Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


С. Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века




страница7/12
Дата21.07.2017
Размер3.58 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
ДНЕВНИК МЕДОКСА 1830 год 28 октября. Да пребудет сей день неизгладимым в памяти моей — день, который единственно по моей неосторожности при­надлежит к числу самых черных дней моей жизни. Ах, когда перестану руководствоваться чувствами когда пе­рестану мгновенно удовлетворять им, подобно дикарю По просьбе Соломирского99 прийти пораньше, чтоб проводить его в дорогу, я в 8 часов утра был уже у него, но он для именин Прасковьи Михайловны (жены А.Н. Муравьева. — С.Ш.) отложил выезд. На досуге предавшись прениям, мы нечувствительно достигли отвлечениейших предметов, провели утро как миг и вдруг, будто от сна воспрянув, увидели на часах половину второго. Соломирский вскочил мыться, оде­ваться; его лицо, блиставшее надеждою убить день приятно в здешнем высшем кругу, породило во мне желание быть там нее. Забыв правило: избегать собра­ний, чтоб не чувствовать своего унижения, толико для меня убийственного, я побежал переодеться. Думая, что Она (В.М. Шаховская. — С.Ш.) будет без чепчика, вперед восхищался зрелищем прекрасных чер­ных волос, убранных со вкусом Рафаэля, весь кипел от мысли увидеть обожаемую в наряде. Ее образ истинно носился надо мною, меж тем как я одевался и был в каком-то детском восхищении. Чтоб уметь вообразить это восхищение, надо быть на моем месте; надо, разлу­чившись с миром, провлачить множество лет в безвы­ходном затворе, внутри ужасов тайной темницы, без всех малейших отрад, и вдруг найти радость, найти счастие в невинных взорах девы; и на чуждбине (так у автора. — С.Ш.), в изгнании не знать, не желать другого счастия... словом, надо любить так, как я люблю, и любить в первый раз. Ах! Что я говорю Любить! Нет, не любить, а боготворить; нет, и не боготворить... Боже, здесь, на земле, в пучине бед, нет даже и слов к изъяснению чувств, достойных рая. Мотылек, прельщенный светом огня, летит к огню и погибает: так я, спешив к удовольствию, сражен своим унижением. В кабинете, разумеется, никто не встал, никто не приветствовал; да и я, расплачиваясь, не токмо100 никому, кроме хозяина, не поклонился, но и не взглянул ни на кого. Вмиг увидел я свое неблагоразу­мие, но уже поздно; надлежало в гостиной поздравить именинницу, чтоб получить еще пощечину. Даже и та, коей ангельские взоры так ласкают меня, на сей раз потупила их; впрочем, я этому не совсем верю, ибо не согласно с ее изящнейшими чувствами; в подобном случае легко обмануться. Но то верно, что она была в чепчике, что грудь, которая в идеале, за минуту пред тем мечтавшемся, являлась открытою, была совершенно невидима под палатином. И так во всем обманутый, чувствуя свое лицо изме­нившимся, обратился в угол залы к детям, обклавшимся игрушками, сегодня подаренными. Соломирский, луч­ше других понимающий меня, пришел на помощь; за ним последовал Жюлиани; мы, тут усевшись, составили бы свой круг, но при входе бригадного [генерала] все встают, кланяются; я прячусь в полутемной комнате буфета, говорю Владимиру достать мой картуз и ухожу. Вот случай, который, растрогав все прежние раны, возбудил вместе с ненавистию к деспотизму, ужаснейшее [] к теперешней участи в Иркутске, мучил до вечера и потом заставил думать о будущности. После многих раз­мышлений признал за лучшее терпеть и радоваться сво­ему мучению. Человек тем более подвержен мукам, чем более человек, ибо тем нежнее его чувства. Большая часть людей влачит жизнь почти равную с четвероногими; среди всегдашних забот о пище телу они не много беспокоятся другими предметами. Можно ли же завидовать участи сих получеловеков Можно ли не ра­доваться мучениям, коль мера оных соответствует утон­ченности чувства и определяет степень моего различия от четвероногих.. Конечно, в сем-то смысле Марк Авре­лий сказал: «Страдать и терпеть есть жребий человека». До сих пор я мог хвалиться своею крепостию в несчастии; ныне, знакомый с любовию, менее внемлю рассудку, больше грущу, кажется, потому, что мне больно, ужасно больно видеть себя без средств услаж­дать ее горести в Сибири. Мои беды мне гораздо сноснее, нежели беды любезных. Один лишь Бог может знать, с какою радостию отдал бы я год своей жизни за один ей приятный день. Уже третий час ночи; слипающиеся веки, а еще более утомленные чувства велят броситься в постель101 . Ноябрь. 1-го. Вместе с Соломирским обедал у Александра Нико­лаевича. 5-го. Среда. Пошел со страстным желанием посмотреть на нее, и не удалось, ибо видел на крыльце, закутанную; хотелось посадить в карету, чтоб прикоснуться, но и в этом не посчастливилось при двух лакеях. В других обстоятельствах я смело подал бы ей руку, свел бы с крыльца и, верно, посадил бы в карету; теперь все кажется неуместным, и я стою как пень... Что может сделать любовь из самой упорной, самой гордой души! О Боже, избавь от унижения и дай дышать в стихии, мне свойственной. 7-го и 7-го. Нездоров от простуды. Как страшно занемочь в по­добном случае. Боюсь, разумеется, не мучений болезни, и мучений от несвидания. Сегодня я молился Богу по-обыкновенному; а как намеднись у ней заболело горло и княжна Катерина Михайловна (сестра В.М. — С.Ш.) сказала, в горле будет нарыв, который иногда продолжается долее месяца и при чрезвычайной боли но дает ни говорить, ни кушать, то молился на коленях и в сильнейшем волнении чувств кланялся в пол. Сверх чаяния она скоро выздоровела; а я именно с того вре­мени стал считать себя счастливым. 8 го. Суббота. В продолжение урока Варинька сидела с нами, вязала чулок и очаровывала взорами. Поручая мне отдать пе­реписать ноты, колебалась, думала, передумывала. Я всегда, радуясь случаю услужить ей, кое-как выманил. При слове, что мне весьма приятно заниматься ее ко­миссиями, она сказала вполголоса: «И мне весьма приятно». Меж тем как она вертела листы нот, я неумыш­ленно наклонялся к ручке с желанием поцеловать оную, но не смел. Бывают минуты, в которые вдруг предстанится бессметие мыслей: и эта была одна из таковых... Прибытие Елисаветы Александровны (дочь А.С. Лавинского. — С.Ш.) попрепятствовало насмотреться на нее досыта...102 9-го. Воскресенье. Застал Александра Николаевича с Прасковьею Михайловною столь занятых разговором, что не слышали моего прихода. Приветствуя и извиняясь в помешании, я сказал то, что чувствовал, — сказал, что пришел для того, чтобы воскресенье сделать Воскресением, которое иначе было бы хуже пятницы. Но тщетен был приход: Вариньки не было дома. Грустный, я скоро ушел, скоро лег в постель, но покоя все не нашел. Не спится. Бедный Алексей (слуга Медокса. — С.Ш.) уже дважды спрашивал, взять ли свечу. Он не влюблен, хочет спать, а ко мне вместо Морфея пришла волшебница Поэзия и меж прочим говорила: Да, любовь — мучительная страсть, Но не любить — еще более мучительно; Самое же худшее из мучений — Любить и не быть любимым!103 Как живо в памяти начало сей страсти! Будто теперь вижу, как в самый первый день прибытия в Иркутск, 1 октября (1829 года. — С.Ш.), пришел к Александру Николаевичу и увидел ее в гостиной. Она сидела на диване, в том углу, где теперь горка с цветами, и, что ненавижу, вязала чулок. Под ратинкой на ней было бесцветное холстинковое платье. Она сказала мне, что я похож на Софию, и тем сделала весьма лестный прием. Беспрестанно и быстро изменявшиеся выражения лица выказывали в ней душу, способную к сильным ощущениям. Удивление, открывая ее черные глаза, делает их большими, прекрасными. Странные, не со­всем-то правильные черты показались мне смелыми очерками Гения и очень понравились. Я смотрел на нее как на давно знакомую и без малейшей причины тотчас возымел о ее уме и нраве самое высшее мнение. С той первой минуты, вовсе не думая быть влюбленным, я перестал существовать для себя и понемногу совершенно во всем изменился. Сбылося в ней мое мечтанье, Весь тайный мир души моей. Прости!104 15-го. Суббота. Как грустно в субботу обмануться — в субботу не увидать. Собираясь туда, я чувствовал такой аппетит, что едва удержался от закуски дома; а теперь, несмотря что прошелся, хочу но есть, а лечь отдохнуть. И ты, любовь, сладчайшее чувство в природе, источник радостей для всех, делаешься током горестей для меня! Сколько несчастных, даже злодеев, убийц, изгнанных из среды людей, находят убежище и самый рай в твоих, жена, объятиях! Почто в многолетнем уединении родился во мне идеал столь высокий, которому никто, кроме нее, не соответствует Почто не дано мне свойств Раевского105, свойств, способных удовлетвориться бессмысленною, без­вкусною тварью Теперь в сравнении с прежним я, по крайней мере, мог бы быть спокоен... К чему так думать Лучше лечь, найти покой во сне. Солнце еще высоко — оно сегодня светит не для меня. Как бы хорошо проспать до завтра. Увы! И завтра, в воскресенье, денница взойдет не для меня. Далек, далек брег моим страданиям. 18-го. Вторник. Дома я был так мрачен, что пред зеркалом учился притворяться веселым; пришедши же туда и встретив­шись с ее чудотворными глазками, вдруг сделался в самом деле и весел и доволен, как ребенок. За обедом Портнов (иркутский купец, приятель А.Н. Муравье­ва. — С.Ш.) много толковал о Штиллинговых предска­заниях светопредставления в 1836 году106. Ноября 19-го. Среда. Какой разблагоприятный вечер! Более трех часов сряду глядел на нее с совершеннейшею свободою. Кроме нас и Сонюшки (дочь А.Н. Муравьева. — С.Ш.), никого не было в гостиной: Александр Николаевич нездоров простудою; Прасковья Михайловна сидела и ужинала с ним в кабинете. Так несчастие одного составляет счастие другого. Варинька, сидя на диване, писала в Петровск; я, напротив нее, учил Сонюшку и, блаженствуя, думал: «Какая прекрасная шея! Как сладко целовал бы я в горлушко!» Сегодня первый очинил ей перо и очень угодил. По окончании письма на столе лежавшая книжка — «Histoire litteraire de lItalie»107 — породила разговор об итальянских писателях. Байрон, сказал я меж прочим, говорит, что, если б Лаура была женою Петрарки, то б он не провел жизни в плетении рифм для нее. «Может быть, — ответила она. — Но случается и противное мнению Байрона. Я знала супругов, живших вместе более двадцати лет в беспрестанных взаимных угожде­ниях друг другу; незадолго до смерти жены, когда обоим было уже лет по шестидесяти, муж рано поутру пред окном спальной сделал ее вензель из цветов». «Вы достойны подобного мужа, и в вашей власти иметь его», — хотел я сказать, но не сказал, ибо счел непри­личным моему теперешнему состоянию. Эта убийственная мысль безумолчно гложет меня и нередко начатую речь умерщвляет во устах. Оборотясь к Сонюшке, я про себя рассуждал, что с такими поня­тиями и насмотревшись на Александра Николаевича, она не может быть счастлива с мужем обыкновенным; а я — ах! — я не знаю, что и сказать, я целовал бы у ней ножки. Играя с Патинькой (Прасковья, младшая дочь А.Н. Муравьева. — С.Ш.), она проговорилась, что ей нравится ее имя — Варинька. Эта маленькая сцена была столь чудесно мила, что не смею описывать грубым пером, скажу лишь, что, дабы узнать Вариньку, надобно видеть ее тогда, как она играет со своей любезной Патинькой. За ужином при одной княжне Катерине Михайловне, сидев подле ее и наливая ей пить, я ощущал что-то неизъяснимо приятное; что-то такое, чему нет названия; это что-то как будто бы душу таит, тело нежит, дыхание то останавливает, то ускоряет — ах! Это что-то такое, что можно ощущать, а не описывать. Сии счастливые минуты напоминают мне Вольтерово: О них на трапезе богов я стал бы сожалеть108 22-гоСуббота. Проснувшись еще до заутрень, предчувствовал горе, первою мыслию было: Александр Николаевич нездоров; едва ли увижу ее сегодня. Встал позже обыкновен­ного и как будто лишь для того, чтоб поминутно смотреть в окно, не идет ли казак. В 12 часов я спросил одеваться, а казак на дворе. Итак, не увижу, и ввечеру нечего будет сообщить тебе, любезный портфель, единственный друг, которому изгнанник может вверяться. Прости. 22-го [23]. Воскресенье. Варинька, ты мой бог, ты, Варинька! Грустно, гру­стно мне, не повидавшись с тобою. Как цветок живет солнцем вешним, так я твоим, мой ангел, взглядом. 15имой, когда солнце далеко, цветок вянет, погибает: так, может быть, погибну и я здесь, на чуждбине, вдали от тебя и от всего любезного. Какая горькая, страшная мысль: ни в чьей памяти не пережить часу погребения; никто не придет на мо­гилу, ничья слеза не оросит безнадписный прах... Ах! Зачем я живу.. Как жаль, что внутри мрачных тлет­ворных стен шлиссельбургских охладело мое пиитиче­ское воображение. Как бы сладко умереть, повторяя Батюшкова стишки: Нет, по смерти невидимкой Буду вкруг тебя летать: На груди твоей под дымкой Тайны прелести лобзать. Так расстроен, что вовсе не могу писать. Лягу спать иль буду хоть так лежать. Прости, Варинька, прости до лучшего дня. Прости. 24-го. Понедельник. Чтоб хорошенько узнать о состоянии Александра Николаевича, я ходил к Крузе: он сказал, что бездель­ная простуда расстраивается нездоровьем сына (Иван Александрович Муравьев, родился 19 августа 1830 го­да. — СНГ.), чрез которого весь дом, глядя один на другого, не спит по ночам. До сих пор все люди теряли мое уважение по мере того, как я к ним приближался; а это семейство, напротив, с каждым днем более и более уважаю. От Крузе я прошел к Александру Николаевичу; он лежал на диване; Прасковья Михайловна, сидя пред ним, то и дело целовала в голову, а крошка Патя ползала по нем и тож целовала. Эта группа, у них вовсе не редкая, не знаю почему на сей раз растрогала меня, напомнила славную Пуссена картину афинского мора, где средь кучи трупов младе­нец покушается сосать грудь своей мертвой матери. Воображение, которое у меня почасту производит страшные эпизоды, начало уже разрождаться, как вдруг с быстротою молнии все исчезло от приходу Вариньки в наряде. Княжна Катерина Михайловна — именинни­ца, сказали мне, и я, разумеется, не замедлился, помня 29 октября. 25го. Вторник. Учил Сонюшку с особенным удовольствием, потому что в этой чрезвычайно живой резвушке нахожу отлич­ные дарования, а еще более потому, что мой божок Варинька во все время сидела с нами и разговаривала. «Несмотря на упадок состояния, — сказала она меж прочим, — я не знаю семейства, которое было бы сча­стливее нашего. (Какая душа светлеет в сих немногих словах!) Я могу ко всему привыкнуть. Для меня было бы несносно лишь жить в тесноте, например: как многие живут в двух комнатах». Я застал ее в неглиже, под ратинкой, на диване, сшивающею вязаную фуфайку для своего племянника. Скоро вышед, возвратилась в пунцовой косынке и тем пресекла удовольствие смотреть на шею прекраснейших форм. Должно думать, что она всю прошедшую ночь просидела над племянником. Странно, что ее лицо се­годня столь не авантажно, каким мне еще не случалось видеть; а я, смотря на нее и с нею разговаривая, опять ощущал то восхищение, то неизъяснимое что-то, от которого едва смеешь дышать и как будто боишься, чтоб с дыханием не вылетело ощущаемое иго чувстви­лища. За обедом, сидев подле Крузе, я с удовольствием примечал, что он вовсе не смотрит на нее; то есть я радовался, что моя любезная никому не нравится, что мою любезную никто не любит. Не странно ли это Соломирского я люблю, как кажется, более потому, что она сначала была худого мнения об нем и что он ее ставит гораздо ниже Прасковьи Михайловны, а доброго Турчанинова (чиновник. — С.Ш.) я разлюбил точно с той минуты, как она за ужином попросила его налить квасу. По уверению в его расположении ко мне я старался соблюсти наружную благопристойность, но тщет­но; дело дошло до ссоры, может быть, ему столь же чувствительной, как мне стакан, им налитой. В доме Уткина, при всех Грибоедовых, при Казан­ской Марфе, завел неука во святилище истории и там дурачил досыта. Бедняжка, хотев спастись во тьме богословской галиматьи, ухватился за предопределение: Я, кратко окинув систему Лейбница и заставив всех хохотать над его учеником Вольфом, выгнанным из Керлина, в заключение сказал, что если б я верил предопределению, то теперь перестал бы верить, ибо невозможно, чтоб Александр Иванович говорил такие нелепости по определению Бога. И его склонность к Марфе не могла примирить! Эта ревность еще чудеснее по рассуждению, что я совершенно уверен в добродете­лях Вариньки. Сердце человека есть нечто пресмешное. 26 го. Среда. Учил Сонюшку ввечеру. Варинька сидела с нами втроем и, разговаривая, писала в Петровск моими перь­ями; Прасковья Михайловна весь вечер спала; Алек­сандр Николаевич занимался в кабинете, а я — я глядел На Вариньку, как хотел, и, пресыщенный, так сказать, задохшийся розами, ушел без ужина. Вот чудо: отказался от удовольствия наливать пить Вариньке. Впро­чем, теперь жалею об этом; лишь 10 часов, а я уже в постели. Велю взять свечку и во мраке предамся вооб­ражению... Крепко, крепко прижмусь к тебе, мой милый, мой прекрасный друг 109. 28-гo. Пятница. У Васниных110 умерла жена Петра Тимофеевича; Василий Николаевич приезжал ко мне с просьбою нарисовать портрет покойницы. Хотя подобный труд чрез­вычайно неприятен, но я взялся, потому что Баснин любим в доме Александра Николаевича. Едва начал, как Бог уже и наградил, дав видеть то, чего никогда не вижу в пятницу: Варинька как представительница дому Муравьева была там, сидела рядом с Лисаветою Осипов­ною, которую Соломирский так превозносит и которая, право, дрянь. Ее лицо имеет хороший, античный профиль; но en face вовсе неправильно, дурно. Глаза очень худы и зубы также. В глазах какая-то немота, тупость, без­жизненность; особенно в присутствии живой, гениаль­ной Вариньки она как мертвый труп. Со свечкой провожал Вариньку с лестницы к саням, хотел свести ее под руку, но, как дурак, не умел при­коснуться. Странно, что я, столь смелый от природы, пред нею робок до глупости. Ах! Как страстно хочется поцеловать ее руку. Когда-то это будет 29-го. Суббота. Учил Сонюшку. Варинька, оканчивая московскую почту в гостиной, дважды повторила, что у ней в гор­нице дует из-под полу. Неужели ей не хочется, чтоб я восхищался мыслию, что она вышла для меня Это пахнет унижением и больно. Для досадного портрета с мертвой я принужден был сам отказаться от обеда и от счастия наливать пить Вариньке. 30-го. Воскресенье. Александр Николаевич занимался в кабинете с исп­равником, Басниным и Портновым, а я в гостиной наедине с Варинькою, при свете одной лампы вдали под зеркалом. Она, более часу стояв у печки в полутем­ноте и говорив о вере, ощутительно изменила меня, не сказав ни слова нового, — ни слова, кроме того, о чем я уже бессметно раз слышал и чему всегда смеялся. Какую власть может иметь умная женщина! Александр Николаевич ужинал у Прасковьи Михай­ловны, жалующейся головною болью, а Баснин и Пор­тнов сели с нами. Сегодня ее лицо особенно свежо и авантажно, а я не ощущал того восхищения, от которого, ужинав с ней наедине, был вне себя и которое все еще столь живо в памяти. Садясь за стол далее обыкновенного от нее, я пожалел и глазами искал бутылки с квасом; она, будто угадав мое затруднение, тотчас попросила через стол налить ей пить. Да воздастся тебе, божественная Варинька, за твое снисхождение ко мне в несчастии. Я не знаю, что было бы со мною в Иркутске без тебя. После ужина, по обыкновению Александра Никола-спича, все собрались в гостиную. Варинька сегодня крестила у некоего Петрова; по этому случаю Александр Николаевич рассказал, как Громов, перекрещивая лю­теранина в греко-российскую веру, предал анафеме всех лютеран, а Портнов с уверенностью схоластика спросил: лютеране будут ли в царствии небесном Как камень, в воду брошенный, разрождает круги, так одно это слово вмиг расплодило во мне мысли, и я задумался. Вспомнив меж прочим и бесконечный спор ранних ученых о славном вопросе, сколько тысяч ангелов могут плясать на острие тончайшей иглы, не толкая один другого, я, разумеется, мысленно надсмехался над всем по-своему; как-то вдруг, взглянув на нее, увидев, что она смотрит на меня, словно испугался своего скепти­цизма, который исчез проворнее молнии, и я слушал Александра Николаевича наравне с Портновым! Если б простолюдин посредством, например, какого-нибудь магического стекла мог видеть все мои суждения и чувства, прежние и нынешние, и то, чем я был и чем становлюсь, то б, верно, сказал: «Она неспроста, кол­дунья». Мне и самому удивительно, что я, от детства известный за железо, в ее руках делаюсь воском. Давно полночь, а как охотно пописал бы еще, но догорающая свеча велит спрятать вас, любезные листки о любезней­шей Вариньке. Простите. Декабръ. 1-го. Понедельник. Вчера видел; надеюсь, что и завтра увижу, а скучаю. Повидаться с Варинькой становится с каждым днем понес и более нужным. Чем кончится это Легко быть может, что моею гибелью. Я под хладною наружностию ужасный вулкан. Сегодняшнее волнение чувств напо­минает Томаса Мура: он говорит, что любовь есть страсть, Которая услаждает, хотя так горько мучит, И мучит, хотя так приятно услаждает111 2-го. Вторник. Учил Сонюшку. Варинька, сидев с нами, разговари­вала и читала Histoire litteraire de FItalie. Она, чему я очень рад, любит историю, но, к сожалению, предпо­читает историю средних веков. Это доказывает, что она более читала исторические романы, нежели историю. Впрочем, она сведуща. Слушая ее, часто вспоминается где-то читанное: La tete dun homme, le corps dune femme et le coeur dun ange 112. За обедом много говорили о неминуемой смерти П.И. Иванова и жалкой участи его шестнадцатилетней вдовы, иркутской красотки. Они обвенчались в конце июля, а в Покров он переломил себе ногу и с потерею телесных сил перестал любить113 . Бедняжка ни в чем не может угодить. Говорят, что он до болезни страстно любил ее. Верно, но любил так, как дитя игрушку, — как я некогда пейзаж Пуссена. Иванов, приобщенный красою, взалкал чувственны­ми удовольствиями любви и, естественно, любил то, что их доставляет. Когда же при мучениях болезни удо­вольствия, попросту сказать, нейдут на ум, то он и стал к ней равнодушен. Это доказывает, что его любовь была тот общий всем животным инстинкт, влекущий самца к самке, а отнюдь не та, которая свойственна душе изящных чувств и которая в числе тех даров природы, коими разнствует человек от прочих тварей. Я совер­шенно уверен, что Александр Николаевич на смертном одре нимало не изменится в своей любви. Чтоб узнать, по поручению Вариньки, отправлена ли ее посылка к М.К.Ю. 114 , я был у почтмейстера и там встретил другого рода несчастную от замужества, сестру А.А. Меркушева, которая беспрестанно плачет и из свежей толстой девки становится похожею на чахотку Point de milieu: IHymen et ses liens Sont les plus grands ou des maux ou des biens. (Voltaire)115 3-го, Среда. Варинька писала на диване; подле нее спала Прасковья Михайловна; я учил Сонюшку и поглядывал на группу двух сестер, сравнивал их, разумеется, не только по наружности, но и по всему. Они обе принадлежат к числу тех немногих созданий, кои, подобно Богу Создателю, могут быть счастьетворцами человека. Хотел бы кое-что записать, но не очень здоров и сверх того грустен. Лягу спать — нет, не спать, а так лежать. Счастливый сон не скоро смыкает вежди, алчущие Варинькой. 4го. Четверток. Опять в ужасном волнении. Поутру прислал за мною почтмейстер, от него по надобности зашел я на минуту к Вариньке и вовсе неожиданно увидел всех разодеты­ми. «Что это значит» — «Княжна Варвара Михайлов­на именинница». — «Вы без сомнения дожидаетесь Александра Степановича (генерал-губернатор А.С. Лавиинский. — С.Ш.) с дочерью... Прощайте». Никто, cela va sans dire116, не пригласил ни на обед, ни на ужин, даже остаться на минуту. Ее взор показался дик, неласков. Дошед до перекрестка, терзаемый и любовью, и злым враном Прометея, я был в столь страшном состоянии, что, боясь прийти домой, пошел без цели по городу и твердил невольно в памяти оставшееся из Байронова Манфреда: Faut-il conserver une vie qui nentretient en moi que le sentiment de ma ruine117 Как средь клубящихся черных тучь бури блестят перуны, так в душе, преисполненной горестей, отвсюду окруженной бедами, мелькали попеременно то конец страданиям в пристани смерти, то верх счастия в объятиях Вариньки. Пришед домой и простершись на диване, хотел читать,, но не мог, так же как и обедать; впрочем, был уже гораздо спокойнее. Не знаю, потому ли, что человек легко верит исполнению своих желаний, или по пред­чувствию, но мне, право, думается, что божественная Варинька будет моею; что, живучи с Варинькой, пре­образуюсь и буду счастлив без славы великого человека. Теперь, простывши, уверенный в превосходстве ее ду­ши, я не верю, чтоб ее взор мог изменяться по подстрекновениям мирской суеты. При этом сомнении рассудок говорит: «Несчастный! Ты страстно влюблен» — и напо­минает, как жена, быв захвачена с любовником и упре­каемая мужем, отвечала: «Я вижу, что ты уж не любишь меня: прежде ты верил мне более, нежели своим глазам». Глубоко на груди вырезанное платье и спущенный палатин позволяли сквозь прозрачные кровы видеть ее плечи: они тучны и форм хороших. Она была одета очень со вкусом — бог, как бог. Чтоб рассеяться, пойду куда-нибудь. 6-го. Суббота. При поздравлении Александра Николаевича с днем ангела его отца он с лицом живейшего удовольствия, сняв с руки кольцо и показывая внутри его надпись, сказал, что ровно за 14 лет в первый раз увидел Пра­сковью Михайловну. Несмотря на праздник, Сонюшка училась, Патя чертила, Варинька писала в Москву. Уезжая на обед к губернатору, Александр Николаевич целовал жену и детей, а на Вариньку даже и не взгля­нул. Она, взором провожая его поцелуи, заставила меня думать о том, что чувствует в подобных случаях оди­нокая Веста ее лет. Тут мне столь жарко захотелось поцеловать ее, что с трудом дышал. Обращаясь с нею, я часто чувствую это и всегда удивляюсь, что страсть, не будучи веще­ством, может завалить дыхательный канал. О! Если ты, божок Варинька, будешь моею, то много, много будешь целуема! К столу она явилась почти невидимкою, переодев­шись в новое клетчатое платье, мною ненавидимое, ибо огромные пуфы и бессметье складок сокрывают от меня Вариньку. За обедом на пустой стул я шутя посадил подле себя Патю; малютка, уже кушавшая, вздумала повторить; помогая ей, я ощущал необыкновенное удовольствие. Все семейство становится мне с каждым днем более и 10-го. Среда. Баснина, Портнова, Крузе и еще кое-кого нашел я у Александра Николаевича. Сонюшка, играя с Кешей, худо училась. Варинька ездила к бабушке и оттуда опять к Ивановой. Александр Николаевич сказал Портнову, будто бы я не молюсь Богу, наверно, со слов Вариньки, которой я сам о том говорил. Мне это больновато; ей должно бы рассудить, что жалующийся на свое немоление не может быть безбожником, что созна­ние сделано ей не с тем, чтоб рассказывать, что чрез это Александр Николаевич может измениться в распо­ложении ко мне. Впрочем, она точно Ахиллесово копье, целит язвы, ею нанесенные. Лишь взглянет, и все забудется. Я сейчас же, ложась спать, помолюсь об ней. 12-го. Пятница. Я никогда не воображал, чтоб от двухдневного невидания любезной могло быть так ужасно грустно. Сей день походит на дни в Шлиссельбурге и кажется целым столетием. 13го. Суббота. Я уже так привык к Варинькину сидению с нами, что еще до начала урока нетерпеливо ожидаю ее при­хода, будто должного. Меж тем как она, усаживаясь, застегивала снизу свое дикинькое платье, я долее обык­новенного видел ее ноги: они стройны, хороши, возжгли желание прямо английское — к подвязкам118 ; но — увы! — как достать У меня нет никакого агента, нет и не было ни одной мысли об ней, которой бы должно стыдиться пред нею. Ушакову119 без всякой цели подарена штора, впрочем, нарочно купленная. Подкуп Клима, верно, не имеет ничего постыдного. Кстати, запишем этот случай. Про­шлого лета старик Клим, быв у меня с работою по заказу и выхваляя свои труды, проговорился, что он делал для городнических княжон секретную машинку, какой в Иркутске никому не сделать, да и не видать. На вопросы он отвечал, что делал для княжны Варвары Михайловны, что она пожаловала 25 рублей и вместе с городничихой просила никому не сказывать: более же никак не хотел открыть. Тщетно я посадил его, подчивал вином, закуской и, наконец, деньгами; он ушел, оставив меня в мучитель­нейшем сомнении, но не надолго. По нужде в деньгах, за 5 рублей обрадовал до восхищения, сказав, что у княжны один зуб вставной. До того я мучился воспо­минаниями дамских секретных машинок. Во время отцовского правления театром у нас в доме жила славная певица Салвини, отличной красоты и, что называется, распремилая баба, — жила почти це­лый год: незадолго до отъезду, всходя на лестницу, вдруг остановилась с повисшею ногой; тогда открылось, что у ней нет одной ноги до половины ляшки. За обедом много говорили об Иванове, и в каждом Варинькином слове являлась ее прекраснейшая душа. Я начинаю с жаром целовать милые ручонки милой Пати не потому ли, что она походит на Бабе (Варвара. — С.Ш.) Ах! Лобзая Патю, я слизываю Варинькины по­целуи... Мне за тридцать лет, а впервой люблю, впервой знакомлюсь со свитою приятств любви. Я представил бы Венеру не как древние на дельфинах, на львах, на голубях, а средь бессметья утех в виде эротов, которые все и плачут и смеются. 15го. Понедельник. Как блещут искры под огнивом, с такою-то быстро­тою душа, мрачная после вчерашнего невидания Ва­риньки, вдруг осветилась радостию при встрече пред­лога побывать у ней с известием, что Ефимов едет в Москву и что с ним можно писать и послать все что угодно. На ней то самое клетчатое ситцевое платье, в котором я ее видел в первый раз и почел развалиной; сего же дня она показалась мне божеством. Достойно заметить, что это старенькое платьишко она никогда не надевает в назначенные мне дни и что она при моем появлении раза два-три взглянула на него, мож тем как я, примечая это, клялся расцеловать ее ножки при первой возможности. Мне было весьма приятно слышать, что она писала в Петровск о присылке ей «Истории Лорензо Медициса», сочинение Роско120 , а еще приятнее честь, какую делает мне вопросами о Роско. Божок считает меня сведущим! Рассказав, что в гостях у Елисаветы Александровны слышала от Манцефельдши, будто бы за Зарубаеву сва­тается жених отличнейших достоинств, поручила мне разведать, кто он таков, и сказала, что в Иркутске не знает ни одного хорошего жениха, кроме Н.С. Турча­нинова. Счастие, что этот ботаник, столь близко живу­щий, редко бывает у Александра Николаевича. Теперь, если случится видеть его в гостиной, то замучаюсь, бедняжка. 16-го. Вторник. Варинька, в продолжение урока с нами не сидевшая и вышедшая незадолго до обеда, приветствовала меня лишь беглым взором, а Крузе речью, обратившись к нему передом, ко мне спиной. При трудности дыхания я почувствовал свое лицо изменившимся, отворотился к Сонюшке; рассудок вмиг оправдал ее, и сердце про­стило, но дух, гордый, до Вариньки ни от кого не зависевший, ропщет на унижение. Она права; я вино­ват. После толиких страданий еще ли бояться смерти! Жить, мучиться для того, чтоб быть презираемым. В крепостях, Шлиссельбургской и Петропавловской, и в Вятке, и в Одессе, и дорогою в Сибирь я, противостоя судьбе, твердил, что все цари в складчину не довольно богаты, чтоб сделать меня своим орудием; а теперь для обладания одной женщиной готов на все... Надо оста­вить перо, чтоб не испортить тетрадки... Прости. 17 го. Среда. Дудин, отъезжая в Москву с Ефимовым, был у Алек­сандра Николаевича и вызвался, как и сам Ефимов, доставить письма; по сему случаю все пишут, кроме Александра Николаевича. После урока я хотел идти домой; попросили ужинать; я, разумеется, остался, ибо невозможно самому у себя отнять удовольствие нали­вать пить Вариньке. Но Варинька дала мне Робертсона, «Историю Америки», сказала, что у ней очень много письма, что она как-то способнее пишет в своей комнате, и ушла. Я смотрел ей вслед, смотрел на диван, где она сидела, смотрел, как Прасковья Михайловна способно пишет подле Александра Николаевича, и в продолжение не скольких минут совершенно ничего не мыслил, не чув­ствовал. Бедное сердце! Ты, кажется, обмирало. Ах! На что, на что ты ожило Брег страданиям еще далек; быть может, что его и вовсе нет для тебя. В пустой гостиной грустно рассуждал, как от детства не мог терпеть английской повелительности отца своего, а теперь считаю величайшим благом принадлежать же­не, которая столь мало думает обо мне. Кто поверит, чтоб, начав с этой точки и мечтав о Варинькином царствовании над мною, я скоро развеселился и все кончилось шуткою: мое имя Romain; миром повелевали римляне, а римлянами — жены. Раскрыв знакомого Робертсона, нашел прекрасную статью о состоянии женского пола у диких американцев и каждую истину, каждую хорошую мысль желал раз­делить с любезною Варинькою. За ужином она казалась невеселою и меня тем же сделала. Может быть, она писала о чем-нибудь непри­ятном, думал я, карауля прикосновение ее руки к ста­кану. При горестном расположении духа сладчайшее удовольствие в Иркутске отравилось воспоминанием, что и Турчанинов наливал ей пить; но ведь он не караулил по-моему, сказал я про себя и тем несколько утешился. 20-го. Суббота. С сею почтою, думал я, идучи к Александру Нико­лаевичу, писать не будут, ибо писали с Ефимовым и Дудиным: пришел и вижу, что все пишут и пишут без конца, по-обыкновенному до четвертого часа. Восхи­щенный беспредельною любовью к родным, я, глядев на Вариньку, опять преисполнялся теми ощущениями, пред которыми все ничто и которые здесь, на земле, не изъясняются. По невозможности расцеловать ее научал Митю и, дрожа, подносил малютку к устам кумира. Рано явилась бабушка121 , едущая в Камчатку: бабушка по звнанию, бабушка по наружности и по всему, несмотря на 19 лет. Она безумолчно болтала о своей вражде с тою бабушкою, нимало не рассуждая, что занимательное для бабушек скучно для других. Дура совершенно отняла122 у меня Вариньку. Ее песнь не переме­нилась и за обедом, после которого Татьяна Андреевна пригласила ворону в свой оркестр за кулисы. В продолжение стола случилась эпизода, гнусная со стороны Александра Степановича (Лавинский. — С.Ш.): вестовой доложил, что генерал-губернаторский повар требует говядины. Городничий (А.Н. Муравьев. — С.Ш.), будто дворецкий, обязан заботиться о продоволь­ствии дворни его высокопревосходительства хорошею говядиной!!! «Пусть идет в мясной ряд, я не мясник», — сказал благородный Александр Николаевич. Его лицо, оскорблением вмиг измененное, вмиг отпечаталось во взорах Прасковьи Михайловны и Вариньки. С какою удивительною быстротою электрической силы сообща­ются ощущения меж любящими и друзьями! Варинькино лицо необыкновенно выразительно. 21-го. Воскресенье. Давно бы надо записать, что каждое утро, пробуж­даясь, при первом ощущении жизни первою мыслию всегда Варинька; в жару чувств вместо ее рук целую свои, обыкновенно в ладонь или в плечо. Случается, что в сии же минуты молюсь и Богу, разумеется, более об ней, нежели о себе. Не оскорбляет ли Бога молитва человека в таком состоянии Верно, нет; обожая добро­детель, нельзя прогневить Всеблагого. Сегодня, пролежав в постели до обеден, я молился с неизъяснимым жаром и в заключение молитвы бла­годарил Вариньку за свое обращение к Богу. В молитвах христиан — Бог, Иисус и Богоматерь, а у меня — Бог и Варинька. Если б кто знал об этом, то б, конечно, сказал: бедный, с ума сходит. Верно, нет; никогда не сойду, ибо не сошел в Шлиссельбурге. Сей день — день веселья для иных, мучения для меня — длинен без конца. Боже! Сколько таких дней в моей жизни и когда они прекратятся Вечером стало несносно; пошел к Александру Нико­лаевичу; Прасковья Михайловна сидела в кабинете, где находились Баснин и Портнов; гостиная была пуста, и я нисколько не утешился; пред ужином явилась княжна Катерина Михайловна; сели за стол, а Вариньки все нет как нет; наконец пришла и она, одетая по-празд­ничному, но скучна — ах! — скучна, скучно и мне; после ужина она скоро ушла, ушел и я... Прости, портфель, — что-то худо пишется. Прости. 23-го. Вторник. Александр Николаевич прислал сказать, что Пра­сковья Михайловна приобщалась Святых Тайн и потому Сонюшка не будет учиться. Как больны сии унизитель­ные повестки! Не понимаю, для чего добрый Александр Николаевич так поступает и почему я не могу, подобно Турчанинову, там обедать тогда, как Сонюшка не учит­ся. Этому коротышу, верно, не делали таких извещений. Он — губернский секретарь, он — то, что я от детства презирал и чем охотно сделался бы теперь для облада­ния Варинькой. Сегодня я в первый раз недоволен и даже раздражен своею страстию к ней. Чтоб не написать вздору, остав­ляю перо. С какою грустью ожидаются праздники! Она везде будет ездить, будет танцевать... Как странно в измученном сердце отзывается слово: будет танцевать. 25-го. Рождество. Весь день провел в рисовании и довольно спокойно, гораздо лучше, нежели как ожидал, кажется, потому, что приготовился страдать. 26-го. Пятница. После множества неисполненных обещаний наконец решительно пред самой Варинькой дал слово окончить портреты к празднику, но не окончил, и за то сам себе определил наказание: не выходить со двора и не видеть Вариньки до тех пор, пока окончу; а так как это про­длится целую неделю, то пошел поздравить с праздни­ком и в последний раз, взглянув на божка, проститься со своею единственною отрадою. Судьба к казни казнь прибавила, и я не видел ее: карета стояла у крыльца, княжна Катерина Михайлов­на встретилась в прихожей, Прасковья Михайловна с Александром Николаевичем в зале, а Вариньки вовсе не было, знать, нездорова. Прасковья Михайловна лю­безно приветствовала, Александр Николаевич сухо ска­зал «прощайте», карета двинулась, загремела. За воротами, стоя как вкопанный, думал — что не помню; потом, несмотря на 30 градусов морозу, ходил мимо окон, еще не закрытых, но замерзших, и наконец ушел, вспоминая, как жалок, как презрен казался мне полковник П.Б. Пестель [], влюбленный в мою любез­ную сестру Софию и во время ее свадьбы толкавшийся меж кучерами на дворе. «Ах! Чем-то кончится моя любовь» — твердил я, идучи домой. Взор невольно обращался к небу, при ужасном хладе необыкновенно ясному, усеянному бессметьем миров, и я как будто искал в превыспренних помощи против Вариньки. На первом шагу в комнату, вздохнув, почувствовал, что, пламенея чистою, высокою любовью, нельзя быть атеистом. Тотчас переоделся в халат, сел по-своему на пол и молился Богу, молился о Вариньке; молился и самой Вариньке: Варинька, люби меня! За ужином что-то шепнуло мне: «Если б старик Лавинский вздумал сватать Вариньку, то б она, верно, пошла за него без малейшей любви». Я вздрагиваю, перестаю есть; вздор, вздор — вопиет сердце, а что-то знай свое продолжает: Привязанность теперь исчезла с лица земли; Ни огонь гения, ни благородство рождения, ни небесная добродетель Не могут вызвать на устах красавицы благосклонную улыбку. Золото — единственная тема для женщины, Золото — ее единственная мечта. (Томас Мур)123 Вздор, вздор — вопиет сердце, а что-то знай свое ладит: Женщины ищут только богатства и власти: Где они — всюду порхает сладострастие. Красавицы похожи на бабочек, свет притягивает их, А Маммон успевает там, где сами ангелы потерпели бы неудачу. (Байрон)124 Вздор, вздор — вопиет сердце. Ах! Дай Бог, чтоб было вздор, твержу я, неопытный в делах любви, и, ложась спать, не прощаюсь с любезною портфелью о любезной-прелюбезной Вариньке; она для праздника ночует со мной под подушкой. Не так ли дети спят с игрушками 29-го. Понедельник. Предобрый Александр Николаевич удостоил меня посещением. Я теперь так рад, как вчера был грустен. Какое ребячество! Но не я тому виною: знать — по законам природы — все влюбленные суть дети. При­знаюсь, я вне себя от радости; я воображал, что Алек­сандр Николаевич не любит меня, скептика. 31 го. Среда. Вошед в залу и не видев никого, я дожидался; но вдруг выбежавшая Сонюшка попросила в гостиную. Отворив притворенную дверь, застал Вариньку перед зеркалом с плечами вовсе голыми: она примеривала белое платье для встречи Нового года у губернатора; а мне очень-очень хотелось встретить его, наливая пить тебе, божок! За обедом Александр Николаевич сказал, что губер­натор просил Сонюшку в маске, и если не противно, то и Прасковья Михайловна пусть пожалует. «Так меня вовсе не просили» — воскликнула Варинька. «Нет; и помину не было». — «Ах! Как я рада; я могу не ехать». — «Очень можете...» Крузе советовался со мною о черкесском костюме, и я узнал, что в следующее воскресенье губернатор хочет удивить Александра Степановича кадрилью, из лиц «Ивангоя», романа сир Вальтера Скотта, что Варинька будет черкешенкою, женою черкеса Крузе. Человека светского, обыкшего к подобным сценам, это, конечно, не потревожило бы, но я созрел в глубочайшем уеди­нении, в затворе, и случай, по собственному моему сознанию вздорный, убил меня. Как ужасно мое состо­яние. Я, хотевший, так сказать, подобно гомерову Юпи­теру, двумя шагами достигнуть края вселенной, очу­тился на одной из самых низших степеней человечества; я не могу даже и в шутку, наравне с Крузе, быть тем, чем хочется быть вправду. Я плачу; и в моих глазах есть слезы! Не знаю, кто достоин счастия, мною желаемого; но Крузе, верно, недостоин даже и в шутку на минуту быть Варинькиным мужем. Впрочем, я нахожу какое-то утешение в том, что она досталась Крузе, который более занимается своими вонючими чубуками, нежели ею. Теперь, при совершенном расстройстве духа, я едва ли хорошо управлюсь125 с золотым яблоком, которым в виде Париса хочу предпочесть Прасковью Михайловну в публичном маскараде. Я знаю, что это не очень-то ладно; но, как дикий, следую гласу чувств. Готов бы оставить, да костюм уже шьется и музыканты подговорены. Я должен танцевать соло пред Прасковьею Ми­хайловною; Уткин Violino primo, а Артемов Secondo 126 ... Как в одну минуту все простыло! Хочется лечь в постель. Какое бы счастие вмиг уснуть и проспать до понедельника! Тогда Варинька уж не будет женою Крузе. Сегодня Александр Николаевич со всевозможною любезностию дал мне 100 рублей. Он, по-видимому, руко­водствуется прекрасною апофегмою: делая благодеяние, будь учтивее того, кто приемлет оное. И это обстоятель­ство немало содействует к углублению моих мучений. Чтоб к Пасхе опять не подвергнуться такой же мило­стыне, я письменно предуведомлю. Я ему должен 375 рублей, из коих первые 200 даны с отличнейшею добротою по первому слову незнакомого. 1831 год Генварь. 1-го. Четверток. Сейчас из маскарада. Видел, как Варинька танцует французской кадриль, и теперь еще вне себя от восхи­щения; она отменно хорошо и чисто делает па. Теперь я понимаю, каким образом пристращаются к искусным танцовщицам и почему Жандр, лихой мужчина, любил старуху Колосову127. Вот что странно: пишучи сии строки, мне пришло на мысль, лучше ли всех Варинька танцевала. Не знаю; я ничего не видел, кроме ее и аптекаря, который был ее кавалером. Еще помню, что Елисавета Александровна хорошо держится; а ног у ней вовсе не приметил. По-видимому, я весь был занят Варинькою, как Ньютон вычислениями. И так слава Богу, что я не снял с себя маски, как Ньютон иногда в гостях, считав себя дома, снимал свой парик. При полном собрании всей иркутской знати я, одетый Парисом, отдал Прасковье Михайловне яблоко, завернутое в бумагу, поставил к ее ногам корзинку и вдруг исчез, как метеор. Надо бы еще кое-что записать, но, волнуемый удовольствием, не в силах. Влачив жизнь в затворе — жизнь, всегда равно горестную, я почитал себя охладевшим и отнюдь не надеялся быть способным к столь живым, столь сладостным ощущениям. Ах! И за дар сильно чув­ствовать надобно сию же минуту, ложась спать, поблаго­дарить Бога и, разумеется, Вариньку. Прости, мой ангел. 2 го. Пятница, поутру. Есть камни, которые, лежа на солнце, вбирают в себя свет и после светят в темноте: подобно им глаза мои, вчера напитавшись Варинькиным танцеванием, действу­ют на чуствилище и сегодня равно вчерашнему; да и ночью, при всяком пробуждении, кумир танцевал пред мной. Увы! Я, как Иксион, лобзаю мечты вместо Юноны. Завтра суббота, завтра, божок, увижу тебя. Прости 128. 3-го. Суббота. Александр Николаевич бранит меня за Париса, ни­мало не браня; а Праскевья Михайловна благодарит, шутя. В наказание А.Н. доставил мне случай услужить ому: поручил сделать ящичек, похожий на орган, для Сонюшки, которая завтра, в виде савоярдки (Savoyard — трубочист. — С.Ш.), будет петь в маскараде у Александра Степановича (Лавинского. — С.Ш.). Да еще просил заказать в рабочем доме кое-что для его костюма Храмового рыцаря. Сонюшка не училась. Варинька вышла лишь к столу; нанятая и почтою и приготовлениями к маскараду, попросила Татьяну Андреевну налить ей пить; вдруг, опомнившись, взглянула на меня; я, как Жан-Жаков Эмиль 129, смутился, покраснел, удивляясь, что тайна открыта. О! Если б можно, повергся бы с извинениями к ногам божка. Крузе — немец как немец, ничего не видит; как немец — без вкуса; как немец — скуп ужасно и при всем том как немец — добрый человек. Я искренне расположен к нему и весьма доволен, что он, а не другой, так близок в доме Александра Николаевича. Примери­вая черкесский чекмень, на живую нитку сметанный и лишь с одним рукавом, он пришел в нем за советами к Вариньке и тем так рассердил меня, что я затевал одеться черкесом единственно для того, чтоб затмить его, но скоро передумал. 4-го. Воскресенье. Сей день, один из приятнейших моей жизни, почти весь проведен среди добродетельнейшего семейства Александра Николаевича. В продолжение стола, меж тем как Сонюшка при двух скрипках и басе повторяла стишки, нарочно сочиненные для Александра Степано­вича и его дочери, я расстрогивался до слез, особенно пассажем: От милых в отдаленья, Под небом неродным, Вы шлете утешенье Родителям моим. К счастию, никто не приметил смущения; Вариньки не было. Она кушала после, часов в пять, без малейшей церемонии, на ненакрытом столе и всего лишь два блюда. Я, стояв пред ней, благоговел, как пред Богом. Ах! Как хочется расцеловать ее рученьки; что я говорю, расцело­вать! Хоть бы раз коснуться устами; от страстного жела­ния и теперь вне себя... На минуту оставлю писать. По ее поручению обрезывая маску до носу, я вырезал промежуток ноздрей для свободнейшего дыхания: за недосугом ли Марианы и других или по недоумению, как пришить флер к так отрезанной маске130 , Варинька заставила меня же и пришивать, а наконец прислала и ленточки пришить. Я от роду ничего не шивал, а взялся и, ковыряя иглою, вкушал удовольствие превы­ше всякого изъяснения. Кажется, что я еще никогда не чувствовал ничего подобного. В память сих прекрас­нейших мгновений я при первой возможности велю представить себя на портрете пришивающим к маске флер, а чтоб не смеялись, повешу подле Геркулеса, прядущего у ног Данаи. Боже! Боже! Когда-то сбудутся мои желания Надо лишь вырваться из этой бездны ничтожества. Варинька, одетая черкешенкою, явилась чудом для всех, кроме меня, разумеющего ее во всяком платье. Я подал ей салоп, свел с крыльца, посадил в карету и, возвратясь в комнаты, удивлялся, что можно до такой степени прийти в восторг от подобных мелочей. Потом помогал одеваться Александру Николаевичу. Его кос­тюм Храмового рыцаря есть прекраснейший; мысль речи достойна мужа Прасковьи Михайловны; но я не распространяюсь описанием их; я лишь об одной Ва­риньке пишу с удовольствием. Да и спать пора, давно за полночь — второй час. Генуя, похрабрившись пред Людовиком XIV, была принуждена послать своего дожа просить извинений: тще­славный король велел показать ему Версалию во всем ее блеске и потом спросить, чему он наиболее удивляется. «De my voir» 131, — отвечал дож. Если б меня спросили, чем наиболее очарован я сегодня. «Обретением столь жарких, столь нежных чувств в самом себе, — сказал бы я, — чувств, которых, может быть, никогда бы не нашел без содействия Варинькиных глаз». Что за волшебство! Простившись с портфелью, поло­жив ее под подушку, задумался и опять пишу. Я как будто проснулся при слове «Варинькиных глаз». Про­стите, любезные, прелюбезные глазки. Сейчас расцелую пас. Простите132 . 26-го. Понедельник. Освобожденный после трехдневного ареста, пришел домой, хочу писать и не могу. О! Если б ты, любезная Варинька, могла, подобно Богу, знать все мои мысли и чувства, и желания, и страдания, то б мое счастие было несомненно. 27-го. Вторник. Благодарю тебя, Бог преблагой! Благодарю не мно­госложными молитвами, а одним словом из глубины души, смею сказать, столь же чистой, как и жаркой. Я опять обедал у Александра Николаевича; опять в продолжение урока наслаждался беседою с Варинькой; опять нянчил, опять целовал Патю, образ Вариньки. Как мила эта малютка! К обеду явился Крузе, который всегда раздражает меня, непочтительно разваливаясь пред Прасковьею Михайловною, и которого я страшно люблю за невни­мательность пред моим божеством. Варинька породила во мне неизъяснимое любопытство, поручив достать от Дружинина, как некую драгоценность, дрянной, никуда не годный ящичишко, оклеенный дабою и из Читы133 привезенный. Я об ней столь высокого мнения, что вовсе не верю и никогда не поверю Юшневской — право-право, не верю, не поверю, а несмотря на то, му­чусь... Надобно, да и хочется еще кое-что пописать, но недосуг. И так прости одно из сладчайших удовольствий, удовольствие писать об Вариньке. Прости. Прости. 31-го. Суббота. Вошед в залу, я застал Вариньку гологрудою за столом с Патею; малютка никак не хотела выйти из-за обеда без котлеток и долго тянула свою трапезу, в продолжение коей я, восхищаясь своим кумиром, вспомнил стишки: Амур вокруг летает, Венок приносит ей И стрелы сокрушает: Они в глазах у ней. Сегодня рождение Сонюшки, и потому она не учи­лась; а по случаю возвращения чрез Москву в Петербург курьера от департамента остаточного казначейства все пишут. Варинька поручила мне наклеить картинку134 , которая, верно, доставила бы живейшее удовольствие, если б оно не отравлялось недоверчивостию, особенно со стороны Александра Николаевича... Ах! Можно ли роптать Они не свидетели ли ужаснейших примеров слабости человека и даже измены самых избраннейших людей К тому же я еще ничем не заслужил особенной доверенности. Достойно заметить, что я средь горя не­сколько утешился, видя, что Крузе еще меньше меня доверяют; так человек не только не обижается насмеш­кой, бранью и тому подобное, но еще и веселится, если не его одного касаются. Завтра по желанию Вариньки буду рисовать узорчик, гирлянду из незабудок для канвы. Какая счастливая мысль заставить меня рисовать незабудки! Спасибо тебе, мой милый, мой прекрасный друг. В лугах цветных, росистых, Я вижу мотылька; Прильнув, пьет мед душистый Из сладкого цветка: Ты будь в цветке, мой ангел милый, А я в счасливом мотыльке. Ах! если б мне И умереть на сем цветке. P. Me док с Февраль. 3-го. Вторник. В течение 16 месяцев все, что видел в Вариньке, все, что слышал от Вариньки, всегда прельщало, очаровывало; сегодня в первый раз увидел то, что не нравится. Остав­шись один в гостиной и смотря на ее простый, шелковый редикюль, захотел поцеловать его, а вместо того расце­ловал; а как никто не шел, то опять приблизился к нему за поцелуями и увидел — табак на платке135; увидел вмиг, но не вмиг поверил; долго смотрел, нюхал, наконец убеж­денный, взгрустил, а все-таки прижал нечистый платок к жарким устам и даже неохотно расстался с ним. Моими незабудками, как кажется, она чрезвычайно довольна. Долго любовалась ими, изъявляла желание поскорее вышить и обещалась по окончании показать мне; только показать, подумал я, вздохнув; когда-то подаришь своею работою Теперь я в столь низком состоянии, что, обожая Вариньку и ее счастие предпо­читая своему собственному, не должен бы желать по­добных ласк, но — ах! — в моей ли власти не желать.. Неужели к Варинькиным именинам не поправлюсь Как памятно 4 декабря. Опасное состояние Соболевской после родов столь тревожит чувствительную Прасковью Михайловну, что иной почел бы их родственницами, а они едва знакомы и, верно, ничего общего не имеют; одна отменно обра­зованная боярыня, другая простолюдинка. Если б меня спросили, как Солона: «Кто счастливейший из смерт­ных», я ответил бы: «Александр Николаевич; ибо Бог почтил его добродетельнейшею из жен». И от этой пустой мысли навернулись у меня слезы — слезы умиления или зависти Не знаю. Я становлюсь весьма чувствителен. Добрый от природы, я был негод­ным по правилам, излишне напитавшись духом Фран­цузской революции, особенно духом Мирабо, коего из­речение La petite morale tue la grande136 было основанием моей нравственности и всех моих дел до вступления в дом Александра Николаевича. Варинька также оказала свою неимоверную доброту. Негодяйка Пульхерия Шелковникова прислала уведо­мить Прасковью Михайловну, что ее сестра Ольга боль­на, при смерти: я сказал, что Ольга девушка, а в опасности от несчастных родов; Варинька, пропустив это мимо ушей, твердила: бедная Ольга, жалко Ольгу, надобно съездить к Ольге... Что за ангел! Сама к себе строгая, как Марк Аврелий, снисходительна до крайности к слабостям других; но — увы! — до меня не очень-то добра и частенько мучит, напри­мер: сегодня на вопрос, где живет Ольга, — близ Тифлисской, чрез один дом от меня, отвечал я; извините, я не знаю, где вы живете, сопровождалось колким взором, о котором нельзя иметь понятия не видавшему, до какой степени ее лицо выразительно. Я, бедный, сказал спроста, разумея, что их люди знают мою квартиру. С другою я умел бы расплатиться, а пред ней теряюсь и пикнуть не смею. Она дала мне читать Vie et pontificat de Leon X, par Roscoe137 . Сонюшка худо училась, стояла на коленях и от прутьев спасена лишь слезами Пати. Эта крошка будет другая Прасковья Михайловна. Сон клонит: едва вижу, что пишу; время давно за полночь. Прости, портфель. 7-го. Суббота. Вариньку я застал уже одетою за столом с Патей. Дикое платье мне очень нравится; не будучи излишне сбористо, оно дает видеть прекрасный стан. Сегодня ее лицо необыкновенно свежо, румяно и мило неизъясни­мо. Задыхаясь и трепеща, я предложил позволить мне сделать ее портрет, который она пошлет в Москву ма­тушке и сестридам; за полгода пред сим она сама о том заговаривала, а теперь, разумеется, проникнув тайну и намерение, иначе думает. Неожиданное «нет» так расстроило меня, что я дол­жен был отвернуться к Сонюшке, чтоб скрыть смуще­ние. Она в подобных случаях удивительно догадлива, может быть, от многого чтения романов. О! Если б этот день, счастливейший в моей жизни, опять повторился! Я желал бы хорошенько описать его, но — увы! — лоскут бумаги, ты можешь ли быть зер­калом моей души И вы, буквы, сухие знаки, вы можете ли сообщить другому мое восхищение Третьего дня Зарубаев принес мне тисненой бумаги; развернув сверток, увидел узор гречанки, которому обра­довался, как ребенок. Теперь, рассуждая об этом, нахожу, что сей узор мне любезен потому, что есть первое Варинькино поручение, что он почти за целый год нарисован с большим удовольствием, а я ненавижу рисовать узоры для канвы, следовательно, я уже любил ее тогда. Сонюшка училась очень хорошо; милая Патя тож рисовала; я вдоволь целовал ее пухленькие ручонки. Состояние моих чувств беспрестанно изменялось; от чего во время стола родились пиитические сравнения. Как солнце, освещая облака, ежемгновенно изменяет их краски и светы и тени, так взоры бога Вариньки на одной минуте делают меня и веселым и грустным, и счастливым и несчастливым. Варинька — светило; я — тело мрачное (corps opaque), и как земля живет солнцем, так я Варинькою, и т.п. и .т.п.138 10-го. Вторник. Не знаю, может ли человек ощущать что-нибудь приятнее тех чувств, кои преисполняют влюбленного, тогда как он, неуверенный в склонностях своего боже ства, вдруг средь разговора усматривает соответствен­ность страсти. В продолжение урока Варинька, пишучи к родным и разговаривая со мною, меж прочим, кстати, сказала, что мало людей, способных долгое время же­лать одного. «Однако же есть, — подхватил я, — да еще и такие, которых препятствия лишь больше рас­паляют». «Это худо, как мне кажется; потому что с исполнением желаний исчезнут затруднения, и они простывают. — Потом при приятном движении головы прибавила: — Надо уметь постоянно желать одного в продолжение многих лет». Нет возможности описать моего состояния при сих словах, хотя напомнивших горькую истину, но и об­нявших радостию. Казалось, что стены дома сделались хрустальными; сквозь них вдали, на бреге неба, виде­лись исполнения всех желаний, которые отвсюду текли ближе и ближе. Я стоял как будто бы в волшебном замке, окруженный призраками будущего счастия... Кончилось бессметьем мысленных поцелуев в нежней­шее горлушко. Я подрядился чинить ей по 30 перьев в месяц и уж много доставил. Сотня перьев на выбор стоит два рубля, следовательно, в целый год выйдет рублей на семь. Она принуждала меня взять вперед пять рублей, но, к сча­стию, стало духу ослушаться. «Я по себе знаю, — го­ворила она, — что чинить перья очень скучно». «При­знаюсь, — отвечал я, — и мне скучно, но для себя; а для вас очень, очень приятно». Это, разумеется, не солгано. Облегчая ее труды, могу ли не чувствовать удовольствия Ах! Мой ангел, какого усердного при­служника имела бы ты в своем муже, если б я достиг счастия быть им. Опять все пишут; какой-то Романенко едет в Москву. Надышние (недавние. — С.Ш.) письма, готовившиеся с курьером департамента государственного ост. казначей­ства, опоздали и остались непосланными. Тогда у каж­дой было по пучку, а все еще не все написали; опять пишут и ввек будут писать, но все-таки не допишут. Прежде я сравнил бы их с Данаидами; теперь иначе думаю, находя, что писать о любезных есть неисчерпа­емое удовольствие. Сонюшка столь порядочно нарисовала глаза, что ны­не же отошлются к старой княгине (мать П.М. Муравь­евой. — С.Ш.) Чтоб прикрыть свои услуги Вариньке, я вызвался услужить и княжне Катерине Михайловне — взялся наклеить ее трудов портрет Татьяны Андреевны, кото­рый по искусству превосходит мои ожидания, но совер­шенно нем в отношении к моим чувствам. О! Сколь чудесно он был бы красноречив, если б был Варинькою нарисован. Она дала мне читать книгу, присланную из Петровска на весьма короткое время: Memoires de m-r de Bourrienne 139. Спасибо, ангел. Сейчас в постели новый Иксион осыпет твой образ тысячами пламеннейших поцелуев. Прости, прости, божок. 11-го. Среда. Портрет Татьяны Андреевны должен быть непременно наклеен к вечеру, ибо завтра отсылается; а на меня лень напала, ужас как не хотелось пачкаться, не мог принять­ся; вдруг пришло на мысль, что кстати можно наклеить Варинькин узор гречанки, и дело вмиг пошло на лад. Странно: княжну Катерину Михайловну я, разуме­ется, люблю и уважаю как Варинькину сестру — почему же не сладка работа для нее Я вообще склонен к толстым женщинам, а влюблен в нетолстую, мимо ее толстой сестры! Если б Варинька знала мой прежний вкус к мягким бабам, то едва ли бы поверила моему невинному обращению с Юшневскою. Признаюсь, что злодейка, страстно целуясь, соблазнила бы, если б тут не было горничной Лизы. Это было прежде Байрона; несмотря на то, средь ночных бесед с Юшневскою мысль о Вариньке ни на минуту не отступала. Однажды, как время было уже гораздо за полночь (мы сиживали до заутрень tete a tete), она подарила мне колечко, гордианский узел, сняла его зубами и из роту с поцелуем передала в рот; я жарко расцеловал се, но более ничего не сделал, ссылавшись на Лизу. На другой день заставила выбрать лучшие из ее узоров, которые тотчас и подарила мне; отговариваясь ненадобностию, я приблизил чернильницу и просил надписать их Прасковье Михайловне, ее дочери и двум княжнам; они усмехнулась, задумалась и на прекрасном венке после имени княжны Варвары Михайловны Шаховской написала: Un frele souvenir dune amitie durable140; мне это понравилось чрезвычайно; я поцеловал ее и подал тож для надписи кайму из цветов, коих заглавные буквы составляют Vergissmeinnicht141 ; опять задумалась, выслала меня сказать что-то казаку; возвратившись, вижу: Роману Михайловичу Мария Юшневская; я без церемонии хотел вычистить ножичком, за что она рас­сердилась не на шутку; но смелые поцелуи скоро сни­скали прощение сладострастной польки.142 Через несколько минут пришла Мавруша, которой я отдав узоры, велел отнести их княжне Варваре Ми­хайловне от Марии Казимировны. После сего случая она беспрестанно божилась, что я в кого-то влюблен до дурачества; но нимало не подозревала в страсти к Вариньке, считая ее непригожею с лица. Пришли гости. Отъезжая, она иначе думала, открыв истину.143 12-го. Четверток. Жадно взялся за Бурьенна и 1-ю часть уже прочитал. Он беспристрастен. При чтении всякую хорошую мысль хочется — ах! — очень-очень хочется разделить с Варинькою. Какое-то предчувствие говорит мне, что я достигну счастия читать, лежа подле нее на диване и вдоволь целуя ее руки. Неужели я обманываюсь Судь­ба! Если ты обманешь меня, то сделаешь ужасным атеистом. Она есть мой узел и с Богом, и с людьми. 14-го. Суббота. ...Она приметно становится румянее, красивее; а я, напротив, очень худею. Я никогда не заботился о своем лице, теперь же, признаюсь, желал бы быть красавцем. Возвращая 1-ю часть Бурьенна, я показал Вариньке лучшие места в ней и меж прочим одно сравнение, которое ей понравилось так же, как и мне. Самодержцы Европы, видя свое владычество в опасности от Фран­цузской революции, составили союз против нее; но вместо согласного действия лишь обманывали друг друга; граф Монгольлиард, говоря об этом, сказал: «Я считаю королей, вошедших в коалицию, мошенниками, которые очищают карманы друг у друга в то время, как их ведут на виселицу». Романенко еще не уехал, и они все еще пишут. Прасковья Михайловна сочла 40 страниц; у Вариньки, верно, не меньше. Во время обеда Александр Николаевич уезжал на пожар; дожидаясь его, долго сидели за столом; к довершению удовольствия мой маленький дружок Патя, сама притащив стул, села подле меня и тем дала чув­ствовать, что любит. Я охотно ем тарелку хорошего бульона, что у пре­доброго Александра Николаевича бывает не очень-то часто, заменясь жирными щами не моего вкуса. По отменному супу я догадался, что Крузе болен, и не ошибся; однако же он сегодня привил оспу Ванюше. Княжна Катерина Михайловна наговорила много бла­годарений за наклейку портрета, а Варинька за узор лишь взглянула, это мне очень понравилось. В сию минуту так страстно хочется Варинькина поцелуя, что отдал [бы] за него несколько лет жизни. Уже поздно; лягу спать и даром расцелую тебя, божок неприступный... Иначе бы шли дела, если б я не был так варварски убит — если б был жив. Грустно, лягу; впотьмах лучше мечтать. Прости. 16-го. Понедельник 144. Я очень обрадовался, встретив этот пассаж, который, к оправданию себя, вписал 145 в свой журнал. Теперь я смелее буду сознаваться в своем обожании Вариньки и сейчас же скажу, что с некоторого времени всякую ночь, в жару, в исступлении, осыпаю бессметьем поцелуев все ее тело. Давно изречена клятва целовать у ней ноги, если они будут в моем распоряжении. Чтоб иметь понятие о пылкости и свежести моих чувств, надобно рассудить, что я люблю в первый раз и что я целых 14 лет не видал женщин, быв на 17-м году от роду заточен в Шлиссельбургскую крепость, на пустынном острову в истоке Ла­дожского озера. Нельзя без содрогания вспомнить об этом ужасном кладбище живых... Завтра я увижу своего бога. Ах! Приди, приди, день завтрашний, поскорее. 17го. Вторник. В продолжение урока Варинька мало сидела с нами. По известию от Дружинина (член тайных обществ. — С.Ш.) я уведомил ее, что ящик цел146 и что он, уже зашитый в холст, скоро получится. Приметно изменив­шись в лице, засыпала вопросами: когда, сегодня ли, завтра ли, кто привезет Потом посыпались просьбы: прислать тотчас по получении, хоть в 9, хоть в 10 часов вечера, — прислать, не читая, а наконец — и не рас­крывая. Я варварски радуясь, отвечал двусмысленно; да и как не радоваться письмам, за прочтение коих готов откусить себе палец. Сегодня именинница ее горничная, Мариана; после обеда идучи с детьми к ней в гости и полагая, что, возвратившись, не застанет меня, подошла: «Роман Михайлович! Могу ли надеяться» Я едва лишь взгля­нул на нее, как роковое можете само вырвалось. С намерением взять назад это можете я дождался ее, но при всех нельзя было ничего сделать, а как прощался, то она опять повторила, могу ли надеяться, и у меня опять вырвалось: можете. Дорогою домой мне пришло на мысль, что я станов­люсь эхом Варинькиных желаний. При всем том не знаю, как исполнится это обещание. Я вне себя при одной мысли, что чрез мои руки пойдет Муханово147 письмо к Вариньке. Что же будет тогда, как я его получу и как прочесть его будет в моей власти 18 го. Среда. Боже! Какая ужасная страсть! И я плачу! Я, никогда не плакавший в Шлиссельбурге, теперь плачу так, что сквозь слезы едва вижу писать После четырнадцати­летних томлений в затворе я освободился лишь для того, чтоб, влюбившись, мучиться, чтоб, пресмыкаясь средь долу во прахе, не сметь сказать люблю, не сметь поцеловать руки. Ах! Где гордые мечты моей юности Ящик получен. Взглянув на него, я задрожал, по­чувствовал щемоту сердца, обернувшись к зеркалу, уви­дел себя бледным, как бумага, и отер холодный пот. Нет, подобные ощущения не могут быть напрасны; в этом ящике мой смертный приговор, счастие Муханова. Чтоб угостить крестьянина, привезшего ящик, я велел поставить самовар, попросил его меж тем отдохнуть в прихожей, а сам, легши на диван и поставив пред собою ящик, колебался прочесть письмо, чтоб узнать, жить ли мне или умереть; но она просила не открывать — возможно ли же открыть Неужели Варинькины прось­бы не священны для меня Клянусь, священны и век пребудут священными. Напоив мужичка чаем, сам выпил две рюмки маде­ры, чтоб быть повеселее, и отправился; доставил ящик, как получил, зашитым в холст. Если б я верил бытию волшебниц, то б, право, по­думал, что она в числе их: ибо едва встретился с ее взорами, как и исчезла моя печаль, а казалось, что уже никогда не развеселюсь. Ей не хотелось при мне вынуть письмо, но я, несмот­ря на стремление повиноваться кумиру, не мог осилить желания видеть его и как-то, против воли своей понем­ногу откопав, вместо письмеца нашел несколько боль­ших кувертов; она, читая адрес одного, проворно перенорнула вниз адрес другого, крупно и худо надписан­ного; я, наклонившись, как близорукий, к ящику, про­чел исподлобья: Pour ma bien aimee et delicieuse Babet 148. Эти слова, теперь убивственные, в ту минуту были совсем иными и не произвели ничего неприятного, ка­жется, потому, что на ее лице блистало счастие, которое я предпочитаю собственному... Я не буду, я не могу писать далее. Помолюсь Богу, авось легче будет. Но, увы! Вместо того чтоб молиться Богу, что-то влечет молиться Вариньке. Она мой бог; у ней ключи моего рая... Господи! Прости слабостям своея твари. Уж вечерни! А я еще не обедал, да и не буду обедать. Лягу спать. Прости. 19го. Четверток. Вчера, помолившись Богу и Вариньке, я, не обедав, лег спать и очень удачно заснул. Простодушный адъю­тант, с которым живу, хлопочет вкруг меня, думая, что я нездоров. Мне пришло на мысль, что если б нашлось лекарство к излечению меня, то б я, разумеется, не употребил бы его; лучше умереть, нежели перестать любить Вариньку. В детстве меня восхищала трагедия Коцебу «Испан­цы в Перу», которая теперь живо разыгрывается в моей памяти, и я желаю для своей Коры умереть как Ролла. Ах! Если б быть дон Алонцом! Впрочем, сегодня я уже не то, чем был вчера, и чувствую свое малодушие. Хотеть, чтоб она в подобных летах была бы совершенно чуждою любви, есть дурачество. Она, верно, склонна ко мне; я должен сделать остальное. Умение увенчается успехом, но я уже не так решителен с тех пор, как узнал ее. Жюлиани приехал, зовет с собою, отказать нельзя, нужно. Вечер. Рыкачев с женою в Кяхте. Я принужден был целый час говорить с какою-то Мариею Александровною, ко­торая с любовником уехала от матери из Петербурга. По общему мнению, она пригожа и ловка, а мне пока­залась несносною болтушкой. Впрочем, я и сам призна­юсь, что в сем случае мое суждение ничего не стоит: теперь мне, кроме бога Вариньки, ни одна женщина не нравится, а может быть, и век не понравится. Надысь, рисуя портрет Медведева сына в самой тес­ной комнатке, я, скучен, мрачен, сидел наедине с Кле­ментиной и жалел, что не Варинька на ее месте. А Зарубаев, пришедший под конец сеанса и приметивший мою тоску после с удивлением сказал мне, что я скучаю даже и за пазухой у Клементины Ивановны. Давно собираюсь записать свои беседы с Клементи­ною, болтавшей кое-что примечательное, но не могу собраться, ибо об ней, как и обо всем, кроме Вариньки, писать несносно. Теперь весьма нужно сделать несколь­ко северных сияний для предоброго Александра Нико­лаевича; никак не могу приняться, а об Вариньке готов писать и день и ночь. 21 го. Суббота. Варинька, Варинька, мой милый, мой прекрасный друг Варинька! Я думал, что как при всходе солнца исчезают туманы утра, так при первой встрече твоих очаровательных глаз исчезнут мои сомнения, печали, и бедное сердце опять озарится лучами надежды. Как же я обманулся! Ты так хладна, твои взоры так редки, так немы, уста безмолвственны, что я... — ах! — на что мне жизнь, коль не быть твоим мужем, твоим слугою. Поверишь ли, ангел, что мне точно столько же хочется быть твоим слугою, как и мужем. Никто не знал бы лучше меня, где найти твои наряды149 , твои одежды, чулки, подвязки, башмаки... Как все превратно! Давно ли я, надмеваясь мечтал пребыть навсегда свободным. От детства алчный славою, полный гигантскими затеями, проектами вселенских благ, филантроп, космополит, презирал нежных пас­тушков, смеялся над Наровым, издыхавшим пред Со­нюшкой 150, а теперь сам издыхаю. Умная Сонюшка, то и дело получая от меня горячие поцелуи и зная, что я вышел из крепости жарким обожателем женщин, мно­гажды говорила: «Попомни мое слово, Ромаша, ты влюблен, и твоя любовь будет ужасна». Странно, что я не влюбился в Одессе, прожив там почти целый год и быв столь ласково принимаем во многих хороших до­мах. Тамошние дамы одеваются со вкусом; более ничего не нашел в них хорошего. Они казались мне глупыми роялистками, может, потому, что я приехал в Одессу июня 1828 года, в бытность там двора [императорского]151 . Услышав от Прасковьи Михайловны, что для благо­получного прорезывания зубов Ванюши нужны зубы, вынутые у живых мышей, я с удовольствием вызвался достать их. «Я вперед знала, — сказала Варинька, — что Роман Михайлович лишь услышит, то возьмется за это поручение». В продолжение урока, чтоб прочесть что:нибудь на ее лице, я заговаривал об ящике, но бесполезно; ответы были кратки, незначительны. Постараюсь победить себя и более не напоминать. Не зная меня хорошенько, она может ошибиться, может подумать, что я ищу случая к увеличению услуги. В самом начале обеда Александр Николаевич сказал, что он собирается за море152 на горячие воды, и тем испортил мой аппетит. «Надолго ли вы едете» — «На месяц; надо успеть возвратиться по льду». — «Пра­сковья Михайловна останутся здесь» — «Никак не останусь, поеду, поеду». — «Итак, София Александров­на не будут учиться рисовать» — «Она хочет Сонюшку взять с собою...» Я сидел ни жив ни мертв, посматривал на Вариньку, но не встречал ее взоров. В гостиной после кофею, меж тем как Варинька читала, сидя на диване к дверям, княжна Катерина Михайловна близ печки рукодельничала, Александр Николаевич курил трубку под окном подле Прасковьи Михайловны, попросту сказать, как у Христа за пазу­хой, дети играли в зале, где Ушаков мел пол, я, заду­мавшись, рассуждал о Варинькиной связи с Мухановым и вдруг удивился, что не знаю, сколько ей лет от роду. С глупостию бредящего в горячке вышел в залу, понянчил свою любезную Патю, потом, обратясь к Уша­кову, дал ему ящичек красок и тихонько велел принести их ко мне попозже, часов в десять. Умница Варинька вмиг подоспела с вопросом: «Какие это краски..» По приходе домой, не дожидаясь Ушакова, послал взять у него краски, но — увы! — они уже у Марианы, которая и отдала их. Догадываясь, как и почему по­пался этот ящичек Мариане, чувствую стыд и повторяю: сегодня черный день. Вот моя первая вина пред Ва-ринькой. Виноват! Сейчас расцелую твои, божок, нож­ки. Прости. Прости. 22-го. Воскресенье. Чтоб воскресенье было воскресением и для меня, я в 8 часов вечера пошел к Александру Николаевичу. «Не принимают». — «Чьи это шубы» — «Кабрита, Крузе и Портнова; только их троих поименно велено принять, больше никого». Еще грустнее сделалось: го­стиная была пуста, это немножко облегчило. Ясно вижу, что мои требования вовсе некстати, безрассудны, глупы, а измениться никак не могу. Все говорят, что я горд; Жюлиани уверяет, что я в счастии человек неприступ­ный, а я уверен, что если б я был счастлив, то б этого никто не сказал. Мне очень понравилось у Бурьенна: «Тонко чувствующие люди считают себя обязанными быть тем более гордыми, чем они несчастнее» 153. 23-го. Понедельник. О если б ты, бог Варинька, знала, до какой степени меня восхищают твои малейшие ласки! Форейтор при­нес Бурьенна, 3-ю часть: «Княжна Варвара Михайловна приказала вам кланяться и отдать книжку». — «Она сама тебя послала» — «Сама». — На столе лежали медные деньги, пред тем размененные; я велел взять полтину на калачи; сунув в мешок руку, он, по-види­мому не веря своим ушам, заставил повторить — пол­тину на калачи. Не зная, каким образом столь бездель­ный случай может сильно обрадовать не сумасшедшего, знаю только то, что, прочитав полсотни страниц, я все еще в волнении от радости. Благодарю тебя, мой милый, мой прекрасный друг, благодарю и, что бы впредь ни случилось, по гроб буду благодарить. «Когда осаждают исевозможные лишения, малейшее облегчение, которое имеет место, рождает надежду на новое благо» 154 . 24-го. Вторник. Председательствуя за детским столом, Варинька очень охотно кушала простые гречневые блины и хвалила их. Я подал ей с удовольствием, непонятным даже и мне самому, стакан квасу на тарелке с большого стола. Я стоял против нее за стулом Пати и был истинно счастлив. Милая крошка удивительно слушается свою Бабинку155 . При уроке ее не было; я, разумеется, думал, что придет, и, с нетерпением ожидая, обманывался каждым шорохом; наконец, выбившись из сил, преступил свои правила: спросил Сонюшку, что делает княжна Варвара Михайловна. — «Пишет». — «Что пишет» — «Сочи­няет». — «Сочиняет! Что такое» — «Она сшила себе тетрадь, в которую сочиняет». — «Да что такое сочи­няет» — «Какой вы смешной; я сама не знаю». Александр Николаевич за болезнию кушал в каби­нете; Прасковья Михайловна, разумеется, с ним; княж­на Катерина Михайловна тож почему-то не была за столом. Итак, я в первый раз имел счастие обедать со своим богом tete a tete. Кажется, должно бы быть в неизъяснимом восхищении — вовсе нет, а почему так — не понимаю. У ней три кольца: железное, гордианский узел и не­забудки. На двух первых как-то машинально, без малей­шего умысла, и остановились мои глаза при прочтении: Pour ma bien aimee et delicieuse Babet; с той минуты породилась странная антипатия от этих колец; не могу видеть их равнодушно. Сегодня черт знает что им сдела­лось, беспрестанно мелькая в глазах, мучили во весь обед, впрочем, весьма приятный. Ее взгляды благосклонны, но против прежнего все чего-то недостает. При слове о Раевском (декабрист. — С.Ш.) я сказал, что имение его родных в шести верстах от имения моей сестры Марии, что я знаю его сестер: все пять с даро­ваниями, но очень непригожи и потому все состарились в девушках156, кроме одной, которая по лицу чуть ли не худшая из них, а замужем весьма счастлива. «Чтоб так выйти, — возразила она, — надо иметь много самонадеяния. Я знала графиню Головину, самого малого росту, сухую, смуглую — словом, безобразную, которая, оставшись вдовою с четырьмя- или пятьюстами душ, неблагоразумно вышла за красавца и совершенно погу била себя. Ее участь ужасна!» Этот пример ни к чему не служит. Разве красавицы всегда счастливы Из многих случаев я заметил, что она весьма невы­годного мнения о своем лице; эта странность, столь редкая в женском поле, выгодна для меня; но у меня иногда вопреки намерениям вырываются похвалы. У генерал-губернатора в следующий четверток будет бал, на коем она принуждена быть одна из своего дому. Мне теперь напомнился маскарад и Варинька пред мной в кадриле — какие чистые па! Как живо в памяти искусство ее ног!.. Тысячи поцелуев вам, любезные ножки... Простите. 25-го. Среда. Опять радость: кучер принес 4-ю часть Бурьенна с обыкновенным приветствием — приказала кланять­ся. — «Княжна сама тебя послала» — «Сама». Слово «сама», как будто волшебное, делает посланного милым: поцеловал бы его, если б можно. Из ума не выходит, что завтра Вариньку всяк кто хочет будет брать танцевать, а я и не увижу ее, не увижу до субботы, не увижу, несмотря на пламеннейшее желание видеть беспрестанно. Какое несносное состоя­ние! Боже мой, когда это переменится В Шлиссельбурге я сделал несколько худых привы­чек. Долго лежать в постели поутру — из числа их; если когда вдруг встану, то похожу на невыспавшегося ребенка. В Одессе любимое чтение было в постели до 10, до 11 часов утра. Ныне же вовсе иное: все эти дни принимаюсь не вставши читать Бурьенна, но тщетны усилия. Решительно в постели нет возможности рас­статься с мыслью о Вариньке. Монахи сказали бы, что мною бесы обладают. 28 го. Суббота. Сегодня красный денек. Барон Шиллинг157 , из Кяхты ночью приехавший, обедал у Александра Николаевича. Я ухитрился посадить подле себя Патю и, помогая ей, наслаждался тем удовольствием, какое обыкновенно рождается во мне от сближения с милой малюткой, похожей на Вариньку. Варинька, позавтракавши бли­нов, очень мало кушала, но жажду имела и много пила, а я наливал понемногу. Прасковья Михайловна и Алек­сандр Николаевич, занятые Шиллингом, ничего не ви­дели. Довольный этим случаем, я счастлив. Сегодня красный денек. Светит и надежда: посредством Шиллингова ходатайства возвратиться домой и после толи-ких бедствий найти все утехи, все радости в объятиях Вариньки. Какая пристань! Боже, помоги достигнуть. На вопрос Прасковьи Михайловны о успехах Соломирского в его гипотезах черепословия и физиономии, страстию к которым он занят весь без остатку, как Турчанинов ботаникою, барон вместо ответа вздохнул и рукой махнул; сам, же барон с величайшим жаром витийствует об открытых им китайских книгах, в числе которых есть драгоценный Словарь158 — 4000 названий одной вещи (!) и полный Ганжур, то есть собрание священных книг. Признаюсь, слушая его, я не раз вздохнул, думая, что Ганжур, так же как и мечты Соломирского, послужит лишь к умножению бредней в несчастной Европе. Александр Николаевич мудрее их обоих: сообразуясь с истинным назначением человека, он вопреки гонени­ям судьбы наслаждается высшей степенью счастия смертных. Ах! Варинька, мой милый, мой прекрасный друг Варинька, в твоей власти сделать меня подобным же счастливцем. Неужели ты, ангел, погубишь челове­ка, толико тебе усердствующего.. Помолимся Богу и уснем с надеждами. Март. 3-го. Вторник. Как обыкновенно, в час пополудни пришел к Алек­сандру Николаевичу; в прихожей нет никого; иду в залу, там княжна Катерина Михайловна кушает с деть­ми. «Сегодня урока не будет, — сказала она, — все на обеде у Александра Степановича (Лавинского. — С.ДГ.)». Остолбенев, я стоял в изумлении, похожем на то, какое могло бы родиться тогда, как если б вдруг законы природы изменились и все перевернулось вверх ногами. Потерявшись, я торопливо вышел. И Пати не поцеловал! С приближением вечера дело доходило до отчаяния; принужден идти и, прикрывая детскую слабость, твер­дить, что таким образом София Александровна никогда не сделает должных успехов и что мне скоро будет стыдно. Вмиг с изъявлением благодарности последовало приказание сесть рисовать, но по выразительному лицу Вариньки легко было видеть, что она, не обманываясь предлогами, знает истинную причину усердия. Мы много говорили. Смотря на нее с совершенней­шею свободою, я пришел в такой восторг, что если б тут не было Сонюшки, то, может быть, отважился бы сказать о том. Жар был так велик, что выпил два стакана воды, коль скоро Владимир начал собирать на стол... Адъютант пришел. Прости. 7го. Суббота. В продолжение урока на Варинькином месте сидела Прасковья Михайловна и оканчивала почту, потому что в кабинете приезд барона (Шиллинга. — С.Ш.) мог бы помешать. Александр Николаевич показал мне вид Пет­ровского острога (где были заключены декабристы. — С.Ш.), снятый архитектором Васильевым; едва увидел, как уже и вскипело желание угодить своему божку — ту ж минуту попросил срисовать. Варинька, разумеется, писавшая в своей комнате, явилась лишь к обеду и лишь дважды дарила счастием налить ей пить. От стола по-обыкновенному все собра­лись в гостиной к кофею; потом Александр Николаевич, мучимый мозолями, пошел в спальную на аудиенцию цирюльнику Федору, куда вскоре последовала и Пра­сковья Михайловна, cela va sans dire159 . Варинька, повязав минут с десять Патин чулок, тож ушла и все с собою унесла. Вдруг мне стало ужасно грустно; один Бог знает, как я дожидаюсь вторников и суббот и как больно обмануться, не наглядеться, не наговориться... Княжна Катерина Михайловна, окруженная детьми, любезно разговаривала со мною, но — увы! — без Вариньки нет мне нигде даже и тени удовольствия.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12