Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


С. Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века




страница8/12
Дата21.07.2017
Размер3.58 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12
Я скоро ушел; но, не простившись, не скоро шел. К счастию, стеснение в груди облегчилось голосом каза­ка — призванный, поговорило нею в зале с четверть часа, простился и пошел, трепеща от радости. Не чудеса ли это? Я весьма желал бы, чтоб какой-нибудь философ, метафизик или психолог объяснил мне средства дейст­вия Варинькиных глаз на Мою душу- Признаюсь, я испугался бы возможности перестать любить ее, но желал бы любить поумнее...

Она воротила для того, чтоб поручить найти хорошее зеркальное стекло в Петровж, княгине Волконской (жена декабриста. — С.Ш.). При обещании нарисовать для нее вид Петровского острога, которым можно по­дарить в России одну из несчастных супруг или матерей, я увидел, что ей самой нужен этот рисунок, и потому едва ли получит его.

Ах! Как больно не исполнить ее желания- О, если б ты, бог Варинька, могла видеть борьбу моих чувств в сию минуту. Как поверить, но я завидую участи Муханова и охотно согласился бы на его место с одним условием — быть любимым Варинькою? Если она его любила, то, разумеется, странно; любить вполовину ей несвойственно; дважды же любить страстно, говорят, невозможно. Итак, я не буду Варинькой любим!

Есть случаи, в которых изящнейшие дары природы служат лишь к умножению наших бедствий: и я теперь не рад своей редкой памяти, хранящей против моей воли всякие пустяки из сочинений Байрона, например: «В своей первой страсти женщина любит своего воз­любленного, во всех других она любит только любовь»160 ; «Тот мало знает женщину, кто думает, что ее легкое сердце завоевывается вздохами. Не проявляйте слиш­ком много покорности, когда вы изображаете свою лю­бовь очаровавшей вас богине; вы убедитесь, что она отвергнет вашу страсть, несмотря на весь жар вашего красноречия. Благоразумнее всего даже скрывать свою нежность» 161 .

Если так, то что остается мне. Нет, не может быть так: это сказано насчет женщин обыкновенных; Варинь­ка не в числе их. Я не верю Байрону, а Байрон все-таки мучает.

Наступающая ночь едва ли даст мне отдохнуть. Я чувствую, что я малодушен, глуп, дурак; но как исп­равиться? И бедный Вертер (герой романа Гете. — С.Ш.) точно так же чувствовал свою слабость, а застрелился. Теперь вспомнилось, как я в детских летах, читая «Вертера», плакал. Я склонен к подобному концу. Варинька! Неужели ты погубишь меня? Увы, мой ангел, ты не знаешь, до какой степени обожает тебя несчастный.

Ромаша.

8-го. Воскресенье.

Какой счастливейший, пресладчайший вечер! Ничье, ничье перо не выразит моего восхищения. Целых 4 часа, от 7 до 11, почти беспрерывно смотрел на Варинь-ку, говорил с Варинькой. Я вне себя; слезы радости в глазах. Благодарю тебя, мой милый, мой прекрасный друг. Я когда-нибудь отважусь упасть к твоим ногам и расцеловать их. Какая непостижимая сила в твоих взорах! Отчего встреча с ними столь чудесно счастьетворна?.. Нет, не буду изъяснять: здесь, на земле, нет слов для райских радостей. Что-то влечет помолиться Богу, Богу небесному, и Вариньке, богу земному.

Сначала мы говорили в гостиной наедине, при одной Пате; потом за Сонюшкиным ужином, за общим столом, и, наконец, опять в гостиной при полном собрании. Меж тем как Александр Николаевич, играя в шахматы с бароном» вспоминал свои походы (во время наполео­новских войн. — С.Ш.), как Прасковья Михайловна с выразительнейшими лицеизменениями слушала о ми­нувших опасностях мужа, ею боготворимого, я после двух рюмок мадеры, средь пылу чувств, в первый раз сладострастно озирая все тело своего божка, мечтал о таинствах под кровами одежд... Впрочем, — чему конечно не всяк поверит — если б не было иной возмож­ности к соединению с Варинькою, то б, разумеется с ее согласия охотно подвергся бы несчастию Абеляра162 ...

К чему писать такие вздоры? Виноват. Прости, пор­тфель любезный о Вариньке священной. Я в горячке. Лягу спать поскорее, чтоб еще больше не провиниться. Прости163



10-го. Вторник.

В продолжение почти двух часов рисования Алек­сандр Николаевич, сидя с нами в гостиной, читал Quarante questions sur l’ame164 и забавлялся сыном, ко­торого Прасковья Михайловна то и дело приносила к нему и которого можно назвать источником счастья в несчастии. Какой урок для меня, осмеивавшего все эти изящнейшие способности души именем мещанских чувств.

Мой друг Варинька мучится головною болью; иначе и сей день был бы красный денек. Несмотря на болезнь, явилась к столу, одетою очень хорошо, раза четыре дарила удовольствием налить ей пить. Насыщаясь неж­нейшими, сладостнейшими удовольствиями, одобряе­мыми совестию, я познаю, что истинная любовь может удовлетвориться без тех грубых чувственных удоволь­ствий, в коих почитается верх счастия любящихся.

Средь хаоса ощущений мне пришло на мысль, что как бы хорошо, если б Варинька имела ясное понятие о моих наслаждениях при встрече с ее очаровательными взорами; но ведь постигать это можно не иначе, как из собственного опыта, то есть надо, чтоб она уже любила кого-нибудь столь же страстно, как я ее люблю. Ах! Нет, подумал я, пусть лучше век не понимает меня.

Тут вспомнился досадный My ханов, и я задрожал. Варинька в это время мотала шерсть, приготовляясь шить мои незабудки. «Вы пошлете их в Москву?» — спросил я. «В Москву», — ответила она с улыбкой, весьма значительной. Она удивительно догадлива, про­ницательна; мне трудно с нею говорить, никогда не отваживаюсь ничего выведывать. По просьбе Портновой, сестры Юлии, она взялась заставить меня переделать узор каймы по канве и тем так обрадовала, что я принужден был выйти в залу к Пате.

14го. Суббота.

Варинька давно уже не председательствует во время урока и не пишет в гостиной; желал бы знать причину: неужели потому, что я свободно читаю издали.

Я никак не могу ни в чем отказать ей. Она не только выманила тайну писем Марии Казимировны о Муханове, но и самое обещание показать письма. Зато чудесно успо­коила. Тут нехотя опять и опять вспомнишь копье Ахил­леса. При слове, что Петр Александрович (Муханов. — С.Ш.) надеется быть ее мужем по выходе на поселение, она отвечала: «Он, верно, не желает того, что не может соста­вить моего счастия». Как кратко и удовлетворительно! И как я рад и счастлив, и тебе, божок, благодарен!

В продолжение этого разговора Патя, вскарабкав­шись рисовать к ней на колени, уронила свою бумажку, которую поднимая я коснулся Варинькиной ноги — с намерением или нет, право, сам не знаю; это случилось внезапно, в одну секунду, кажется, по какому-то вле­чению природы, похожему на магнитную силу. Ах! Как бы я расцеловал ее ноги, если б можно!.. Я весь дрожу и задыхаюсь... Лягу на минуту.

Александр Николаевич обедал у барона. Я сидел за столом подле своего божка. После кофею мы опять говорили наедине и довольно долго. Она так хвалит Муханова, что я все более и более завидую. Их знаком­ству семнадцать лет; но по службе [Муханов] находился в Петербурге; в Москве жил лишь последние шесть месяцев; эта кратковременность много содействует па­дению горы с моих плеч.

Кавказские успехи породили во мне предрассудок, что пред великим несчастием бывает великое счастие; следовательно, Муханов пред ужасною бедою был очень, очень счастлив — был Варинькою любим. Эта гипотеза смешна мне и самому, но совершенно разрушить ее никак не умею, может быть, потому, что от нее есть предубеждение и в мою пользу: ибо так как я до сих пор был ужасно несчастлив, то теперь буду очень, очень счастлив. Это доказывает истину, давно сказанную, что человек легко верит тому, чего боится, а еще легче тому, чего желает.

/ 7-го Вторник.

И сегодня Варинька не писала в гостиной; это больно, да и гораздо больно было бы, если б после обеда не села шить мои незабудки. Кому-то они назначены?

Я показывал ей два письма Марии Казимировны: меж тем как она их читала, я старался читать ее лицо и нашел одно лишь удивление; приметил, что руки дрожат. Она часа с два говорила об этих письмах: ясно, что они беспокоят ее. Апофегмы легко остаются в моей памяти, и я вспомнил из Бурьенна: «Удел порядочных людей — всегда подвергаться злословию со стороны людей порочных» 165.

Она, кажется, не обманываюсь, она — ах! — она любит меня. Меня называют гордым... самолюбивым. Возможно ли при подобных обстоятельствах, снискав любовь Вариньки, не гордиться? Скажу искренне: я думаю, что на моем месте решительно никто не успел бы в этом.

20-го. Пятница.

Наконец нашед хорошее шлифованное стекло, тотчас воспользовался случаем видеть Вариньку. К сожале­нию, ей показалось дорого 25 рублей. Я застал ее в гостиной за'шитьем незабудок и, наклонившись, будто к пяльцам, был очень близок к шее, ясно освещавшейся под окном и так прельстившей меня, что едва дышал от страстного желания поцеловать нежнейшее горлушко.

Отдохнув, опять наклонился, чтоб обонять, чем Варинька пахнет, и узнал, что ничем. Как это прекрасно! Я никак не могу наглядеться на ее шею: хороша до очарования. Ее чудесные волосы совершенно черны, что мне очень нравится. Все сии красоты я лишь недавно стал находить.

Моя любовь имеет начало весьма странное. Как живо оно в памяти и как приятно воспоминание! Будто теперь вижу, как она, худо одетая, в бесцветном клетчатом платье, сидит на диване и вяжет чулок, там где теперь Патин сад. Я тогда был развалиною надежд и ее почел тем же. С первого взгляду породилось об ней самое высокое мнение, как будто на лбу написано: гений!.,. Сегодня, нарядная за пяльцами, она чудесно мила. Мне нравится Бюффон166 , который не мог писать, не будучи одетым.

Княжна Екатерина Михайловна весь день проводит в своей спальной. Это неделикатно, неумно. Человек дышит азотным газом, и потому человеку вредно его собственное дыхание. Вставши с постели, должно по возможности тотчас оставлять спальную. Впрочем, я согласился бы жить в Варинькиной спальной. Как бы я там все расцеловал, все-все — кроме Муханова пор­трета. Вот что странно: сей портрет я видел лишь один раз, тогда как красили полы и как Александр Никола­евич принимал в Варинькиной спальной; в то время, прежде Байрона, Варинька была для меня не то, что теперь, а об Муханове я совершенно ничего не знал; портрет же его будто врезан в моей памяти. В белой рубашке, в подтяжках, сложив руки и облокотив их на простой стол, сидит за решеткою под окном, которое с правой руки; поворот тела вправо и т.п. На что он там висит?

Прости.


21-го. Суббота.

Алчный лицезрением кумира, я согрешил: нарочно мешал Сонюшке приняться рисовать, чтоб, жалуясь на нее, заставить Вариньку писать в гостиной. Хитрость совершенно удалась: Прасковья Михайловна послала Патю за Бабешкой, которая вскоре и пришла.

Едва уселась, как, сказав несколько слов о стекле, вспомнила, что я показал ей не все письма Марии Казимировны, и просила завтра принесть остальное. «Добродетель, — сказал я, — может презирать злословие, вздорные письма напрасно беспокоют Вас». — «Ес­ли они беспокоют меня, — подхватила она, — то лишь по одному рассуждению, о котором вы можете догадаться...» От радости я стоял истинно без языка и уже через несколько минут хватился, что надобно бы сказать: «Коли б Вы были сомнительны, то мне едва ли бы допелось сомневаться».

От сего случая расположенный к веселию, за столом наслаждался неизъяснимым удовольствием: покушав икры, она шесть раз просила пить и, пьючи, не спускала глпз с меня. Дивлюсь и все не могу надивиться, почему ее глаза производят столь непостижимое действие во мне. Боже мой! Когда я ее поцелую? Неужели никогда? И Пасху авось коснусь ее руки; Пасхи я дожидаюсь с самой осени. Надысь за ящик можно бы в награду попросить ручки, но — увы! — пред нею я так робок, как с другими смел и дерзок.

Она любит икру, сельди, семгу и все тому подобное. С каким удовольствием посылал бы я ей гостинцы, если б удалось вырваться из сей бездны скорбей и ничтожества! Ах! Варинька, мой друг, мой бог Варинь­ка, какого друга нашла бы ты во мне... Давно полночь, ты уже спишь, а я еще буду молиться Богу за тебя, потом с подушкой думать об тебе, доколь злодей Мор­фей не сжалится167.

23-го. Понедельник.

По Варинькиному желанию видеть остальное письмо Юшневской, а еще более по своей ненасытной страсти видеть Вариньку я надеялся вчерашний вечер провесть у Александра Николаевича, но она прислала сказать, что не будет дома, и мне, разумеется, стало грустно; впрочем, не по-прежнему. (Слово почти само написа­лось: с подобною Девою Солнца до безмолвных восторгов после венца все будешь почти уверенным.)

Желая посмотреть хоть на стены, в коих Варинька обитает, я пошел прогуливаться в ту сторону, а вечер был вовсе не для прогулки: темный, бурный, грязь чрезвычайная, особенно около Александра Николаеви­ча. В трещины ставень кабинета светился огонь, сле­довательно, Александр Николаевич был дома; в зале и гостиной тож светилось, но все было тихо и, как ка­жется, пусто.

Потеряв одну калошу, а другую бросив, возвратился домой, читал, ужинал, опять читал, лег спать и — снедаемый тоскою, пошел к Александру Николаевичу. Он, сидя за ужином, грубо бранил меня за незнание приличий; сказал, что подобными поступками могу вынудить его к иным распоряжениям.

Я, оцепенелый, долго стоял как вкопанный, как немый, и наконец кое-как голосом Парки вымолвил: «Надеюсь, что долг чести заглушит во мне все прочие чувства, и потому с сей минуты ваши распоряжения обо мне бесполезны».

Не знаю, как вышел оттуда, но помню, как утром в исступленном отчаянии скитался на брегу Ангары и средь ужасной борьбы чувств думал утопиться. Время было прекраснейшее. Пуссеневские виды одевались в пурпур всходящей денницы, и злато блистало в тихом зеркале вод сапфирных. Прельщенный красою приро­ды, я не желал умереть, долго прощался с жизнию, с Варинькою, которая милее жизни, наконец, собравшись с силами, грянул с крутизны и — от испуга проснулся.

Вообразите мою радость: впотьмах, в постели, тре­пеща, узнаю, что все, кроме потери калош, есть снови­дение. Скоро обедни, а я еще не совсем опомнился.

Завтра вторник, завтра увижу тебя, божественная Варинька! Увижу, увижу и буду счастлив. Пока прости, душа души моей.

Прости. Прости.

24-го. Вторник.

Я не видел Вариньки до самого обеда. Какой-то Франц Францович, настраивавший фортепиано, сел так, что мне пришлось наливать пить своему божку через стол. Она не будет оканчивать незабудок; хочет пере­начать другие крестиком по волосяному ситу. Мне очень, очень хочется неоконченных незабудок; как бы легко получить их в иных обстоятельствах, а теперь... какая черная, убивственная мысль!.. Мне грустно, ка­жется, потому, что не нагляделся на Вариньку: Нара-свская с мужем на водах, а моя добрая Варинька вскоре после обеда вздумала съездить к скучающей Ивановой.

Грустно; лягу спать.

Прости.


Нет, не спится; а так лежать еще грустнее; с портфелью об Вариньке все как-то легче; принужден писать.

Надысь Фролов, скрививши плечи, едва таскаясь, сказал мне, что болен скорбутою и что судороги сводят ноги, покрытые ранами; взглянув на небо, я пожелал себе здоровья, чтоб Варинька лучше любила.

Полупьяная старуха, увидев меня сегодня в первый риз, спросила тихонько адъютанта: «Не это ли Медокс? » Он: «А почему ты догадалась?» — «Слышала от исп­равнических дочерей, что он молодец, хорош, бел, ще­голь...» Я, обрадовавшись не на шутку, заглянул в оеркало и желал потолстеть, чтоб Варинька лучше лю била... Вот так-то влюбленный перестает существовать для себя! Байрон как будто обо мне говорит: «Он пере­стал жить для себя; она — его жизнь, тот океан, кото­рым поглощены все его мечты» 168

О! Если б ты, мой милый, мой прекрасный друг Варинька, знала, как святит тебя Ромаша, то б, конечно, подарила незабудки. У Муханова, верно, есть подобные памятники... Прости, мой ангел. Прости.



28-го. Суббота.

«Мы мало вещей желали бы страстно, если бы в совершенстве знали то, чего желаем» (Ларошфуко) 169.

Чем более знакомлюсь с Варинькой, тем более пла­менею. Известно, что по мере рассматривания совер­шенное выигрывает, а несовершенное теряет. До 1813 года я, житель обеих столиц, видел много, но подобного ничего не видел. Смотря на нее, то и дело вспоминается: «Голова мужчины, тело женщины, сердце ангела»170 . Не потому ли она остается в девушках, что Бог назначил ее быть моим мздоянием за претерпенное?

Замкнутый в тесном сыром углу, где жизнь остав­ляется как будто лишь для того, чтоб медленно умирать в мучениях, где под вечной тению башнь одни лишь горести витают и гложут, как черви в могиле, к костям прильпнуту плоть заживо погребенных... Ах! В Шлис­сельбурге, в этом ужасном кладбище живых, мне каза­лось, что во всей природе нет награды, мне довольной; напротив, есть — есть Варинька, для снискания любви которой опять согласился бы на несколько лет в Шлис­сельбург.

За письма Марии Казимировны она благодарила со всевозможною любезностию. Беспокоясь о моем мнении об ней, многажды спрашивала, что думал я, получив их, и тем столько же обрадовала, как и удивила. Я полагал, что она лучше разумеет меня. Увы! Божок. «Мало знаешь ты ту безумную силу, с которою царит в моей душе твоя добродетель»171

Никогда, ни одной минуты я не верил Юшневской, но признаюсь, иногда волновался страхом, что ты, мой ангел, любишь Муханова так, как я люблю тебя, и что я уж не могу быть так любим, ибо в себе чувствую невозможность любить другую. Раз сгоревшее опять не горит. Из ежедневных опытов вижу, что люди могут любить много раз; но какая зто любовь и какие это люди? Их сердца походят на древесные гнилушки, ко­торые, не сгорая и не светясь, светятся впотьмах. Вовсе неспособные любить кажутся любящими в глазах тва­рей, чуждых благодати истинной любви.

Пользуясь надышною выдумкой, я послал милушку Патю жаловаться на Сонюшку и просить княжну выйти в гостиную. Во все время урока Варинька шила ситцевое платьице, а я томился страстию поцеловать ее руку и думал о приближении Пасхи, в которую авось удастся похристосоваться с сим неприступным кумиром.

Уж очень поздно: спать хочется, а расстаться с удо­вольствием писать об Вариньке не хочется. Ах! Мой друг, мой бог Варинька, ты не знаешь своего обожателя.

Прости. Прости.

29-го. Воскресенье.

Мучимый тоскою без малейшей известной причины, весь день пробыл дома. В 8 часов вечера, вышед из терпения, вдруг собрался к Александру Николаевичу и увидел, что моя любезная Патя больна, лежит в гости­ной на диване; Прасковья Михайловна с Варинькою сидят над нею и сказывают сказки. Крошка простуди­лась. Увидев меня, захотела рисовать и расплакалась; насилу уверили, что я пришел лишь на минуту.

За ужином Варинька сидела совершеннейшею мо­делью задумчивости; почти ничего не кушала, лишь однажды спросила и, что в ней всего172 необыкновеннее, не слышала с нею говоривших: П.Е. Кузнецов, толкуя об Арндте, беспрестанно к ней адресовался. Вдруг, будто проснувшись, сказала мне: «Лиза приехала». — «Знаю, уже слышал от Прасковьи Михайловны...» Я, бесстраш­ный в рассуждении самого себя, теперь средь недоуме­ния волнуюсь страхом: боюсь, что у ней опять где-ни­будь засели письма, из чего легко могут случиться беды.

После ужина она мгновенно ушла в свою спальную. Не было возможности поговорить. Она сказала мне полуфранцузским языком: «Я себя чувствую худо: как будто у меня нет ног». Это, разумеется, вздор; на лице ясно видно совсем иное. Завтра опять идти туда никак нельзя: мучиться до вторника!

Она безрассудно поступает: жертва должна быть со­размерна пользе. Умно ли без возможности даровать другого истинным благом подвергать не только себя, но и своих любезных родных ужаснейшим последстви­ям? Впрочем, если хорошенько заглянуть в себя, то и этот случай лишь вящше усиливает мое обожание не­сравненной Вариньки.

Помолившись об ней Богу, лягу спать, хотя я знаю, что долго-долго [не] усну. Чтоб сократить завтрашний день, сейчас же велю закрыть ставни со двора; авось просплю до обедни. Если б Варинька... — опять нача­лось писать; нет, полно, лягу. Прости, мой милый, мой прекрасный друг. Ах! Если б ножку твою поцеловать.

Прости, прости.

31-го. Вторник.

Милая Патя выздоровела, но все еще закутана, в чепчике, в галстуке. Тщетно малютка ходила жаловать­ся на Сонюшку: Варинька пришла под конец урока и опять с шитьем детского платьица. На вопрос, отчего воскресение за ужином была так печальна, отвечала: «Боялась о Патиньке: теперь много умирает детей; у Медведева, у Кабрита умерли». —«А я боялся, думал, что у Вас, по полученным с Лизою известиям, опять пропали письма». — «Нет, нет», — сопровождалось улыбкою совершеннейшей невинности.

При самом вступлении в гостиную бросилась мне в глаза книга церковной печати, in quarto: раскрыв, уви­дел, что в переплете, свнутра разодранном, были запря­таны письма, увидел и — нимало не потревожился; отдал спрятать подалее, ибо слишком приметно. Я уверен, что Лиза привезла множество писем, но и это не тревожит.

Желая выманить недоконченные незабудки, приду­мал вызваться нарисовать другой узор, говоря, что по шитому лучше видны недостатки, и под сим предлогом просил ее труды. Она обещалась, сказав, что прикажет выпялить, а мой рисунок сейчас принесла. Это было в прошлую субботу. Сего утра, еще в постели сочиняя план напомнить, определил посмотреть ей в глазки, чтоб узнать, исполнится ли просьба и что она думает об этом; вместо того с первым словом о незабудках почувствовал, что краснею, не умел поднять глаз, как-то устремившихся на ее ноги. Она умная, конечно, все это видела, поняла и не даст. Впрочем, обещалась прислать в праздник. Ах! Пришли, пришли, мой ангел.

Прости.

Апрель. 4-го. Суббота.

В кабинете мыли пол. Прасковья Михайловна во время урока писала в гостиной. Варинька пришла гораздо прежде обеда. Видя на ней большие вязаные башмаки, в которых ноги кажутся неопрятными и которых терпеть не могу, я спросил, на что она их носит. «Так, просто от лени». Вот, подумал я, отмен­ный предлог для доброго мужа обувать ее. Отстегивая и застегивая подвязки, я, верно, не упустил бы случая расцеловать как можно подальше... Воображение шалит. Прости, портфель о Вариньке священной. Прости.



8-го. Среда.

Вчера учил Сонюшку, обедал с Варинькою и пить наливал Вариньке, но, к сожалению, не удалось запи­сать в первый и, как надеюсь, в последний раз. Сегодня плохо изображать вчерашние чувства. Виноват.



9- го. Четверток.

Дни становятся очень длинны: теперь от вторника до субботы не видеть Вариньки ужасно мучительно. Все говорят, что я очень худею: Боже мой, чем это кончится? Вчера я получил письмо от Соломирского, поздравля­ющего меня со скорым освобождением из-под ига столь убивственного солдатства. Обрадованный, кипел жела­нием поделиться радостию с Варинькою, но удержался, опасаясь догадливости Александра Николаевича, тем более что последние два раза необыкновенно долго проспорил с нею.

Сего вечера, истощив терпение, ходил посмотреть на Вариньку: застал ее и Прасковью Михайловну в гости-пой с губернской секретаршей Беловой, едущею из. Петербурга в Петровск к княгине Трубецкой. При речи о польских делах Варинька спросила: «Как думают в России, покорят ли поляков?» — «Как не покорить, — отвечала гостья, — совсем разобьют. Уж вся Польша оцеплена железными цепями, и казаки везде расстав­лены». — «Может быть, на картинке», — подхватил я и тем заставил повторить: «Нет, как на картинке! В самом деле железными цепями». Вот так-то деспотизм дурачит народ в столицах, и так-то народ повторяет слышанное, вовсе не употребляя рассудка, коим человек отличается от прочих животных.

Когда по окончании беседы гостья встала, то я, привыкший к высокой Вариньке, странно удивился коротышке. Она точно то, что французы называют mesquine173. Ей определено 1500 рублей жалованья и все содержание готовое! Варинька говорит, что она с подо­бною компанионкою была бы в отчаянии; я иначе ду­маю, чувствуя, что в разлуке с любезною всяк от нее посланный и ее знающий был бы мне приятным гостем; да и теперь как бы охотно поговорил я, например, с Марианой или Маврушей.

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12