвалюсь, славный своей могучей электротехнической промышленностью. «Каждая третья лампочка в мире – наша!» – гордо восклицают до сих пор инсарцы, а злые языки добавляют: «Перегорев­шая!» Горды инсарцы и тем, что здесь несколько ночей давил клопов в местной гостинице сам Иван Сергеевич Тургенев, застрявший в го­роде из-за распутицы. «Притом оставил самые теплые воспомина­ния», – вздымали высоко вверх грудь патриоты, а все те же непатрио­тические злые языки как бы ненароком добавляли: «В нецен­зурной форме». И Инсаров – персонаж одного из самых известных романов писателя – возник благодаря нашему городу. Разумеется, не сам герой, а его звучная и гордая фамилия. Гостиницу меж тем в нача­ле 30-х годов снесли, но инсарцы гордились тем самым местом, где она раньше стояла. Впрочем, старожилы до сей поры спорят, где она стояла, поэтому горожане с полным правом могли гордиться несколь­кими местами, расположенными в противоположных частях города.

Восторгались инсарцы и землячеством с видным сыном земли инсарской известным художником Ленинградовым-Петербуржским (для справедливости надо заметить, что вторая часть псевдонима появилась у видного сына нашей земли вместе с переименованием Ленинграда, а до этого он был просто Ленинградовым). «Славного художника из пле­яды великих воспитал город!» – задирали носы курносые патриоты. А непатриоты тоскливо напоминали: «Где бы был ваш гений, если бы в трехмесячном возрасте его не увезли в Ленинград – так бы и остался Малейкиным!»

Для бескультурных непатриотов напомню о нескольких шедеврах этого маститого мастера: «Брежнев и Кастро в сосновом бору», «Маль­чик с апельсином», а из последних работ «Иисус Христос в Гефсиманском саду», которую, впрочем, он переделал из «Ленина в Разливе» и которая одно время носила название то ли «Горбачев в Форосе», то ли «Ельцин в Барвихе» – точно не помню, но одно из двух – это наверняка.

Был в Инсарске и свой очаг культуры – педагогический институт, почему-то называвшийся первым, хотя никакого второго института в городе не было, – ПИПИ (то бишь – Первый Инсарский Педагогический Институт). И если великовозрастный недотепа ныл: «Хочу ПИПИ», это значило, что ему приспичило получить диплом, который в те времена освобождал студентов от их патриотического долга.

Впрочем, был в городе и свой драматический театр, и своя опера, и даже свой цирк. Вернее, здание цирка, в котором выступали гастро­лирующие циркачи. Хотя зачем это я вам рассказываю – любознатель­ные читатели все это и массу других интересных подробностей могут узнать из обыкновенного туристического справочника «Инсарск», 1981 года выпуска.

2

Однако хватит присказок – пора наконец и сказку нашу достовер­ную сказывать.

Был в Инсарске, как и во всех приличных городах, свой печатный орган – газета «Инсарская прав­да», основанная еще в незабываемом 19-м.

Ответсеком – ответственным секре­тарем (не путать с генеральным!) – в этой газете работал один из главных героев нашей повести Николай Лыкин. Причем не первый год.

«Нет, нет и нет у нас в Союзе грамотных людей. Конечно, Ксана – редакторская любовница, его очередная блажь. Но спускать с рук такие опечатки?! Вместо КРС – крупно-рогатый скот – написать «крыс»: «Колхозы Шарашкинского района перевыполнили поставку шкур крыс государству». Что, наши советские колхозы крыс разво­дят? А чего только стоят силикатный шифер и волновой цемент! Филолух!» – и слава КПСС, что у Коли привычка просматривать тексты за корректорами. А то в прошлый раз он страшно устал и махнул рукой: одну статью не прочитаю – ничего не случится. И что же – закон подлости – случилось! В небольшом фельетоне, повествующем о бес­хозяйственности в одном из колхозов области, вышел такой абзац: «Председатель колхоза «Путь к коммунизму» товарищ Плюгавенько крайне безответственно относится к своим обязанностям – мало того, что колхоз один из отстающих. В селах непролазная грязь, повсюду неубранные кучи мусора. А у сельсовета прямо под окнами БЕЖАЛА дохлая лошадь...» Впаяли ему тогда выговор с лишением премии, а этой Ксаночке хоть бы хны – последнее китайское предупреждение. Долго потом вся редакция потешалась:

– Вот какие разгильдяи в наших колхозах. Даже дохлая лошадь от их безобразий побежала!

И это газета обкома партии!

Сам редактор – Олег Николаевич Марковин – ему всегда гово­рил: «Коля, газета – это источник знаний. Ей верят, и если мы напи­сали, что мертвая лошадь бежала, а не лежала, то читатель и будет убежден, что так оно и было». Ну, для Марковина газета только сту­пенька, плацдарм для прыжка в обком, а для него, Коли Лыкина, га­зета – это вся жизнь. Почти двадцать лет без малого он в «Инсарской правде», из них десять – ответсек.

Коля еле-еле передвигал ноги – за день так намотался – все на нервах. В последний момент прислали доклад Брежнева – пришлось все материалы, которые были на первой и второй полосах, убирать. Готовые материалы... Зашел в подъезд, взял из почтового ящика утренний номер «Инсарской правды» – для него вчерашний и многажды прочитанный. «Меня нет – некому и газету взять», – прозудел он про себя. Редактор Марковин в свое время в обязательном порядке заста­вил весь коллектив подписаться на свое издание. Хотя на следующий день эти газеты валялись по всей редакции никому не нужными пачками.

Николай открыл дверь – жена, как всегда, даже не удосужится встретить. Заперлась в ванной – стирка, видите ли. Нашла отговорку. Младший сын спрятался в своей комнате – вот оболтус – притащил откуда-то этого полузапрещенного хрипуна Высоцкого. Уроки бы луч­ше учил – образ партии в романе Фадеева «Молодая гвардия». Троеч­ник! Коля со злостью швырнул газету на стол, глаза бы его ее не видели. И так за целый день от нее уже в глазах рябит. Если бы не телепро­грамма – давно бы в туалетную бумагу превратил.

Включил телевизор. «О Господи! Как он надоел – кто бы только знал!» Диктор Кириллов нудно и долго зачитывал Продовольственную программу, благо еще не сам Брежнев причмокивает. Выключил. Взял в руки вчерашний «Советский спорт». В принципе, из всех печатных изданий Николай уважал только «Советский спорт». Жена читала «Ра­ботницу» и «Крестьянку», сыновья в свое время любили «Мурзилку». В добровольно-принудительном порядке приходилось выписывать еще и просто «Правду». Но она на пару с «Инсарской» шла в макулатуру. И то польза – Борис, младший Колин сын, исправно выводил свой класс в победители по сдаче этой самой макулатуры. «С помощью «Правды» можно многого добиться», – шутил Николай Лыкин. Стар­ший Колин сын Михаил читал исключительно «Футбол-Хоккей», но его, как назло, выписать было невозможно, а в газетных киосках быстро расхватывали..

Но только Николай взял в руки любимую газету, как ввалилась вся растрепанная и мокрая от стирки жена Ирина. Интересный, кста­ти, факт, везет ему на Ирин: мать – Ирина, жена – Ирка, любовни­ца – и та Иринушка. Одно хорошо – не спутаешься.

– Есть будешь? – какой противный у нее голос!

– Что же я – святой, по-твоему? – этот голос Николаю за двадцать с хвостиком лет до того осточертел, что он готов был иногда на стенку от него лезть. И как он умудрился жениться на этой дуре? Дура дурой ведь. Книг, кроме паршивых детективов, не читает, между ними нет ничего об­щего, кроме бытовых проблем и супружеского долга. Если по правде сказать, Коля женился на ней исключительно из-за своей честности. Хотя это она, зараза, его подставила – уперлась: не буду делать аборт и точка, а сроки-то еще не прошли. Правда, готовит отлично. Хоть ка­кое-то положительное белое пятно... Вот Иринушка – это совсем другое дело, не то что Ирка. Это настоящая женщина. И поговоришь с ней – о Рейгане, о «Динамо» киевском, анекдот про Брежнева прошепчешь, да и в постели не бревно, этой же вечно нельзя. Эх, если бы... взял и ушел. И пусть все горит синим пламенем.

Сын врубил на полную катушку Пугачиху с ее надоевшим «Звезд­ным летом». Ладно, это еще свое, советское, а то в прошлый раз врубил эту, как ее, «Бони-М» – «Ни бо, ни эм». И что за песни пошли: ни мело­дии, ни текста, вот в свое время были песни. Хоть бы книжку в руки взял. Вон его сверстник-сосед Вовка Шуман запоем книжки читает. И где только их достает? В книжных магазинах – одни классики мараз­ма-ленинизма и их продолжатели.

– Да сделай наконец потише! – не выдержал Николай, заорав на сына, и поплелся на кухню, как на казнь. Да, Иринушка – не Ирка. Ирка вон как растолстела и подурнела. Дура – и подурнела?! А Иринушка за собой следит. Но ей с родственниками повезло: брат, главный инженер электролампового завода, недавно ей из Франции такой космети­ки привез – от Диора какого-то. Это не то что «Красная Москва». А Ирка...

Хоть бы одно ласковое слово – все сопом или криком. Ей бы Ге­расима в мужья, того, дружка Муму. Вот – два сапога пара. И тот бы, наверное, не выдержал – утопился бы вместе с Муму.

– Пап, а что это – в газете ошибка? – на кухню прибежал сын с «Инсарской правдой» в руках.

У Николая внутри все похолодело – где? Опять эта Ксана-Оксана? Он что – корректор – почему он должен отчитывать полосы за кор­ректором? Главное, не на первой бы полосе и не в докладе Леонида Ильича.

– Что за ошибка?



3

Ксану-Оксану Дятлову в редакции не любили. Последний человек в коллективе – корректор, – а воображает о себе невесть что. Та тоже не пылала ни к кому, кроме шефа, любовью и нежностью. «Корректи­ровщица», – презрительно шептались за ее спиной. Это прозвище за­крепилось за ней сразу – с первого дня работы. Когда она пришла устраиваться в газету, то сказанула такую фразу:

– Вам корректировщики требуются?

Замглавного Былинкин вначале даже не понял, о чем идет речь. Он, бывший военный, первым делом подумал об армейском термине и долго не мог сообразить, что эта девица-красавица имеет в виду. Оказалось, должность корректора. Ее бы не приняли, если бы главному не понравились ноги. И все остальное. Корректор из нее, к вящему неудовольствию ответсека, подчищавшего за ней многие ляпы, получился неважный. Но благодаря стараниям и усердию в другой области корректировки, как шутили сами газетчики, ей удалось-таки закрепиться в штате.

Хотя была еще одна причина, позволявшая ей относительно безболезненно переносить все газетные неприятности. Она была сексотом. Секретным сотрудником компетентных органов. Правда, Ксане-Оксане неприятно было вспоминать день вербовки. И не из-за самой вербовки, а из-за страшной винно-водочной передозировки. Никогда – ни до, ни после она так не напивалась. Оксана совершенно не помнила, как выглядел тот тип. Похмелье было дикое, она даже забыла, как оказалась с ним в одной постели. Она помнила только его слова: «Журналистика – это передовая идеологической...» борьбы, войны, а может, фронта? Какой черт теперь разберет. Однако она и не очень-то страдала, если б не похмелье. Даже наоборот – в какой-то степени была горда, что хоть каким-то боком, – а вербовщик лежал как раз под боком – имеет отношение к бойцам невидимого фронта. Им там – на передовой, в Америках и Англиях – ох, как несладко. А она, Оксана Дятлова, труженица невидимого тыла. Она с детства любила «Подвиг разведчика», «Щит и меч», ну и, конечно, недавние «Мгновения» с артистом Штирлицем в главной роли. Чекист просил докладывать о настроениях простых и непростых журналистов: «Ты – обычный сотрудник, они от тебя своих настроений скрывать не станут». Она сначала не могла понять: и зачем им мысли Марковина – он что, шпион что ли? «Все может быть», – посерьезнел компетентный орган в лице вербовщика.

Но ничего, решила она, еще чуть-чуть и буду проситься на передовую – в Америку, или на худой конец – в какую-нибудь эфэргу. Или сбегу, как мальчишки сороковых. Обидно было только, что этот тип поймал ее на интимных связях с редактором обкомовской газеты. А сам-то какие связи всю ночь устанавливал? Ксана-Оксана согласилась бы работать и без этого шантажа. Но что интересно – после ее согласия никто больше не надоедал нравоучениями и даже угрозами из-за ее отношений с шефом. Теперь – всем до лампочки ее дела.

И вот сейчас она находится в кабинете Олега Николаевича Марковина, а он, Олег Николаевич, обнимает ее своими огромными ручищами, и она не сказала бы, что это ей было неприятно.

– Что же ты, Ксана-Оксана, в этом номере опять кучу ошибок насеяла? Ответсек опять сердился – мол, сколько опечаток за тобой исправил, – надул важно губы Марковин. Но он отнюдь не ругал свою подчиненную – наоборот – говоря эти слова, он корректировал положение своих рук на задней части тела корректировщицы. У редактора поблескивали от влаги губы, а на их краешках выступила слюна. У него всегда влажнели губы и выступала слюна, когда он видел красивую женщину. А когда он видел красивую женщину, то, как и собака Павлова, не мог никак совладать со своими условными рефлексами. Единственное, вернее, единственная, кто мог совладать с его условными рефлексами, была его жена Алевтина. Но к счастью для главвреда жена работала в совер­шенно другой организации – директором продбазы – и не могла посто­янно контролировать мужнин темперамент.

Впрочем, она догадывалась о его шалостях, время от времени уст­раивая грандиозные скандалы и жалуясь парторгу газеты Озоровскому. Но, как вы уже знаете, Ксана Дятлова имела, как бы сейчас сказали, «прочную крышу», и поэтому у Алевтины было мало шансов урезо­нить мужа. Так и пришлось смириться.

Только было Марковин скорректировал правильно руки, как заз­вонил телефон. Если бы простой – Олег Николаевич и не подошел бы к нему, но звонил «горячий» телефон. Так называл редактор телефон связи с партийным начальством, по которому получал «ЦУ» и который ни в коем случае нельзя было игнорировать.

Плюнуть бы на все – ну его к лешему, – но вдруг что-нибудь срочное? Пришлось Ксане-Оксане слезть с колен. Звонил Пальцын.

– Сам! – важно протянул главвред. Любовница притихла.



4

Да, это был сам товарищ Пальцын, первый секретарь Инсарского обкома партии. К слову, он был одним из самых молодых первых сек­ретарей – ему было всего сорок пять.

За день он чертовски намотался. Утром принимал депутацию польских рабочих («Забастовщики проклятые!»). Потом почти целый день проторчал на строительстве алюминиевого завода в Посопске (это небольшой город в 50 километрах от Инсарска). В довершение всего произошла серьезная авария на ТЭЦ-3, чуть весь Инсарск без света не остался.

Надо позвонить Маше, как там внучка Леночка. Вот дочь у него – Мария – двадцать лет, а уже замуж выпорхнула. Нет, чтобы подождать, институт закончить. Хотя он сам в свое время в девятнад­цать «окольцевался». Только вот свекровь, неплохая вроде женщина, но упрямства не занимать: уперлась и с сизифовым терпением стала настаивать, чтобы Леночку окрестили, а то, видите ли, не по-людски. И как Павел Владимирович ни убеждал: я – коммунист, я – первое лицо в области, на меня люди смотрят, – бесполезно. Наивная женщи­на, а Марии как дочери нет бы его поддержать, так она за свекровью запопугайничала. И вот не понимают люди, что накапает кто-нибудь в ЦК и за такую вроде бы малость можно и кресла лишиться. Как поле­тел в свое время из парторгов электролампового завода его знакомый Георгий Трутнев. Правда, он сына крестил. Пришлось взять инициа­тиву в свои руки – и крестили малышку в Старом Городище в забытой всеми церквушке в двухстах километрах от Инсарска.

Болела голова и о первом секретаре комсомола. Фокина забирают в Москву. Кем бы его заменить? Если только Хамелеоновым Валеркой. Вроде способный парень, энергичный. Таких бы в ЦК, а то засело там старье, песок аж сыплется. Они в ЦК совсем, что ли, свихнулись: ну стыдно же держать в руководителях государства абсолютную развалю­ху. Что: нельзя помоложе выбрать – того же Романова или Горбачева Мишу. А что, чем он плох? Его Ставропольский обком не из худших.

Пальцын вытянул ноги и закурил. Пока жены нет, а то она терпеть не может табачного дыма... Да, за всей этой суетой чуть не забыл – обещал в обкомовскую газету передовицу сочинить. В принципе, статья была уже готова. Единственное, что осталось, – найти две соответствующие цитаты двух Ильичей – Ленина и Брежнева. Ну, этим пусть помощники займутся. Куда бы только эти цитаты втиснуть?

Пальцын поморщился, взял трубку телефона и позвонил главному редактору «Инсарской правды» Марковину:

– Олег Николаевич, не тиснешь во вторничный номер?



5

Старший сын Лыкиных Михаил провожал свою девушку – Людмилу – Милу Аистову до дома. В душе все прыгало и смеялось – сегодня Мила согласилась стать его женой. Его, Мишкиной, женой. Или он сошел с ума, или весь мир перевернулся. Мила – его жена! Кино какое-то, она сказала, что любит его. Нет, это что-то невероятное.

А родители даже и не догадывались о ее существовании. Он ведь не хотел раньше времени об этом говорить – боялся спугнуть свое сча­стье. Сегодня оно в руках, а завтра упорхнет и было таково. Кто знает, что нас ждет. Зачем тешить себя надеждами и строить иллюзии. А се­годня Людмилка – счастье его – согласилась стать его женой. Какая гарна дивчина, а обратила свое внимание именно на него, хотя парней возле увивалось немало. «Ты, – говорит, – добрый».

– Знаешь, ко мне сегодня цыганка приставала, все хотела погадать. За три рубля, – сообщил Миша своей невесте.

– Ну и что нагадала?

– Ничего, я послал ее и «к», и «в», и «на».

– И тебе неинтересно знать, что с тобой будет лет через десять-двадцать?

– А зачем? Если знаешь – неинтересно будет жить. Моя бабушка говорила: «Что будет – не исправишь». А то вон моей тете одна такая цыганка нагадала смерть от несчастного случая в 56 лет. Ей сейчас 54 и она со страхом ждет, что будет через два года.

– Бедная женщина. Это очень плохо – знать будущее и не уметь его предотвратить. Как в мифе об Эдипе. Ты суетишься, все делаешь, чтобы уйти от судьбы, но именно эта суета и приводит к напроро­ченному.

– Люди хотят знать только добрые вести. Несчастья никто не ждет. А так не бывает... Да и предсказания все эти только пугают. Чушь это все.

– Пушкину предсказали смерть от руки блондина в тридцать семь лет. А Дантес был блондин.

– Вольтеру тоже предсказали смерть в тридцать лет. Он писал потом, что посмел обмануть судьбу аж на тридцать с лишком лет...

– А все-таки интересно, – Милка закусила губу, – что нам дано и можно ли изменить эту данность?

– Знаешь, Мил, если человек в запое, то никакой цыганки не надо, чтобы узнать, что он вскоре получит белую горячку.

– Но человек может выйти из запоя – сила воли...

– Много ты видела таких людей? Может – да, но не выходит. Не у всех хватает силы воли, да и элементарного желания. Ему в запое приятнее и легче. На будущее почти никто не смотрит. Ведь для кого-то запой – деньги и достаток, для кого-то – бабы, для кого-то – власть, для кого-то – свобода...

– А ты в каком запое? – улыбнулась Мила, немного удивленная таким философствованием.

– В твоем, – Миша полуобнял свою девушку и при полном непротивлении поцеловал.

Счастливые часов не наблюдают – будущее для них ограничива­лось обыкновенным завтра. «До завтра еще дожить надо», – шутила Мила.

6

А отец Михаила Николай Лыкин в это время крепился из после­дних сил. Ирка опять достала. Ну, посудите сами: попросил ее как че­ловек человека раз в жизни пожарить картошку на сливочном масле. Ну, любит он сливочное масло, любит. И не выносит растительного. А Ирка, зараза, все ему на растительном жарит. Эх, бросил бы ее, как растительное масло, и ушел к Иринушке на сливочное.

– Ир, ну я же просил, – заныл было он.

– Ты говори это Пальцыну – он, небось, как царь живет. Который год город на талонах держит. Ты ведь не один в семье – у тебя два взрослых сына.

Что верно, то верно, талоны на масло – по 400 граммов на душу в месяц. А еще – талоны на мясо, на мучные и макаронные изделия, на винно-водочные, на кондитерские...

На растительном так на растительном. Ну и как доброму мужу любить после такого изуверского издевательства свою жену? Двадцать с небольшим лет Николай промаялся с этой... женой, с позволения сказать. И что дальше, что в будущем? Еще лет двадцать – до самой гробовой доски с ней маяться? Да, так оно и будет. Выбрал стежку-дорожку – иди до конца, от этого не уйдешь. С Иринушкой встречать­ся, как до 17-го года, на конспиративной квартире, все в тайне, в стра­хе, а вдруг кто узнает? Идиотизм. И газета эта – всю жизнь ей отдал и что, чего достиг? Ничего не было и ничего не будет. Ирка поди думает то же самое, мол, не прожила – промучилась с тобой. Ушла бы, да дети... Да и привыкла. Идиот Колька, но свой... Точно, так поди и думает. Ее устраивает такая жизнь, а его, Николая, устраивает? Как Ирка не ска­жет, чего еще ему не хватает? А чего-то не хватало, чего Николай сам понять не мог.

А тут еще сын пристал с этой опечаткой:

– Пап, в программе написано одно, а по телеку совсем другое.

– Газета тут ни при чем, это на телевидении что-нибудь напута­ли, – отмахнулся он. От души отлегло. Опять Брежнев речь зарядил на час-другой, вот программу и перекроили на ходу.

– Пап, тут написан фильм «Архипелаг ГУЛаг».

– Ну и... – отец вдруг ойкнул, осекся, ложка выпала из рук и грохнулась в сковородку так, что картошка разлетелась во все стороны. – Что?

– Вот, докфильм «Архипелаг ГУЛаг»...

Не забудьте, дорогие читатели, что на дворе стоял, лежал, бежал и прыгал 1982 год. Солженицын был под строжайшим запретом и любое упоминание о нем в неругательном ключе грозило большими неприят­ностями.

Отец вырвал у сына из рук газету и вперился в текст, как баран на новые ворота:

– Восемнадцать тридцать – худфильм «Бедные тоже смеются», девятнадцать пятнадцать – докфильм «Архипелаг ГУЛаг», двадцать ноль пять – «Поле чудес»... девятнадцать пятнадцать – докфильм «Архи...» Что за галиматья?

Николай в недоумении перевернул первую страницу, чтобы по­смотреть на дату. Вот Ксана-Оксана, вот растяпа, а он не усмотрел. Ну и ну. Еще и год в титуле перепутала – вместо 1982-го поставила... Нет, это не все... Но черт побери... Заголовок какой-то странный. В глазах Лыкина потемнело – газета называлась не «Инсарская правда», а «Инсарскiя вЂсти», причем «вЂсти» вообще пи­сались через «ять»!

Что за чушь! Коля хотел по привычке пробежать глазами передо­вицу и поперхнулся – крупный заголовок почти в полстраницы гла­сил: «Три трупа с перерезанными глотками на юго-западском мосту». И три восклицательных знака!!!

Николай тут же забыл про ужин и про то, что ужасно голоден: молнией промчался в свою комнату. Лихорадочно перевернул страни­цу, а там «Солженицын в нашем городе», а на третьей в аккурат над программой броская шапка «Интервью маньяка Чикатилкина. Экс­клюзив!»

Нет, здесь что-то не так. Это провокация. Этого не может быть. Это кто-то специально в подпольной типографии отпечатал и подсу­нул ему.

Последняя страница его добила: мало того, что в добрую четверть страницы была напечатана фотография абсолютно обнаженной девицы «Оленьки», так еще в соседствующем с ней разделе международной хроники Лыкин черным по белому прочитал заголовок «Визит прези­дента Украины в суверенный Узбекистан».

Внизу была еще статья о какой-то Чернобыльской АЭС. Но что там произошло, Лыкин читать был просто не в состоянии. Настолько был поражен всем прочитанным до этого. Остальные события буду­щего он воспринимал уже чисто автоматически.

В спортивной хронике уроженец Инсарска Валентин Крыжовни­ков исправно наколачивал голы в НХЛ, и газета очень этим гордилась, анонсируя интервью в следующем номере. В футбольной таблице выс­шей лиги Лыкин не увидел своего любимого киевского «Динамо». Да что киевского, там не было ни минского, ни тбилисского. Зато, из последних сил удивляясь, он обнаружил в турнирной таблице высшей лиги свою любимую инсарскую «Лампочку», не вылезавшую с последних мест второй лиги в 1982 году. Правда, она и в высшей тоже, мягко говоря, не блистала, опережая в таблице только неведомый «Паровоз-Газпром» из... Нижнего Новгоро­да! Не Горького!

«Все! Хватит, еще немного и я сойду с ума», – Коля засунул удиви­тельную газету в ящик стола. Он плохо соображал: это или сон, при этом кошмарный, или он действительно сошел с ума, причем еще на предыдущей остановке.

Он не слышал, как к нему в комнату вошел старший сын:

– Папа, я женюсь...

– Я уже ужинал, – ответил отец, пребывая в прострации и глядя сквозь сына на стену.


  1   2   3   4