Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


С. Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века




страница6/12
Дата21.07.2017
Размер3.58 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Все, доселе мне доставленные Медоксом сведения — если им верить, — ничего иного не заключают в себе, одни свидания его с живущими в Москве родственниками государственных преступников, ничего не значащие и не заслуживающие внимания разговоры его с и что родственники сии, по словам Медокса, изыскивают прочного средства: иметь с преступниками надежное сношение. Вот главное и самое важное открытие Медокса, которое он твердит мне при каждом объяснении своем, но и это только еще желание родственников, желание, не приведенное в действие, и, наконец желание, которое можно питать, не делая заговора против правительства и не будучи преступником, а увлекаясь лишь состраданием, поселяемым самой при­родой; следовательно, желать знать родителям — о по­ложении сына, сестре — о положении брата, и изыски­вать средства к услаждению их горести без всякого злого умысла, по мнению моему, не есть еще тягчайшее преступление и заговор против правительства». Сообщая Бенкендорфу подробности о действиях Медокса, Лесовский приводит их в поденных записях, конечно, со слов самого Медокса: «Отправившись из С.-Петербурга в Москву, Медокс имел спутницею себе в дилижансе Каролину Кузьмину, которая ехала будто бы оттуда для свидания с матерью Никиты Муравьева и между разговорами дорогою расспрашивала у Медокса о преступниках, в Петровском остроге содержащихся, в особенности же о Муравьеве84 . По прибытии в Москву Медокс был у Н.Н. Шереме­тевой, видел там дочь ее, Якушкину, с которою имел беспрерывные разговоры о Петровском остроге и кото­рая, между прочим, сказала, что они давно ожидают Медокса, что она уведомит о прибытии его К.Ф. Му­равьеву. А через два дня объявила, что К.Ф. Муравьева опасается принимать его, Медокса, у себя, потому что за нею смотрят строго, напоследок прибавила сими словами: «Как в продолжении праздников наши соби­раются все в Москве и имеют заседания, то об вас им скажут». 29 декабря, быв с князем Валентином Шаховским у сестер его княжен Варвары и Клеопатры, живущих у Кругликовой (урожденной графини Чернышевой — родной сестры покойной жены Н. Муравьева), увидел там К.Ф. Муравьеву, которой был рекомендован Ша­ховским, но она вскоре ушла. Взойдя же в покои самой Кругликовой, нашел там статского советника князя Николая Касаткина-Ростовского и А.Ф. Левашова85; после разговора с ними и князем Шаховским о Сибири и Петровском остроге князь Касаткин сказал Медоксу на ухо: «Время предъявить ярлычок петровских братьев». Медокс изъявил готовность быть полезным им, но более ничего не было. 15 января я вручил Медоксу купон, а 18-го числа он, бывши у князя Шаховского, спрашивал, время ли доставить К.Ф. Муравьевой купон из Петровска и кто глава Союза Но Шаховской отозвался, что это не его дело, что Муравьева теперь уже не примет купона, советовал Медоксу ничего не спрашивать и быть скром­ным, потому что хотят сделать ему большое доверие. 23 января у князя Касаткина был означенный выше Левашов; Медокс по приглашению князя приехал тоже к нему и, отзвав его, Касаткина, в сторону, показал купон, говоря, что отдаст оный тогда, когда увидит, что Союз — не игрушка, а князь Касаткин на сие отвечал, что это скоро он увидит, что они к нему имеют особенное доверие и будут поступать с ним совершенно исключительно, что купон должно непременно отдать, что это давно бы пора сделать и что без этого все идет непорядком. 23 февраля по приглашению Левашова Медокс был у приехавшей из Харькова полковницы Бердяевой, где виделся со служащим в Казанском драгунском полку полковником Обнинским86 и Дмитрием Николаевичем Чертковым, в сем же полку до отставки служившим, о коих Левашов отзывался Медоксу, что оба они отменно усердны делу, а Обнинский, говоря Медоксу о Петров­ском остроге и Союзе, так напоследок выразился: «На­ши казанцы понадежнее Пестелевых вятчан, у нас не будет Майбороды»87 . Более примечательных сведений Медокс мне не до­ставлял, невзирая на частые мои настояния. Теперь, по объявлении ему приказания вашего сия­тельства, он говорит, что по случаю отречения Муравь­евой от сообщения с ним купон по совету ее отдан князю Касаткину-Ростовскому, что последствием сего была просьба к Медоксу князя Касаткина и прочих выше­описанных особ, дабы изложил свои мнения о удобнейшем сношении с Петровским острогом, что Медокс сие исполнил и познакомил их с приезжавшим сюда и опять уехавшим иркутским гражданином коммерции совет­ником Петром Басниным, которого уговорили достав­лять в острог посылки под видом благотворении содер­жащимся там, что князь Касаткин изготовил уже по­сылку в трех ящиках и дожидается прибытия в Москву Баснина, возвращающегося с Ирбитской ярмарки и остановившегося за настоящею распутицею в Казани; в заключение же Медокс по-прежнему утверждает, что донос им сделан невыдуманный и основан на письмах, ему в Иркутске попадавшихся, что, делая оный, руко­водствовался не одним желанием освободиться из Си­бири, а и верноподданническою обязанностью к монар­ху, оказавшему ему милосердие освобождением еще прежде из Шлиссельбургской крепости, но что в вось­мидневный срок не находит иных средств выполнить поручение, как явно отобрать у князя Касаткина по­мянутые ящики, в коих надеется найти все искомое». «Впрочем, — говорит Лесовский в другом месте, — невзирая на ничтожность настоящих открытий Медокса, обещавшего многое...88, я наружно показываю пол­ную веру к обещаниям его в открытии злоумышленного общества, которым почти ежедневно он старается меня обольщать, но в душе — признаюсь вашему сиятельст­ву — имею сомнение, чтобы сей доноситель в состоянии был подтвердить донос свой на самом деле и чтобы в Москве существовало тайное общество между родствен­никами государственных преступников, кои — как и мне давно известно — стремятся только знать о жизни сих последних в местах ссылки их и доставлять им нужное к лучшей и безбедной жизни. А потому я осмеливаюсь повторить мнение свое, изъясненное в докладной записке моей от 13 ноября прошлого, 1833 года, что Медокс сделал означенный донос, если не совершенно им самим выдуманный, то, по крайней мере, по одним токмо подозрениям, а может быть, в намерении выслужиться перед правительством и получить какую-либо награду или же извлечь выгоды свои посредством сделанной ему доверенности. В сей последней мысли еще более утверждает меня выгодный брак Медокса, совершенный в прошлом месяце: он женился на девице Александре Сергеевне, падчерице служащего в здешней городской думе секре­тарем Ивана Ивановича Смирнова, который дал за нею в приданое: дом, на десять тысяч рублей разного платья и вещей, тысяч шесть наличными деньгами и сверх того предоставил по смерти своей получить им все свое имущество. Немудрено, что брака с сею богатою невестою Медокс достиг через происходящие у него по настоящему делу связи с родственниками государственных преступни­ков, людьми, по роду и богатству всеми почти знатными, которые могли познакомить его с другими, не менее почетными особами и сим дать об нем Смирнову понятие как о человеке, имеющем большой вес в лучшем кругу публики. Равным образом и то могло случиться, что Медокс достиг означенного брака, показывая себя богатым; для чего у тех же особ ему легко было выманить взаимообразно или под другим предлогом нужные деньги, кото­рые он и у меня уже несколько раз перебрал — и все будто бы для известного предприятия. Все сии обстоятельства, как весьма мало заслужива­ющие внимания и весьма много далекие от главного предмета дела сего, я почитал излишним доводить до сведения вашего сиятельства; но ныне, тщетно ожидая со дня на день от Медокса важнейших открытий, относящихся к самому существу затеянного им дела, имею честь повергнуть оные благоусмотрению вашего сия­тельства и почтеннейше доложить, что Роман Медокс живет теперь с молодою женой в квартире, нанимаемой за 500 рублей в год на Плющихе, в доме княгини Марии Алексеевны Голицыной, и после поездки в С.-Петербург из Москвы никуда не отлучался». И Бенкендорф, и царь сильно разгневались на Медокса за то, что он осмелился жениться без их разрешения. «Как он мог жениться без позволения!» — написал Бенкендорф на этом докладе Лесовского и сообщил последнему (26 марта 1834 года), что царь требует подробных сведений о всех московских делах Медокса. Надеясь, что если не министры, то хоть сам Николай Павлович поймет, что Медокс ловко морочит их новым заговором, Лесовский в одной из своих докладных записок с коварной издевкой предлагает Бенкендорфу со свойственною ему «прозорливостью» разобраться в деле. «Я призывал Медокса, — пишет Лесовский, — и убеж­дал его признаться со всею откровенностью, если сде­ланный им донос был вымышлен; но все убеждения мои в сем случае остались недействительными. Дабы вашему сиятельству дать совершенное понятие о сих доставленных мне Медоксом сведениях, я ныне долгом счел описать здесь в кратком виде более примечатель­ные действия и разговоры его на тот конец, что ваше сиятельство прозорливостью своей и по предшествовав­шей жизни Медокса (которая мне вовсе неизвестна), может быть, извлечете обстоятельства, заслуживающие внимания». Что касается женитьбы Медокса, то Лесовский в объяснении по этому поводу остроумно доказывает сво­ему начальству, что оно вообще было обойдено жуликом вследствие того, что поощряло его провокационную за­тею и само вело нечистую игру со своими подчиненны­ми. «Дозволения на брак он ни у кого не испрашивал; я знал еще о начальном сватовстве его с девицею Смирновою, но не считал себя в праве препятствовать в том; ибо в предписании вашего сиятельства от 1 ноября 1833 года сказано только, что Медокс был рядовым в Иркутске и потом всемилостивейше прощен с дозволе­нием возвратиться в Россию; но какое звание он должен носить на себе или к какому сословию принадлежит, равно какие преступления предшествовали ссылке его, я не знал и доселе не известен. А потому считал его вступившим во все права и свободным располагать ру­кою своею без испрошения разрешения». Так и довел Лесовский дело до его естественного разрешения. Царь лучше всех других знал цену про­зорливости Бенкендорфа и стал наконец понимать, что он и его министры являются пешками в руках прохо­димца. Приказано было ускорить развязку истории с новым тайным обществом, и III отделение предложило Лесовскому дать Медоксу восьмидневный срок на вы­яснение дела, предварив его, что в случае неподтверж­дения доноса он будет отправлен обратно в Сибирь и вообще строго наказан. Лесовский понимал, чем кончится такое предварение Медокса, но должен был выполнить приказание началь­ства, а через два дня после своей беседы с Медоксом ему пришлось сообщать Бенкендорфу о побеге разоблачителя нового заговора. 5 апреля 1834 года московский жандармский генерал писал своему шефу, что хотя им «тщательно усугублено было секретное наблюдение за Модоксом так, что соглядатаи знали о всех выездах его и, так сказать, провожали его на ночь в квартиру, но при всем том он успел скрыться из Москвы, и столь хитрым образом, что сего никак невозможно было пред­видеть надзирающим, а жена его и не помышляла о том-. Вот как описывает Лесовский его побег: «Отправив­шись 3-го числа сего апреля в 12 часов дня с женою к ее крестной матери, Медокс часу в седьмом вечера оттуда поехал один, сказав жене, что едет навестить сестру свою Степанову и что за нею пришлет того же извозчика, которого, доехав до Пречистенки, действи­тельно послал за женою; для себя же взял другого ему попавшегося извозчика, с коим доехал до Малого теат­ра, и также отпустил, а сам пошел пешим к улице Лубянке — и после того доныне не являлся в свою квартиру... Хотя Медокс выехал из дома без всяких приготов­лений в дорогу и в одном обыкновенном платье, но как из шести тысяч рублей, взятых им в феврале в приданое зa женою и хранившихся всегда у него, в доме не оставлено ничего, то наверное можно заключить, что он бежал, вероятно, чувствуя себя не в состоянии подтвердить донос свой и страшась быть отправленным за то опять в Сибирь». Опять пошли циркуляры по всей России о поимке Медокса, опять рассылались его приметы, опять им занимались все высшие должностные лица империи. Казалось бы, пора убедиться в лживости доносов Медокса о существовании нового заговора. Но Бенкендорф не сдавался. Он и после этого принял на веру сообщения Медокса в записке Лесовского о Касаткине-Ростовском и других участниках тайного общества и велел взять их в обследование, поручив все дело специальному штату жандармов и сыщиков под особым руководством ближайшего помощника Лесовского. Игра опять началась. В интригу были втянуты новые лица, в их числе известный приятель Пушкина Гр. Ал. Корсаков. Особенно любопытна история с князем Касаткиным-Ростовским. Это был человек не только далекий от всяких заговоров, но вполне убежденный монархист и богомол. Он даже не был знаком с семьями сосланных декабристов и не имел с ними никаких посредствующих связей. И вот за ним по пятам гнались в течение нескольких недель шпики, отмечали каждый его шаг, взяли под надзор всех его чад и домочадцев, окружили его московский дом и подмосковную деревню какой-то невидимой, но явно осязаемой осадой. Касаткин-Рос­товский чувствовал, что его впутывают в какие-то сети, старался высвободиться из них — бесполезно. В Москве старались распутать узел — в Петербурге его запуты­вали, но так как Медокс находился в это время в бегах, то некому было направлять дело в соответственном смысле, и оно после продолжительной канцелярской переписки прекратилось само собой. А Медокс блаженствовал на свободе. В то время как его искали все губернаторы и все начальники жандар­мских округов, он свободно переезжал с места на место и весело проживал женино приданое, придумывая но­вые способы дурачить III отделение. В делах о нем есть записки от всех губернаторов Центральной России, со­общавших, что они ищут Медокса и не могут его найти, а Медокс объявился сам, и именно там, где его безус­пешно искали. 5 июня 1834 года он послал СИ. Лесовскому из города Старый Оскол письмо, в котором весело раскла­нивался с жандармским генералом. ПИСЬМО МЕДОКСА ЛЕСОВСКОМУ Ваше превосходительство Степан Иванович! Вы, ко­нечно, браните и, может быть, очень, очень браните меня за отъезд из Москвы, в которую я через несколько дней вслед за сим возвратившись, своими успехами по извест­ному вам обстоятельству превзойду все ожидания... По­жалуйте, примите сии строки доказательством жарчайшей готовности быть полезным и того глубочайшего почтения, с коим имею честь быть, милостивый государь, вашего превосходительства всепокорнейшим слугою. Роман Медокс. Раскланялся Медокс с искавшими его жандармами, всполошил их, весело помахал им ручкой, сделал эта­кий реверанс и снова исчез. Ведомства снова переписывались о нем, а он из Кур­ской губернии покатил на Кавказ, с которым у него было связано так много хороших воспоминаний. Ездил Медокс быстрее царских курьеров, развозивших цир­куляр о поимке его, и бедным губернаторам приходи­лось только отмечать его проезд через их владения, либо благополучно для местных жителей завершивший­ся, либо ознаменованный каким-нибудь уголовным де­янием, главным образом в области позаимствования из местного казначейства или из частных карманов. Сообщали о его проезде из Воронежа, Тамбова, Пензы, Симбирска, Саратова, Курска, Орла, Полтавы, Екатеринослава, области Войска Донского. Когда однажды Мордвинов представил Бенкендорфу такой перечень мест, посещенных нашим героем, с пометкой: «Из сей бумаги изволите усмотреть, как Медокс путешествовал», — шеф жандармов надписал на докладе: «Оставить до арестования Медокса и потом нужно будет допросить и исследовать подробно все его поездки и причины оных». Граф Бенкендорф все еще надеялся на что-то в смысле раскрытия заговора. Во всяком случае, в отношении к декабристам он сообразовал свои действия с сообщени­ями Медокса о новом тайном обществе. Сохранился в бумагах по делу Медокса изготовленный по приказанию Бенкендорфа доклад, относящийся к этому времени и направленный к изменению судьбы собранных в Петровском заводе декабристов в сторону ухудшения. «Зловредные против государства замыслы 14 декаб­ри 1825 года пресечены строгими и решительными ме­рами. Одни из преступников понесли заслуженную ими казнь, другие сосланы на каторгу, и правительство, осуждая их на работы, облегчило тяжкую участь их, объединив их в одном месте заточения, дозволив женам к ним приехать, получать известную сумму денег и пр.». Отмечая далее, что если одна цель правительства - наказать виновных — достигнута, то другая — отнять у себя всякое беспокойство на счет замыслов, впредь быть могущих», совершенно не достигнута, доклад подчеркивает, что корень этого беспокойства в единении злодеев в одном месте», благодаря чему они «составляют, так сказать, тайное общество». В сем положении желательно бы найти средства переменить столь неудобный порядок и поставить правительство в возможность быть совершенно со стороны всех замыслов преступников сих успокоену...» И сред­ство совершенного успокоения правительства доклад видит в расселении наиболее злобных преступников в разные крепости отдельно подобно тому, как это дела­ется в Австралии, и т.д. Таким образом, в связи с провокационными доно­сами Медокса затевалась и едва не была проведена в жизнь мера, которую сами декабристы в своих воспо­минаниях считали наиболее гибельной для себя. К счастью, в это время Медокс сам причинял Бенкен­дорфу много беспокойства, и начальник III отделения положил на докладе следующую резолюцию: «Когда получим сведения по делу Медокса, то соберемся, господин Чернышев, Адлерберг и я, для приведения этой записки в исполнение, елико местные обстоя­тельства позволят». Имел Бенкендорф какое-то мистическое предчувст­вие, что Медокс еще завяжет связи если не с декабри­стами, то с их семьями. И действительно, в эту свою поездку по России наш авантюрист почти целый месяц прожил в имении сестер первого декабриста В.Ф. Ра­евского и все старался исполнить данное им Лесовскому обещание — «превзойти все ожидания». Конечно, средство для этого он применил испытан­ное, то самое, которым пользовался, когда влез в дом А.Н. Муравьева: влюбился в младшую сестру Раевского Марию. Но в глухой курской деревушке Медокс не мог даже вскрывать переплеты религиозных книг. Здесь трофеями его были записочки от соблазняемой девы и жареная курица. Когда он уехал от сестер Раевских, старшая из них, Любовь, писала в Москву своей подруге, что Медокс побыл у них месяц, «томился у ног Марии, влюблен до сумасшествия, сватался за нее каждый день и теперь едет от нас с потерянным сердцем и растерзан­ной душой». Конечно, Медокс не рассказывал Раев­ским про свою московскую женитьбу. Самой Марии он писал уже из Москвы, когда добровольно вернулся туда и в избушке на Воробьевых горах ждал ареста. Вот это письмо — оно вполне в стиле страниц Днев­ника за 1830—1831 годы, посвященных любви к В.М. Шаховской. ПИСЬМО МЕДОКСА М.Ф. РАЕВСКОЙ Пятница [начало июля 1834 года]. Мой милый, мой прекрасный друг Мария Федосеевна. Наконец после семидневного неприятнейшего пути пишу к вам из Москвы, которую люблю, как дитя свою няньку. Не отдыхая, сел писать к вам, грустный, ибо еще не могу ничего сказать вам приятного о себе; но едва взялся за перо и, пробуя оное, написал; Marie, как вдруг прошла моя грусть, и я, мрачный, стал весел. Что это за вол­шебство! Посмотрите, как искры, ударом стали о кре­мень иссеченные, во тьме осветят в вашей спальне зер­кало, рукомойник, графин, глаза Нины и прочее, так точно при блеснувшей мысли о вас мне освещается моя будущность и вдали показываются призраки счастья. Я задумываюсь: призрак близится более и более, и любовь увенчивается, свершаются все желания роскошных, пыл­ких чувств. Проснувшись от очарования, я повторяю: Il ny a que daimer pour tenter limpossible .89 На свете часто так бывает, Что смелый там найдет, где робкий потеряет. Вот, ангел, в сих немногих строках заключается почти вся моя история со времени нашей разлуки. В пополнение и замену обещанного журнала нужно лишь прибавить, что дорогою я имел удовольствие два раза писать к вам (с 1-й станции и из города Ливны); что, не входя в топленые избы и укрываясь от солнца, я обыкновенно отдыхал в каком-нибудь амбаре или сеннике один-одинехонек, с мечтами, с тоскою об вас; что однаж­ды, ища подобного убежища и заглянув в амбар, я видел, Как две курицы и их хозяйка втроем представляли комедию «Бабья жизнь». Курица, в углу клохча, сидела наседкою; другая бродила с цыплятами по двору, а бедная баба вручную молола несозревшую рожь и бранила мужа-пьяницу, за грехи которого Господь и даруя не дает; я, всю дорогу не имевший аппетита, всегда любовался, как ямщик торжественно порожнит чашу щей. «Он, верно, не влюблен, — думал я, — верно, не политик, а потому и спокоен». В Ливнах вашу жареную курицу, еще не начатую, унесла у меня собака, конечно, также не влюбленная и также равнодушная ко мнениям и к униженной участи своего собачьего рода. A propos: не по рассуждению ли, что большая часть людей проводит жизнь подобно четвероногим в изыскивании пищи телу, вы, снабдив меня на дорогу съестными припасами, ничего не дали для души Вы мне не дали ни колечка, ни ленточки, ни платочка, ни того, на чем хотелось написать: Honni soit qui mal y pense!90 Ax! Зачем, зачем вы так поступили Зачем не позво­лили проститься со своим снежно-белым, нежным горлушком и при прощании не запечатлели союза страст­ным поцелуем любви чистейшей Вы простились, как монахиня, но не как Элоиза, — простились дюжинным прощанием, а я ожидал от вас единственного. Я в вас вижу осуществление той Лоры, коею творческий гений Байрона украсил род человеческий, столь бедный в при­роде и столь достойно им не уважаемый. Последний день моей бытности в Хворостилине пред­ставлял мне много непонятного — день, о коем воспоми­нание вместо услаждения сделалось бичом, терзающим всечасно. Ради Бога, отвечайте на это поподробнее и всю правду; ибо я, сообщая свои замечания, конечно проникну ложь и лишь более огорчусь. Не надейтесь уверить, чтоб Л[юба], столь догадливая и хорошо ко мне расположенная, могла прийти по собст­венному движению сидеть с нами в темной диванной. Сие-то приметное нехотение остаться наедине в послед­ние минуты наиболее отравляет мои воспоминания, впро­чем, разумеется, вообще восхитительные. Мне думается, что вы наказаны за тот вечер, когда после Бартоломея столь отменно обнаружились ваши изящные чувства и когда я в исступлении написал: «Сквозь эфирные покровы рука осязает атлас тела, а распаленное воображение пишет картину чудес». Это мгновение есть одно из счастливейших в моей жизни, а вы суровая, вы можете гневаться! Почто вы, не виня природу, столь щедро на вас излившую свои дары, вините того, кто, покорствуя законам природы, и нашем образе поклоняется союзу красоты с доброде­телью Теперь я не в состоянии более писать. Простите, до завтра. Прости! Прости. Во французской записочке (от 14 июня 1834 года), увезенной Медоксом из имения Раевских Хворостилииа, Мария Раевская писала: «Как сладостно будет для меня вновь увидеть вас! Сердце мое так привыкло це­нить вас, во мне образовалась такая большая потреб­ность вас видеть, что время нашей разлуки будет ка­заться мне невыносимым и своей продолжительностью, и своей тяжестью». Сохранилась еще и другая записоч­ка в таком же роде. А в числе тех записок, которые посылали в Петербург по делу Медокса провинциальные администраторы, есть такая записка от таганрогского градоначальника (от 7 июля 1834 года за № 40) на имя министра внутренних дел: «В первых числах минувшего мая в Таганроге при наступлении ярмарки неизвестные мошенники у двух менял похитили обманным образом серебром и золотом по курсу до 6000 рублей. Разыскивая мошенников, пол­иция натолкнулась на известие о прибытии в Таганрог ИЗ Новочеркасска в конце апреля дворянина Медокса; остановился он в доме Гусачева, где пробыл четыре дня, затем выехал из города, вернулся, остановился в доме Кипридиной, где оставил чемодан с вещами, и три дня не являлся. На другой день после упомянутого мошенничества, рано утром, от имени Медокса был прислан к Кипридиной неизвестный для взятия из чемодана денег на расплату в трактире, где Медокс будто играет. Хозяйка послала своего человека дать знать на съезжей о сем присланном от Медокса, но сей неизвестный, видя ее оставшуюся одну в комнате, начал неотступно требовать чемодан и, усмотря, где оный лежит, вытолкнул хозяйку в другую комнату, а сам схватил чемодан, побежал было с оным, но, не успев унесть чемодана за ворота, вероятно, опасаясь по крику хозяйки погони, бросил его во дворе, а сам скрылся. Ни он, ни Медокс не отысканы. В чемодане, оставленном скрывшимся Медоксом, найдены: разное поношенное платье, маленькая в перламутре книжечка-сувенир, две стальные печати: одна гербовая неизвестного лица с изображением четырех орденских знаков, а дру­гая именная с литерами P.M. и несколько бумаг, кои суть: 1) подорожная от Воронежа на имя дворянина Романа Медокса, 2) формулярный список о службе Медокса, выданный в Тобольске октября 10-го дня 1833 го­да, в котором он показан разжалованным из капитана лейб-гвардии гренадерского полка в рядовые с оставле­нием дворянства, 3) аттестат от директора училища Сибирского линейного казачьего войска, данный Медоксу 30 сентября 1833 года в том, что он находился в помянутом училище учителем французского языка и рисования и исполнял должность свою с отличною де­ятельностью при хорошем поведении, 4) указ от началь­ника штаба Сибирского корпуса от 10 октября 1833 го­да на имя просто рядового Романа Медокса об увольне­нии его вовсе от службы по высочайшему повелению, 5) такой же указ с прибавлением уже звания дворянина с предоставлением определиться по произволу на правах дворянства и несколько документов на имя братьев Медокса. По ближайшем рассмотрении документы № 2 и 5 оказались поддельными, а печать с четырьмя орденски­ми знаками — поддельной печатью начальника штаба Сибирского войска...» А наказной атаман Войска Донского сообщал, что Медокс «переодевался в разные платья, накладывал парик и поддельную бороду и имел товарищей», то есть был главарем мошеннической шайки. КОНЕЦ АВАНТЮРЫ Всюду Медокс подвергался преследованиям полиции, нигде не верили его документам, даже если они были снабжены гербовыми печатями; к тому же добытые с такими неприятностями и риском деньги быстро таяли. Медокс решил вернуться в Москву, которую он любил, как дитя няньку. Появился он в Москве с таинствен­ными переодеваниями, пытался секретно видеться с женою и получить у нее денег. Остановившись на Во­робьевых горах, Медокс послал в дом жены на имя портнихи М.Т. Ушаковой следующее письмо с над­писью: «Осторожно, от меня Р. М. М.». ПИСЬМО К РОДНЫМ ЖЕНЫ Из множества опытов я уверен, что вы, любезнейшая матушка Мария Тимофеевна, любите меня и всегда действовали в мою пользу, а потому вам и вверяю свою жизнь. Ради Бога, никому ни слова не говоря, приезжайте для свидания со мною на Воробьевы горы, я туда же отправляюсь и буду там вас дожидаться целый день до вечера. Если можно без опасности, то, пожалуйста, привезите с собою мою милую Александру Сергеевну (жену. — С.Ш..). Бог свидетель, как я ее люблю и как об ней тоскую. Совсем измучился; похудел ужасно. Тогда опаснейшее обстоятельство заставило так сделать. Все можно поправить, и, верно, поправится, лишь вы, мои почти единственные друзья, ради Бога, никому ни слова. Вкруг Саши верно, есть шпионы; Дастор ужасно вероломный, берегитесь его. Мне очень, очень хочется видеть свою милую Сашу; так сказать, душа горит. Привезите ее, пожалуйста, но так, чтоб никто не заметил куды. Я лишь вчера приехал в Москву. Дастор злодей, шпион, и прехитрый. Я пищу второпях. Буду ждать вас с величай­шим нетерпением. На Воробьевых горах, во втором доме с краю, спросите Марию Михайловну, или сына ее, Никиту Ильина, сего подателя, дайте ему что-нибудь, рубль. Но семья жены выдала его полиции. 10 июля 1834 года московский генерал-губернатор мог сообщить Бен­кендорфу, что Медокс «пойман и содержится в губер­нском тюремном замке под строгим караулом в особой секретной комнате», а жандармы, сообщая о том же, добавляли, что Медокс скован. 14 июля начальник мо­сковского жандармского округа получил от Медокса собственноручное показание об его похождениях со вре­мени бегства из Москвы. Лесовский был уже тогда смещен, и Медокс валил на него, как на мертвого. Новое произведение пера нашего героя любопытно во всех отношениях, оно читается с не меньшим интересом, чем все прежние. ГРУСТНОЕ ПРИЗНАНИЕ МЕДОКСА В Москве по известному обстоятельству я находился в ведомстве генерал-лейтенанта Лесовского. После трех­месячного действия он, призвав меня к себе марта 30-го в вечеру, объявил, что если я не раскрою дела в восемь дней, то обратно буду сослан в Сибирь. Причем, не объ­ясняясь более, он заставил меня писать в своей канце­лярии всю ночь до утра; я, думая, что, может быть, уже и совсем не хотят отпустить, испугался и мгновенно возымел склонность укрыться. Приехав с рассветом домой, я с сей минуты только о том и думал, как бы выехать из Москвы, и уехал 3 апреля на сдаточных до Воронежа, в котором получил из казначейства подорожную до Черкасска по документу, данному мне при отставке за подписанием начальника отдельного сибирского корпуса генерал-майора Броневского. Но я нигде не употребил сей подорожной, продолжав ехать на сдаточных. В Новочеркасске, остановившись в трактире и прописав подорожную, прожил с неделю. От­туда отправился в Таганрог. Там я прожил святую неделю в гостинице купца Сычева под своим собственным именем, известным многим, даже и полицеймейстеру. В Таганроге я нашел грека Паниота Дмитриева Далоко, который взялся спрятать меня у себя на хуторе найти шкипера для отъезда в чужие края с платою ла то 50 рублей. Но, живучи у него, верст за пятнадцать от городу, на берегу моря, в глубоком уединении убогой хижины рыбарей, я пришел в себя, раскаивался, грустил и уже раздумывал ехать в чужие края, где все мне чуждо, — желал пасть к стопам монаршим, по — увы! — монарх был далеко. Недели через две с небольшим я возвратился обратно а Таганрог с намерением ехать в Москву, в С.-Петербург. Причем помянутый грек Далоко, недовольный сею пере­меною и зная мое положение, отнял у меня золотые с платиновою дощечкою часы и сверх должной платы вы­требовал пять червонцев. Рассчитывая, что, может быть, уже распубликовано о сыске меня, я при сем разе не остановился в Таганроге и прежней гостинице, а в доме какой-то вдовы-гречанки, называя себя штабс-капитаном без всякого на то доку­мента; когда же меня посетил частный пристав, не один и с весьма любопытным видом, то я, кое-как отделавшись от него и покинув свой чемодан (с бельем, платьем, бумагами, полученными при отставке в Тобольске, дру­гими того же роду, мною самим составленными, и по­длинными патентами и рескриптами покойного брата моего, подполковника Василия Медокса), мгновенно отправился на лодке в Ростов, от коего начинается мой мучтельнейший обратный путь в Москву. Прожив в Ростове два дня или три, я отправился в Новочеркасск, где также жил с неделю, а потом отправился не по большому почтовому тракту, а проселочной дорогой по берегу реки Быстрой, о чем впоследствии на сожалел, ибо путь был скучен и чрезвычайно медлен. Прибыв в город Старый Оскол, я, терзаемый совестью, поистине как сумасшедший, письменно предуведомил генерал-лейтенанта Лесовского о своем возвра­ти в Москву около 10 июня. В Старом Осколе я сделался нездоров и заезжал для отдыха в имение родной сестры моей, поручицы Гаевской, село Дубенку, но как она сие лето живет в своем другом имении Костромской губернии, то я, пробыв там дня с четыре принужден был возвратиться в Старый Оскол и, отдохнув там на постоялом дворе с неделю, отправился в Москву, куда и прибыл наконец на Воробьевы горы к крестьянину Никите. Я посылал его к некоей женщине, портнихе Марье Ушаковой, для доставления сведения о моем прибытии жене моей, живущей в Хамовнической части, в доме ее отчима Смирнова, по донесению которого и был я взят там, на Воробьевых горах, квартальным надзирателем Ярцовым и представлен к обер-полицеймейстеру, что все сие показую по чистой совести и долгу христианскому, буде же что утаил, то подвергаю себя законному сужде­нию, в чем и подписуюсь. Роман Михайлов Медокс Итак, не Медокс мошенническим образом забрал 6000 рублей у каких-то менял, а некий грек обидел его, гонимого, и забрал у него 50 рублей с золотыми часами. Теперь Медокс имел много досуга и, сидя в безопасности от разных нечестных греков, мог снова писать проекты открытия заговоров. Через два дня после приведенного выше признания Медокс писал лично царю, которого уверял, что, если его освободят, он непременно откроет заговор декабри­стов. Красноречия в этом письме не меньше, чем во всех литературных упражнениях Медокса, лжи и хитросплетений — также. ПИСЬМО МЕДОКСА ЦАРЮ Я много виноват, но милосердие венценосца России беспредельно, как и достояние его. При Тивериях, Неронах самая добродетель отчаивается, а под державою монарха доблестного не гибнет и виновный. Буквы, сухие знаки, слабо изображают. Если б в сем листе бумаги можно бы видеть, как в магическом зеркале, все случившееся со мною, все мои страдания, чувства, мысли, то счастие мое было бы несомненно. «Добродете­ли, — говорит Декарт, — не завсегда проистекают от познания блага, например: простота рождает милость, страх — набожность, отчаяние — храбрость; так точ­но и преступления не всегда текут от зла и порока». По известному обстоятельству находившись в Мос­кве и после трехмесячного худого действия услышав от генерал-лейтенанта Лесовского, что должно раскрыть дело сроком в восемь дней или быть обратно сосланным в Сибирь, испугавшись, я уехал из Москвы с намерением отправиться в чужие края. За Таганрогом, на самом берегу моря, в тиши убогой хижины рыболова, благодать Господня осияла мою душу, Раскаивающийся, несколько дней не вкушая пищи, я взалкал пасть к стопам Вашего Величества. Но — увы! — до царя всюду далеко, даже и в С.-Петербурге. Однакож, я решил возвратиться в Россию и ехать мо­лить одного — счастия лично повергнуться пред Вашим Величеством, чтоб раскрыть всю истину, несмотря ни на какое лицо. С сею-то целию спешил я из Сибири в С.-Петербург, по вместо одобрения на столь трудном пути нашел одни угрозы. Явившись начальнику III отделения канцелярии Нашего Величества, Мордвинову, я был заключен при штабе корпуса жандармов и потом освобожден с повеле­нием ехать в Москву. Г. Мордвинов, двоюродный брат Александра Муравьева, весьма худо расположен ко мне, ошибочно думая, что Муравьев может снова пострадать. Без сего обстоятельства дело имело бы иной ход. Милостию Вашего Величества из Шлиссельбурга ос­вобожденный, я истинно преисполнен жарчайшей благо­дарности и горю желанием быть полезным. В Иркутске, случайно узнав сношения государственных преступни­ков, я по возможности старался изведать оные и при первом удобном случае донес. Присланный туда адъю­тант военного министра ротмистр Вохин хотел более возможного, особенно же, будучи в Петровском заводе, требовал ясных письменных доказательств. Это, при­знаюсь, заставило примешать к правде неправду. Я, ес­тественно, желал выехать из Сибири, а имея нить в лабиринте, надеялся открыть и быть за все прощенным. В С.-Петербурге никто не спросил меня, как и с чего лучше хотел бы я начать. Напротив, отняли бодрость объясниться. К вам, монарх, я, ничтожный, ужасно гонимый роком, дерзаю писать как к благодетелю своему. Посреди груды дел да не презрится сей лист — все надежды человека, рожденного, смею сказать, для лучшей участи и способ­ного соделаться прекрасным памятником милосердию Вашего Величества. Мудрости царей знает цену лишь потомство, а добродетели их составляют радости со­временников и громко благословляются. Позвольте, умо­ляю именем в Возе почивающей родительницы Вашего Величества, позвольте несчастному счастие лично повер­гнуться к вашим монаршим стопам — счастие, которое с соблюдением общей пользы одно может сохранить меня, от детства жарко, ах, может быть, слишком жарко стремящегося ко благу и стяжущего жить со всеглубочайшим почтением Вашего Императорского Величества верноподданный Роман Медокс. В Москве. Июля 16-го дня 1834 года. Передав московским жандармам это письмо для от­сылки царю, который читал его 31 июля, Медокс вручил им в подтверждение существования нового заговора еще одну записку, в которой называет целый ряд новых лиц, живущих в Москве, в надежде, что это поведет к отсрочке отправления его в Петербург. НОВОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ МЕДОКСА О ЗАГОВОРЕ Здесь, в Москве, в доме отставного обер-шталмейстера Муханова (дядя декабриста. — С.Ш.), живет в услужении Федор (прозвание хорошенько не помню, Воронов или Во­ронцов), дворовый человек статского советника Алексан­дра Муравьева. Он имеет жену Елизавету, которая живет на квартире близ его, там же, в Конюшенной. Оба они ездили отсюда с Юшневскою и Богуцкою в Петровский завод и там жили, а потом находились в Иркутске при Муравьеве. Елизавета, приехавшая из Петровского завода с мужем вдвоем, привезла посылки княжне Варваре Ша­ховской. Елизавета возвратилась в Москву вместе с княж­ной Екатериною Шаховскою и Богуцкою, в тот раз как сия последняя привезла много посылок и, конечно, может много сказать к подтверждению мною написанного. Федор приехал вскоре за ними с купцом Портноеым. Тут не надобно употреблять насилия: Федор очень падок на деньги и разговорчив. Я легко приучил его ходить к себе. Его можно нанять в услужение, так же как и жену его, хорошую швею. Они ходят в дома Екатерины Федоровны Муравьевой и Кругликовой-Чернышевой. Один сей случай даже и по наружности показывает связи. Что Екатерина Федоровна Муравьева и Надежда Ни­колаевна Шереметева есть средоточия сношений с госу­дарственными преступниками, в этом нет сомнения; но очевидно доказать это, как математическую аксиому, конечно, очень трудно. Однако же я постараюсь по воз­можности сколько могу. Прошу снисхождения: я в ужаснейшем расстройстве чувств. Я был в несчастии, но так худо со мною еще никогда не поступали. До сих пор во мне всюду уважали человека с дарованиями. Худой поступок с Медоксом заключался в оковах, которые ему не нравились. Пересылая эти два письма Медокса в Петербург, московские власти сообщали Бенкендорфу, что при лич­ном «прилежном спросе» Медокс признался, что «об­манывал весьма много и самый главный обман его состоит в том, что купон, им представленный, был собственно им составлен». А Николай Первый с таким ужасом рассматривал этот купон, как главное доказательство существования нового заговора. Этого царь не простил Медоксу, и уже 17 июля Бенкендорф сообщил московскому генерал-гу­бернатору, что Николай повелел «разжалованного в рядовые Романа Медокса отправить под строгим кара­улом, закованного, в Петербург и по прибытии немед­ленно сдать коменданту здешней крепости для содер­жания в оной». А коменданту Петропавловской крепо­сти сообщалось о содержании Медокса под строгим караулом впредь до востребования. Перед отправлением в крепость Медокс пытался еще раз дурачить жандармов. В заявлении от 19 июля, повторяя рассказ о благодати, осенившей его на берегу моря и Таганроге, Медокс пишет, что теперь он уже никому не верит и «решился лишь пред Его Величеством изустно высказать все», что действительно знает о новом заговоре. Заканчивает он эту обширную записку от 19 июля, и которой повторяет все прежние россказни о подкупе декабристами иркутского губернатора и о слабом над­зоре со стороны коменданта Петровского завода гене­рала Лепарского так: «Признаюсь, что я написал сии отпеты единственно из уважения к требующим оных; ибо твердо уверен, что все, что бы я ни написал, будет совершенно бесполезно как оправданию моему, так и открытию дела. То и другое требует непременно, чтоб мне было даровано счастие лично повергнуться к стопам Его Величества и объясниться изустно; о чем единственно я и умоляю и в чем споспешествовать мне должен всяк истый сын отечества». Наконец 22 июля Медокса отправили в Петербург под конвоем и в кандалах. Царь хоть и читал все письма и заявления Медокса, но видеть его не захотел, ибо Бенкендорф отрекся от него. Так, на полях новой, и последней, собственноручной записки Медокса к царю от 30 июля 1834 года шеф жандармов сделал для све­дения Николая Павловича целый ряд замечаний, со­вершенно уничтоживших в глазах царя этого долголет­него сотрудника шефа жандармов по раскрытию заго­вора. Записка эта передана была царю при письме Медокса от того же числа. Приведу оба документа, опуская из записки все то, что повторяет высказанное Медоксом в предыдущих доносах, и давая в сносках замечания Бенкендорфа. ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО МЕДОКСА К ЦАРЮ Ваше Императорское Величество! Всемилостивейший государь! Имев счастие писать к Вашему Величеству из Москвы сего июля 16-го дня, здесь остается сказать, что при сем прилагаемую записку, написанную для графа Бенкендорфа, я осмеливаюсь представить Вашему Вели­честву, избегая господина действительного статского советника Мордвинова, ко мне весьма худо расположен­ного и единого виновника моей гибели. Снизойдите, вели­кий монарх, к недостаткам человека, давно — ах! — очень, очень давно несчастного, и, подобно Богу счастьетворцу, даруйте новою жизнию стяжущего жить со глубочайшим почтением, всемилостивейший государь! Вашего Императорского Величества верноподданный Роман Медокс. Июля 30-го дня 1834 года. На письме пометка рукою того самого Мордвинова, на которого жаловался здесь Медокс: «Получено от государя 14 августа 1834 года». А вот и записка, которую также передал Мордвинову сам царь вместе с письмом. ПОСЛЕДНИЙ ДОНОС МЕДОКСА НА ДЕКАБРИСТОВ 1. Иркутский гражданский губернатор господин дей­ствительный статский советник Цейдлер много споспе­шествовал тайным сношениям государственных пре­ступников, что ясно и подробно доказано в моей иркут­ской записке. 2. Главною посредницею сих сношений была княжна Варвара Шаховская, свояченица господина статского советника Александра Муравьева.91 3. Я иногда помогал княжне и имел ее полную дове­ренность. 4. Польская дворянка Богуцкая, ездившая в Петров­ский завод компанионкою к Волконской и скоро обратно в Россию возвратившаяся, едва ли не более всех вывезла из Петровского острога посылок, которые для лучшего сохранения княжна Шаховская сама укладывала в Ир­кутске и о которых я ничего более не знаю.92 Я донес сентября 1832-го, а выехал из Сибири октября 1833-го — чрез целый год. За год сделанное предначерта­ние, как старый план компании, почти никогда не го­дится; однакож я отважился следовать оному. Но при­быв в Москву и узнав от генерал-лейтенанта Лесовского, что нет и не ожидается никакого предуготовления к моему действию, я с его согласия сам отправился для объяснения в С.-Петербург, где, явившись начальнику III отделения канцелярии Его Величества господину дейст­вительному статскому советнику Мордвинову, встре­тил одни угрозы93 ; тщетно просил об определении меня в статскую службу, дабы выйти из звания солдата, которому дверь в общество всюду заперта; тщетно го­ворил о деньгах, без коих ничто не делается и с коими при уме все так чудесно идет. Г. Мордвинов, двоюродный брат Александра Муравьева, и потому ко мне весьма худo расположенный, ничего не слушая, заключил меня при штабе корпуса жандармов и после освободил с приказанием отправиться в Москву.94 Чтобы скрыть от родных поручение и заводимые связи, я не мог пользоваться приглашением жить у них; должен был остановиться в лучшей гостинице, иметь лошадей, прислугу, всю наружность нарядную и, что всего труднее, должен был в звании солдата — звании, всеми презираемом, без магии денег, знакомиться с богачами, графинями, княжнами, князьями. Юшневская, роскошная барыня, весьма нуждается в Петровске... Мне должно бы послать ей в гостинец чего-нибудь сот на пять рублей и основать переписку, кото­рая, конечно, имела бы важнейшие последствия; но по неимению денег, в беспрестанном ожидании оных, отла­гая ответом, до сих пор не отвечал95 . Жарко стремясь к счастию оказать важную услугу самому государю, я в крайности прибег к женитьбе весьма невыгодной: вместо обещанных 10 000 рублей приданого дали только 4000... В Москве меня взяли, и я, среди похвальнейшего стрем­ления опять приступившийся, снова очутился в ужасном заточении, которое господин Мордвинов предсказал, обе­щавши сгноить меня в крепости96 . Какой единственный случай отъемлет у меня судьба!.. Я отнюдь не подлый доносчик, водимый одними личными пользами. Я движусь благодарностию к монарху, освобо­дившему меня из Шлиссельбурга, и жарчайшим желанием свершить деяние трудное, славное. Сей новый заговор, Союз великого дела, есть, вероятно, не новый, а отрасль прежних тайных обществ, так же как те были отраслию Союза благоденствия, который, укрываясь от поисков правительства, сказался уничто­жившимся. Союз великого дела, сколько я мог видеть в Москве, чрезвычайно робок, глубоко кроется и едва ли что иное, как общество людей, связанных одинаковым образом суждения, без деятельного стремления к какой-либо цели, по крайней мере теперь, и потому к открытию оного нет надобности употреблять спешных, насильст­венных мер, тем более что гонение мнений лишь вящше распложает оные и наконец родит исступленников. Кортес, с горстью людей завоевывая Мексику и узнав, что многие из них покушаются на жизнь его, сам захва­тил главного виновника, у которого нашед письменный акт заговора, разгласил, будто бы тот при взятии его вдруг проглотил какую-то бумагу и вытерпел все пытки, ничего не сказав. Разумеется, Кортес впоследствии наблюдал своих врагов и не исправившихся понемногу перевел. Вот лучший образец уничтожения неисполненных загово­ров — образец, коему, как кажется, Екатерина, поистине премудрая, великая, последовала в деле Мировича97 . Прежние мои предположения к открытию по совер­шенному изменению всех обстоятельств в течение слиш­ком полутора лет теперь, конечно, вовсе не годятся. Теперь меня можно послать за Байкал будто бы в ссылку на жительство в Верхнеудинске, откуда я мог бы свободно ездить в Петровский завод и, посредством достаточных денег упреждая нужды Юшневского и дру­гих98 узнать обстоятельнее и подробнее, нежели как успел в шестидневную бытность мою там с адъютантом военного министра (коего один приезд со мною был уже сильным препятствием). Живучи в Верхнеудинске с деньгами и с готовностию жертвовать оными, я, верно, покажусь Петровскому ос­трогу выгодным посредником сношений и, верно, скоро заменив княжну Шаховскую, буду доставлять все тайно пересылаемое правительству. Я не вижу, почему нельзя определить меня в службу здесь, в С.-Петербурге, в виду вышнего начальства, кото­рое, верно, лучше всякого другого могло бы наблюдать и рассмотреть меня, и где я, смею утвердительно сказать, превзошел бы по всем отношениям все ожидания. Под каким-нибудь предлогом монаршей милости мож­но вывесть из Петровского острога на поселение всех имеющих при себе жен (чрез что там прекратится множество злоупотреблений). Юшневского (А.П. — С.Ш.), Никиту Муравьева и Ан­ненкова (И.А. — С.Ш.) можно поселить вместе в каком-нибудь уединенном городке южного края Тобольской губер­нии, и как можно ближе. (Юшневский с женою; Никита Муравьев необходим; он овдовел, но имеет при себе дочь; Анненкова, вовсе не участвующего в новых затеях, приоб­щить к ним для отклонения подозрений; к тому же он хорошо расположен ко мне и верно не помешает, — В уединенном городке, чтоб нарочно определенный городничий имел бы надзор, коего не может быть в селении — Южного края, чтоб были довольны, — как можно ближе, чтоб к скорейшему раскрытию скорее получались бы от них письма и куда я мог бы вскоре съездить погостить). Сие облегчение главных виновников весьма удачно обманет их всех, и дело можно будет раскрыть и уничтожить сроком менее нежели в год; без малейшего шуму, без той в дворянстве ужасной тревоги, какую произвела следственная комиссия по 14-му декабрю, и без тех впе­чатлений, какие оставила площадь казни (тогда, конеч­но, необходимой по причине столь явно с кровопролитием разгромившегося заговора). В двух вышеизложенных предположениях: 1-м — по­слать меня за Байкал и 2-м — оставить в С.-Петербурге с определением в службу, заключаются одни лишь главные мысли, исполнение требует подробностей. Движимый изящнейшими чувствами, дерзаю еще по­вторить, что если б я был бы определен здесь, в С.-Пе­тербурге, в службу и состоял бы в непосредственном ведомстве кого-либо из главных вельмож, то по всем отношениям превзошел бы все ожидания. Смотря в бумаги, не заглядывая ни в сердце, ни в источник преступлений, можно сказать, что я негодяй; но да рассудится, есть ли хотя малейшее злодейство в моих преступлениях. ЭКСПРОМТ Едва лишь стал розой начаток, Как бурный Аквилон завыл, А вслед за ним Борей прибыл; Тут нежный погибающ цветок, Теряя свою красоту, Сказал: весной я процвету. Но, ах! Прохожий, здесь идучи, Зря без цветов стебль колючий, Его с корнем вдруг истребил! Злодей не знал, кого сгубил. Зима, съедая цвет с листом, На стебле иглы покидает; Вся тварь несчастий под ярмом Свой зрак и доблесть изменяет. Роман Медокс. Июля ЗО-го дня 1834 года. Медоке метался, точно в предсмертных судорогах. Он видел, что все его карты биты. Николай Павлович велел оставить Медокса в Петербурге, но не на службе, а заточить его на всю жизнь в крепость. 25 июля 1834 года Медокса посадили в Зотовский бастион Петропавловской крепости, в особый арестантский каземат № 5, а 30 июля, в тот самый день, когда он так усердно предлагал царю свою службу под наблюдением доверенного вельможи, его велено по перевести в Шлиссельбургскую крепость. Так замкнулся круг похождений Медокса, и наш герой вернулся в крепость, где просидел на этот раз не четырнадцать лет, как при Александре Первом, а двадцать два года. Попал Медокс в Шлиссельбург, и не было о нем сведений в III отделении до сентября 1836 года, когда по его просьбе ему было позволено писать к сестре, но через III отделение. В октябре 1837 года ему позволили заняться пере­водом какой-то французской книжки по географии. В 1838 года ему позволили заняться «сочинением раскрытия русского языка с приложением корнесравнительного словаря на шести главных европейских языках, древних и новых». В октябре того же года комендант крепости, несом­ненно подпавший под влияние ловкого пройдохи, писал о III отделение, что хорошо изучил Медокса, убедился, что это человек отлично образованный, прекрасной нравственности и образа мыслей и что следовало бы ходатайствовать о принятии его на службу. Такие просьбы коменданта повторялись много раз, по всегда Бенкендорф делал на бумагах пометку: «Нельзя». Иногда, раз в четыре-пять лет, Медоксу разрешались свидания с братом в присутствии плац-адъютанта, но и просьбах о свидании с сестрою отказывалось. Когда Бенкендорфа сменил А.Ф. Орлов, то он в 1847 году обещал при удобном случае ходатайствовать о помиловании Медокса и отправлении его в гражданскую служ­бу в Сибирь, однако этого обещания не выполнил, мотивируя однажды отказ тем, что Медокс ведь из Сибири уже бежал. В другой раз Орлов объяснил отказ тем, что повеление Николая заключить Медокса в крепость равносильно приказу умереть и потому он ходатайст­вовать о помиловании не может. Изредка Медоксу позволяли писать к родным. И он пользовался этим, чтобы лишний раз проявить свое рыцарство, чтобы подчеркнуть свои заслуги перед оте­чеством. Вот одно его письмо к брату из Шлиссельбургской крепости от 16 февраля 1843 года: «Спроси законы, что значит преступник, и ты увидишь, что не попадаю ни под который пункт. В 1827 году ты мне сказал, что освободили с большими осторожностями; из Вятки я уехал, не сделав ни малейшего беззакония. А как ис­кали! Теперь тоже нет ничего важного, нет ни одного слова так называемого оскорбления царского величест­ва, нет совершенно ничего ни против государя, ни против монархии; почему же ставят так с рогами Англичанина... не имели права держать четырнадцать лет без суда; боятся ухода за границу и сраму от уме­ющего хорошо писать. Вот почему 1828 года назвали англичанина жидом. Теперь я отставной и никак не подлежу ведомству военного министра, а сюда прислан при бумаге Чернышева. Что это значит Мне сделали подлейшее поручение: послали в Москву шпионом, единственно для этого возвратив из Сибири, по реко­мендации генерал-губернатора Лавинского; тщетно от­говаривавшись, принужденный взяться, я погулял в Москве и скрылся (тоже без преступления). Все это дело делалось с Бенкендорфом в кабинете один на один, вовсе без прикосновения Чернышева. Проникни маску. Не время распространяться». Медокс прав — он был в Москве в 1833—1834 годах в качестве шпиона, Медокс прав — его послал туда Бенкендорф, но Медокс умалчивает о своих сношениях с III отделением еще в 1830—1831 годах. Есть очень ценное указание в этом письме, подтверждающее вывод о подозрительной неясности в отношениях между аван­тюристом и начальником жандармского ведомства, — это ссылка на то, что «все дело делалось с Бенкендорфом в кабинете один на один». Потому-то и делалось оно один на один, что неудобно было даже Чернышева посвящать в провокацию, хотя, как мы видели, доверенный адъютант Чернышева, Вохин, был одним из связующих звеньев в той большой провокационной цепи, которую ковал Медокс при по пустительстве, если не при прямом содействии Бенкен­дорфа против декабристов в Сибири и их семейств в России. Посаженный при Александре Первом в крепость, Медокс вышел из нее после смерти царя, и только смерть Николая Первого снова открыла ему ворота тюрьмы. Еще до помилования декабристов, в июне 1856 года, Александр Второй наконец разрешил осво­бодить Медокса из крепости, и одряхлевший авантю­рист поехал к брату заканчивать свою нелепую жизнь под надзором полиции. 22 декабря 1859 года Роман Медокс, как сообщено было в III отделение, умер в родовом селе Притыкине Каширского уезда от двукратного апоплексического удара.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12