Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


С. Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века




страница5/12
Дата21.07.2017
Размер3.58 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
. Юшневский начал вручением мне купона в Москву, о коем я уже знал и при получении коего я сказал Трубецкому, что желал бы на первом шагу услужить Союзу доставлением чего-нибудь важного; что я искренне изъявляю сие желание по уверению в невозможности подозреватъ меня. Трубецкой с пожатием руки просил меня быть совершенно уверенным, что подозрений на мой счет вовсе нет и у кого из них; что бумаги зазнаемо вверяются лишь братьям четырех первых степеней, а я — пятой, и то вновь принятый; что в четвертую степень принять могут лишь в Москве; что я по теперешнему званию всегда подвержен безответственному обыску и, что пуще всего, что мой выезд из Сибири, еще вовсе неопределенный, Бог знает когда будет; а они, верно, прежде будут иметь верный случай переслать все нужное. По неоспоримости сих доводов, я, вынужденный при­знать купон достаточным, благодарил за оный и за доверенность, при чем Юшневский и Трубецкой сказали мне, что по прибытии в Москву я должен письменно в немногих словах уведомить о том К.Ф. Муравьеву с оз­начением, где остановлюсь, и ожидать посещения кого-нибудь ею посланного, который введет меня к ней и другим; а если бы случилось, что сей Муравьевой нет в Москве, то точно так же адресоваться к Н.Н. Шереме­тевой, теще Якушкина, давно меня знающей. Таким образом, свой второй большой донос Медокс ловко заканчивает вполне убедительным доказательст­вом в пользу вызова его в Россию. Вохин отвез его доносы в Петербург, там их читали сам царь, его мудрые министры, и все верили заведомому проходимцу, никто не догадался сличить приписываемые Медоксом отдель­ным декабристам документы с подлинными писаниями этих лиц. Медоксу царские министры верили, а он не верил царским министрам, не только им, их здравому смыс­лу не верил. Боясь, что правительство само не сумеет сделать соответствующих выводов из его доносов, Ме­докс передал ему через Вохина еще краткое настав­ление с указанием, как действовать для уловления крамольников. Этот стратегический план читается с таким же интересом, как и сами доносы. Проявленная здесь Медоксом довольно наивная хитрость все-таки была принята Бенкендорфом и Чернышевым за чистую монету. НАСТАВЛЕНИЕ МЕДОКСА ПРАВИТЕЛЬСТВУ Открытие тайны, конечно, должно иметь основные правила, коих изложение принадлежит высшему прави­тельству, но по вящшей противу других близости к предмету, я считаю себя в обязанности указать на некоторые из сих правил, меж коими главнейшее состо­ит, быть может, в том, что по невозможности совер­шенно скрыть розыски от заговорщиков, верно, весьма бдительных, нужно заставить их думать, будто бы правительство, вовсе ничего не зная о их Союзе, касается лишь семейственной переписки мимо начальства, и то не попав на людей, могущих дать ясное понятие об оной. Надобно чрезвычайно остерегаться, чтоб не тронуть обстоятельств, по коим злоумышленники могли бы до­гадаться, что правительство имеет основательные све­дения. По сему рассуждению отнюдь не должно обнаружи­вать важных подозрений на семейство А.Н. Муравьева, тем более что на оное смотрят, как на барометр. Однако княжну Варвару необходимо вызвать из Тобольска, во-первых, потому, что, будучи на пути сношений с госу­дарственными преступниками и в половинном расстоя­нии от источников сих сношений, она всегда будет на­ходить средства к содействию оным; во-вторых, посред­ством Медокса она может сделаться одним из главней­ших орудий открытия сих сношений. Вызвать ее, как кажется, удобнее всего, приказав взять Богуцкую, един­ственно для маски и нарочно так, чтоб было гласно; потом предписать А.Н. Муравьеву как тобольскому гу­бернатору, что государь император, желая освободить его семейство от беспрестанно возобновляющихся подо­зрений, может быть, вовсе ложных, изволил повелеть княжне Варваре Шаховской немедленно выехать навсег­да из Сибири и жить в своем имении Московской губернии или по произволу в самой Москве, что, верно, не может быть сочтено ссылкою в случае невинности. Всем прочим княжнам Шаховским, кроме бывшей в Иркутске княжны Катерины, позволить гостить у их сестры Прасковьи Муравьевой в Тобольске. Для отклонения подозрений от Медокса нужно одною почтою прежде сего повеления спросить княжну Варвару о чем-нибудь будто по показа­ниям Богуцкой. Медоксу немедленно позволить возвратиться в Рос­сию и предписание о том послать за целый месяц до предписания о выезде княжны Шаховской из Тобольска, дабы они приехали в Москву почти в одно время, где, чтоб не терять оное напрасно, вслед за тем должно сделаться известным отрешение господина иркутского гражданского губернатора, через что самое вместе с другими распоряжениями пресекутся нынешние обыкно­венные пути сношений с государственными преступни­ками, а Медокс с помощью княжны Варвары Шаховской должен проложить новые и, захватив оные в свои руки, показывать все письма, кому приказано будет. Для сего, конечно, надобно сосредоточить сии сношения, и потому необходимо пресечь по возможности все другие пути оных, да и самую переписку чрез III отделение канцелярии Его Величества; в Петровском заводе находящихся жен го­сударственных преступников должно весьма ограничить пределами, с точностью строго предписанными. Для прочного пресечения тайных сношений с государ­ственными преступниками необходимо удалить их всех из мест, близких к Петровскому острогу, и от больших дорог, где всегда найдутся средства к пересылкам. Пред­логом к таковому переселению могут служить их собст­венные жалобы на одиночество, которое, конечно, весьма тягостно, и неудобство мест, им отведенных. Кажется, что в местах отдаленных можно бы селить по нескольку человек вместе, не совокупляя богатых, что, меж прочим, будет полезно неимущим. Разъезды нанимающихся во услужение к женам госу­дарственных преступников, разумеется, должны быть остановлены какими-нибудь отказами или подвергнуты строжайшему рассмотрению. И это сделать очень легко по злоупотреблениям Богуцкой, на кои лишь одни, сколько мне известно, можно ссылаться. Господина иркутского гражданского губернатора дей­ствительного статского советника Цейдлера непремен­но должно отрешить от должности, что сделать весьма удобно по донесению шефу жандармов генерал-губернато­ра Восточной Сибири, который еще прошлого октября 1832 года просил о смене сего губернатора, выказав его беспорядки по губернии Новому губернатору нужно поручить, чтоб из майоров разжалованный Раевский (первый декабрист. — С.П..) не разъезжал по его должности комиссионера питейного откупа, впрочем, не препятствуя для пропитания слу­жить при том откупе. Сей Раевский по сущности своих дел принадлежит к числу государственных преступни­ков, но, быв взят прежде других за семь лет, проведенных в крепостном заключении, и попав под общие узаконения о поселенцах, сделался государственным крестьянином и служит комиссионером в питейном откупе с жало­ваньем 3000 рублей в год. В Петровский завод немедленно послать хорошую по­вивальную бабку, к чему предлогом может служить ка­кой-нибудь разговор о смерти жены Н. Муравьева, слу­чившейся после несчастных родов. Иркутская городовая повивальная бабка не будет требоваться туда, и ее пересылки, если они, как говорят, существуют, пресе­кутся сами собою со сменою губернатора. Купца Шевелева не трогать на время, ибо, может быть, чрез него Медокс будет действовать. Хороший план! Ему мог бы позавидовать провокатор и более крупного масштаба, чем Медокс80 . И правитель­ство поддалось на удочку. Медокс достиг своего. НОВЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ МЕДОКСА В РОССИИ Побывав в Сибири, побеседовав с Медоксом, собрав от него записки и документы, ротмистр Вохин предста­вил пославшим его докладную записку, в которой из­ложил свои личные впечатления от знакомства с делом и вполне в соответствии с указкой Медокса предложил развить провокацию дальше. Надо, однако, отметить, что в своих записках Вохин, хотя и очень скромно, предостерегает правительство от безусловного доверия к доносам Медокса, указывая на возможность подлогов с его стороны. Но Николай и его жандармы так хотели верить существованию нового заговора! Не помогли и предо­стережения А.С. Лавинского, обидевшегося на то, что все дело велось помимо него. Генерал-губернатор Вос­точной Сибири заявлял в письме, переданном предсе­дателю Государственного совета князю В.П. Кочубею, что он «к своему огорчению видит себя поставленным в какое-то недоверие у высшего правительства, ибо присланный в Иркутск гвардии ротмистр Вохин совер­шенно скрыл от него поручения, какие имел по озна­ченному предмету, чего, конечно, не мог бы сделать иначе как по приказанию. Притом скрытность сия не могла не быть безуспешною: ибо коль скоро секрет Медокса единожды был уже открыт генерал-губернато­ру, то и цель сношений с ним присланного из столицы чиновника сделалась тотчас очевидною, да и сам Ме­докс, имея уже в то время полную к генерал-губернатору доверенность, открывал ему все, что происходило между ним и Вохиным, доказательством чему служат пред ставленные записки, писанные собственною рукою Ме­докса». Поэтому Лавинский просил вывести его из недоуме­ния о причине такой недоверчивости. Что же касается приведенной в конце предыдущей главы записки Ме­докса, то по поводу заключающихся в ней предложений «генерал-губернатор имел бы кое-что сказать, если бы не находил себя отклоненным от сего дела». Лавинский обиделся на правительство и вскоре был отстранен от должности генерал-губернатора, а Медокс обиделся на иркутских военных начальников и вскоре был вызван в Петербург. Обида Медокса связана с его таинственными отношениями с женой декабриста Юш-невского, которую он после отъезда из Иркутска княж­ны В.М. Шаховской хотел сделать орудием своих про­вокационных авантюр среди декабристов. Вскоре после отъезда Вохина из Иркутска, в мае 1833 года, в пределах Сибирского генерал-губернатор­ства возникла переписка по поводу сношений Медокса с государственными преступниками. В переписку было втянуто и военное начальство Медокса, которое вообще было смущено тем, что этот загадочный рядовой, при­сланный по суду на службу в Омск (Западная Сибирь), проживал в Иркутске (Восточная Сибирь) и был в сно­шениях с высшими государственными чинами и с важ­ными государственными преступниками. Переписка эта велась по «делу о рисовальной бумаге, присланной от жены государственного преступника Юшневского к рядовому Медоксу». Иркутский губер­натор Цеидлер послал генерал-губернатору Лавинскому секретную бумагу, в которой сообщал: «Комендант Нерчинских рудников генерал-майор Лепарский доставил ко мне восемь листов рисовальной бумаги, посланные от жены государственного преступника Юшневского служащему в линейном Сибирском батальоне № 13 ря­довому Роману Медоксу. Но так как до сего времени не было между ними никакой переписки, известной начальству, и желая знать, на какой предмет прислана ему бумага, через какие посредства возымел он сноше­ние с женой Юшневского, то есть сам ли просил ее или через людей, кого и когда именно; предлагал я коман­диру линейного Сибирского батальона № 13, дабы он, взяв с рядового Медокса на законном основании объяс­нение, представил оное ко мне. Полученное же ныне объяснение Медокса я почел долгом представить при сем вашему высокопревосходительству на благорассмотрение и имею честь испрашивать о сем вашего разре­шения». ОБЪЯСНЕНИЕ МЕДОКСА ВОЕННОМУ НАЧАЛЬСТВУ С государственным преступником Юшневским я по­знакомился во время моего заключения в Шлиссельбургской крепости, где люди в один день гораздо искренне заговорят, нежели в многие годы где-нибудь инде. С женою его я, давно знакомый, еще в Москве виделся и здесь в Иркутске во время ее проезда к мужу. Она знала, что я люблю рисовать и, вероятно, по рассуждению, что на­ступает лето, благоприятствующее снимать виды с натуры, послала мне хорошей рисовальной бумаги, како­вой, всяк знает, что в Иркутске нельзя найти в лавоч­ках. А.С. Лавинский был очень смущен этим неожидан­ным вмешательством местных властей в отношения Медокса с декабристами и пытался прекратить непри­ятную историю, сообщив губернатору И.Б. Цейдлеру, что «обстоятельство относительно рисовальной бумаги не заключает в себе ничего особенного». А Медокс обиделся всерьез и послал А.Х. Бенкендорфу жалобу на военное начальство. Из этой жалобы видно, что между Медоксом и Лавинским существовала какая-то подозрительная и очень близкая связь, несмотря на приведенные выше сетования иркутского генерал-гу­бернатора. Из нее же видно, что пребывание Медокса в Иркутске было нелегальным и что он все время чис­лился на службе в Омске. ЖАЛОБА МЕДОКСА НА ВОЕННОЕ НАЧАЛЬСТВО Командир линейного Сибирского баталиона №13 гос­подин подполковник Казанцов сего года мая 6-го дня хотел вдруг, без малейшего предуведомления, отправить меня из Иркутска в Омск. Я прибег к господину генерал-губернатору, приказавшему оставить меня для оконча­ния нужных ему рисунков. На другой день господин коллежский советник Кабрит81 сказал мне, что из Петровского острога Юшневская прислала мне чрез господина генерала Лепарского и ир­кутского губернатора бристольскую рисовальную бумагу, которая для доставления мне была препровождена к господину Казанцову при губернаторском отношении об отобрании от меня сведений о моем знакомстве с госу­дарственными преступниками; на что сей господин Ка-занцов, так же как и господин бригадный командир, опасаясь подобных случаев в своем ведомстве, просили господина губернатора принять обратно его отношение вместе с посланною мне бумагою и известить господина генерала Лепарского, будто бы меня уже нет в Иркутске, причем они и сговорились о немедленной отправке в Омск. Вследствие этого я просил господина генерал-губерна­тора не казаться потворствующим мне в сношениях с государственными преступниками и приказать господи­ну губернатору об отобрании от меня сведений по коман­де, что и было исполнено. Краткий ответ мой представ­лен при губернаторском донесении господину генерал-гу­бернатору. Все дело столь удачно скрывается от всех, что когда я, говоря господину Казанцову о своем знакомстве с Юшневским и его женою, напомнил, что я и ныне видел их, быв в Петровском заводе для письменных дел при В[охине], то он мгновенно отправился с тем к господину бригадному командиру и потом просил не писать этого, думая, что чрез сие можно прогневить В[охина], подвер­гнув его чрезвычайным неприятностям. После такового случая, конечно, было бы неблагора­зумно оставаться под покровительством господина ге­нерал-губернатора в Иркутске; с его согласия отправился я мая 10-го и прибыл в Омск того же месяца 31-го дня [1833 г.]. Широкую игру вел Медокс. Всех учил, все нити были в его руках. Бенкендорфа учил, как благоразумнее по­ступить с разосланными по каторжным тюрьмам декаб­ристами, чтобы не дать им возможности осуществить государственный переворот, министра внутренних дел учил, как лучше устроить управление Иркутской гу­бернией, Лавинского учил, как лучше обойти иркутских гражданских и военных начальников, чтобы они не догадались об истинной цели его сношений с государ­ственными преступниками. Характерно еще в этой жа­лобе Медокса подмигивание провокатора в беседе с высшим начальством: «Мы-де понимаем оба, что Вохину никаких неприятностей не будет за сношения со мною». В Сибири с Медоксом историй не оберешься — надо убрать его оттуда. Да он и нужен в столице для раскрытия грозного заговора, для укрепления все еще шатающегося трона Николая Павловича. Высшие сановники империи втянуты в игру, забо­тятся о Медоксе. 26 августа 1833 года военный министр граф А.И. Чернышев писал генерал-губернатору Запад­ной Сибири И.А. Вельяминову, что государь по хода­тайству А.С. Лавинского, снисходя к прошению родст­венников рядового Романа Медокса в Омске, повелел уволить его от службы с настоящим званием, отпустить на родину, снабдив его надлежащим видом. Через не­делю после Чернышева о Медоксе пишет Вельяминову и шеф жандармов А.Х. Бенкендорф, прося передать отставному солдату 600 рублей, якобы полученных в III отделении от его родственников. Это были деньги на переезд Медокса в Москву и Петербург на предмет спасения престол-отечества. Наступило торжество Медокса. Пришла пора пока­зать, на что способен этот духовный преемник Мини­на-Пожарского и Жанны дАрк. Сам царь заинтересовался им и следит за каждым его шагом. В переписке военных властей (Вельяминов был и начальником войск Западной Сибири) соблюда­ется некоторая дипломатическая скромность по поводу истинной роли омского рядового в общей политике правительства, в переписке внутри жандармского ве­домства это считалось излишним: свои люди, стесняться незачем. Зная, что Медокс уже выехал из Омска (паспорт ему выдан в Омске 1 октября 1833 года) и что в соответст­вии с соглашением между ним и III отделением он должен поехать сначала в Москву, А.Х. Бенкендорф писал об этом 1 ноября 1833 года начальнику москов­ского жандармского округа генералу СИ. Лесовскому. Введя его в затеянную Медоксом авантюру, начальник III отделения сообщал своему подчиненному: «Дабы удостовериться в новых преступных замыслах государ­ственных преступников и в существовании внутри го­сударства злоумышленного общества и, наконец, дабы предварительно сие изыскание произвести самым секретным образом, учинено по воле государя императора следующее распоряжение: Роману Медоксу под предло­гом просьбы его родственников объявлено всемилости­вейшее прощение и дозволено возвратиться в Россию. Вследствие сего означенный Медокс должен прибыть в Москву, где находятся его родные, и там-то должен он продолжать дальнейшие свои действия к обнаружению злоумышленного общества, буде оно существует... Медокс умел получить от государственного преступ­ника Юшневского собственной его, Юшневского, рукою писанный купон, который должен служить ему для вступления в общество. Купон сей у сего препровожда­ется. Объяснение знаков, в нем помещенных, означено в особой, у сего прилагаемой записке согласно показа­нию Медокса: ключ — Кат. Фед. Муравьева, Нестор — Юшневский, XIV — Медокс, спираль — С.-Петербург, рядом с ней — знак И.П. Шипова, в конце — знак четырех степеней членов нового тайного общества. Объяснив, таким образом, вашему превосходитель­ству сие дело, я поручаю вам тотчас по прибытии Медокса в Москву самым секретным образом войти с ним в сношения и, дав ему должное наставление, вру­чить ему прилагаемый купон для предъявления его кому следует и вступления в общество. Таким образом, буде означенный купон окажется не подложно Медок-сом составленным, то сие обстоятельство послужит не­которым образом удостоверением в существовании об­щества и злых замыслов государственных преступников и может вести к весьма важным открытиям». Напоминая Лесовскому, что «одна лишь непроница­емая тайна сношений с Медоксом может вести к успе­ху», Бенкендорф предупреждает его также, что этот «герой» 1812 года известен за весьма изворотливого и плутоватого человека, и добавляет, что Медокс «в по­следнее время находился в Омской крепости». СИ. Лесовский понял всю важность затеянного дела и писал Бенкендорфу, что «секретное предписание через нарочного» он получил, «принял оное с должным вни­манием к исполнению и смеет уверить, что с особым верноподданническим стремлением и должною осто-рожностию будет уметь его исполнить». Медокс прибыл в Москву 5 ноября и проявил себя сразу. Остановился он в одной из лучших тогдашних гостиниц — «Лейпциг», на Кузнецком мосту, с важностью, соответствовавшей его новому положению в административной машине государства, потребовал к себе портного, которому приказал изготовить для него гар­дероб стоимостью в 600 рублей, и отправился изумлять своим блеском родных. Натешившись вдоволь своим новым положением, теснимый кредиторами, которых он приобрел, по своему обыкновению, очень скоро, Медокс решил пополнить за счет казны свой отощавший карман. Разъезжавший в это самое время по России Иван Александрович Хле­стаков не мог действовать более блестяще в провинции, чем действовал в Москве Роман Михайлович Медокс. А действовал он так, будто прочитал наставление Гоголя актерам, как играть главного героя «Ревизора»: «Он сам позабывает, что лжет, и уже сам почти верит тому, что говорит. Он развернулся, он в духе: видит, что все идет хороню, его слушают, — и по тому одному он говорит плавнее, развязнее, говорит от души, говорит совершенно откровенно и, говоря ложь, выказывает именно в ней себя таким, как есть... Он лжет вовсе не холодно или фанфароски-театрально: он лжет с чувст­вом; в глазах его выражается наслаждение, получаемое им от этого. Это вообще лучшая и самая поэтическая минута в его жизни — почти род вдохновения». Медокс обратился непосредственно к московскому генерал-губернатору с письмом, в котором заявлял, что «возвращен из Сибири по высочайшему повелению вследствие государственного тайного обстоятельства на­ивеличайшей важности»; и, проезжая в С.-Петербург, заказал в Москве платье, надеясь, что родные заплатят за него, но они отказываются даже принимать его к себе. Поэтому он просит генерал-губернатора выдать ему 800 рублей или сообщить о нем Бенкендорфу. Рассмотрев предъявленные ему Медоксом бумаги, Голицын, как он сообщал шефу жандармов, «не мог задержать его для расчета долгов и, приказав выдать ему на дорогу 100 рублей, уговорил кредиторов его подождать». При этом генерал-губернатор просит Бен­кендорфа сделать распоряжение об уплате следуемых с Медокса в Москве денег. Заявление Медокса о том, что родные отказываются принимать его, — ложь. Генерал Лесовский, осведом­ленный на его счет лучше генерал-губернатора, сообщал шефу жандармов, что Медокс «посетил сестру свою, находящуюся в замужестве за известным картежным игроком А.П. Степановым». Видя, что московские власти ценят его слишком дешево, Медокс собрался в Петербург. Узнав об этом, генерал Лесовский решил приступить к исполнению поручения Бенкендорфа — завести с Медоксом секрет­ные сношения. 12 ноября он виделся с Медоксом, передал ему купон и предложил войти в сношения с представителями заговора в Москве. Но Медокс не спе­шил с этим делом и заявил, что едет в Петербург для получения дальнейших наставлений, но, как полагал Лесовский, «для выпрошения денег». Свои впечатления о Медоксе старый жандармский генерал так излагал в сообщении к Бенкендорфу: «Раз­говаривая с ним довольно долго, я не нашел в нем ни одного из тех качеств, кои нужны для тайных сноше­ний, открытий или предприятий, и мне кажется, что все им рассказанное есть большею частию и выдумка, и ложь: мудрено, чтобы столь лукавые бездельники, каковы государственные преступники, содержимые в Петровском заводе, были столько же и плохи, что вве­рили важную для них тайну Медоксу, такому ничтож­ному человеку и по способностям ума, и по предшест­вовавшей жизни его». На всякий случай, не желая сильно обидеть свое еще более ничтожное по уму начальство, Лесовский допу­скает, что он, может быть, и ошибается, так как не знает всего того, что знает начальство. В заключение Лесовский просит Бенкендорфа приказать Медоксу о всех своих действиях в Москве извещать начальника местного жандармского округа, «ибо часто таковые лю­ди, полагая выслужиться, стараются ложными и лице­мерными внушениями обольстить и вынудить какой-либо неосторожный шаг, которым тотчас воспользовав­шись, доносят со всеми прикрасами, дабы сделать его важным; но тем только прибавляется число жертв». 13 ноября 1833 года Медокс выехал в Петербург. Там его встречал упоминавшийся уже выше Э.И. Стогов, который в это время служил в корпусе жандармов, состоя при самом шефе. Вот как рассказывает Стогов про эти свои встречи с Медоксом. «У графа Бенкендорфа всякий день в 10 часов прием просителей, на приеме и я. Лавинский выехал и отказался ехать в Сибирь82 . В один приемный день у шефа, смотрю и глазам не верю, — Медокс! Он меня не узнал. Я подошел к нему, поздоровался: — Как вы здесь — Я не хотел оставаться без Лавинского. Это он сказал очень спокойно, как бы сказал: хорошая погода. Вообще, Медокс в зале шефа был как дома. Вышел граф Бенкендорф, подошел к Медоксу, назвал его по фамилии, спросил, давно ли приехал — Вчера, — заикаясь, отвечал Медокс. — Ты будешь жить в Петербурге — Ваше сиятельство, в России нет человека без звания, а я никакого звания не имею; прошу пожало­вать мне какое-нибудь положение. Граф засмеялся и ласково сказал: — На днях зайди. Дубельт83 , видя, что я разговаривал с Медоксом как знакомый, спросил меня, и я рассказал ему об Иркутске, а на вопрос мой Дубельту — кто такой Медокс — он отвечал: — А кто знает этого чертова сына Он и сам сбился с толку. Через немного дней Медокс явился; граф объявил ему, что государь пожаловал ему звание отставного солдата, на которое и получил свидетельство. Медокс, казалось, был очень доволен. Я много раз встречал его в щегольском фаэтоне; он раскланивался со мною; я сказал ему мою квартиру; он не сказал мне своей, говорил: «Живу временно, скоро перееду». Ме­докс всегда отлично одет, всегда вежлив и всегда скуп на слова. Отец Медокса был антрепренер труппы акте­ров, какой нации — не знаю, но, глядя на Медокса, я видел в нем англичанина». Щегольские фаэтоны Медокс нанимал на деньги, отпускавшиеся ему от жандармского ведомства. Сохра­нилась одна из его расписок на такие деньги. С.И. Лесовский с первого свидания понял Медокса и охарактеризовал его как проходимца. А.Н. Мордви­нов, ближайший помощник Бенкендорфа по III отделе­нию, также сразу распознал в Медоксе авантюриста. К тому же оба они были в близком родстве с двумя видными деятелями тайных обществ. Лесовский — по­бочный сын князя Н.В. Репнина — приходился дядей по матери декабристу С.Г. Волконскому; Герцен гово­рит о Лесовском, что он был не злой и не дурной человек. Мордвинов приходился двоюродным братом А.Н. Му­равьеву. Несмотря на всю их враждебность идеям декабри­стов, обоим хотелось предотвратить новые страдания, которые готовил сосланным заговорщикам мошенник своей явной выдумкой. Но именно из-за своих родст­венных связей с декабристами оба они не могли дейст­вовать решительно, даже если бы у них хватило граж­данского мужества бороться с провокацией. К тому же Лесовский и Мордвинов были подчинены А.Х. Бенкен­дорфу, который хорошо знал настроение царя и пони­мал, что Николаю нужен новый заговор декабристов для оправдания своего постоянного страха перед ними. Приходилось предоставить Медоксу свободу дейст­вий в надежде на то, что его игра скоро разоблачится сама собой, и вскрывать перед Бенкендорфом все оче­видные промахи авантюриста в качестве агента жан­дармского ведомства. Так они и делали. И если бы нити всех козней Медокса после выезда его из Сибири не находились в руках этих двух людей, то, может быть, его авантюра причинила бы еще более неприятностей и даже страданий томившимся на каторге декабристам и оставшимся в России их родственникам. А Медокс продолжал упражняться в писании проек­тов раскрытия заговора. Разъезжая в Петербурге в ще­гольских экипажах и проживая отпускавшиеся ему из государственного казначейства средства в лучших гос­тиницах и ресторанах, он на досуге составил для Бен­кендорфа новую записку (от 22 ноября 1833 года) о лучших способах уловления крамолы. Не забывал он и себя, предлагая заменить собой все III отделение в об­ласти надзора за декабристами. Конечно просил денег. ЗАПИСКА МЕДОКСА О РАСКРЫТИИ ЗАГОВОРА Для удобнейшего раскрытия известного общества не­обходимо пресечь по всей возможности ныне существую­щие пути сношений с государственными преступниками в Петровском остроге, дабы тем вынудить их одномышленников в Москве прибегнуть ко мне, знакомому в том остроге и сейчас приехавшему из Сибири, — прибегнуть для приложения новых путей. Нельзя ожидать, чтобы люди неглупые без надобности, без пользы стали откры­вать тайны. Посему-то в предположениях, мною в Ир­кутске сообщенных адъютанту военного министра, меж­ду прочим излагалось: Сменить иркутского гражданского губернатора Цей-длера, главного виновника послабления. Пока он там, всегда найдутся средства. Богатые иркутские купцы, их комиссионеры и приказчики беспрестанно ездят в Москву, где их очень умеют отыскивать; а они, разуме­ется, не отказываются от чести услужить своему гу­бернатору доставлением посылок, которые он отправля­ет в Петровск вместе с получаемыми по почте. Добрый генерал Лепарский не может отличить одни от других. Американская компания всю зиму при своих транспор­тах доставляет в Иркутск по нескольку возов с посыл­ками государственным преступникам. Весьма бы кста­ти, если б о смене господина Цейдлера известилось в Москве по газетам недели через две после моего прибытия туда, то есть в то время, как я буду знакомиться с Союзом. Княжну Варвару Шаховскую вызвать из Сибири поч­ти столь же нужно, как и господина Цейдлера, ибо тем уже наверное пресекся бы прежний главный путь сношения, и мне в Москве она с первого дня доставила бы полную доверенность в кругу Е.Ф. Муравьевой; но теперь вскоре это сделать конечно нельзя, тем более что для отклонения подозрений от меня надлежит начать с известной полячки Богуцкой: выбрать из ее показаний что-нибудь ей лишь с княжною известное и употребить то предлогом. Я смею думать, что доброго, в своем роде единствен­ного А.Н. Муравьева, верно ни малейше не причастного новым злоумышлениям, можно перевесть в одну из рос­сийских губерний. Весть об этом чудесно усыпила бы Е.Ф. Муравьеву с ее братиею, и княжна скоро была бы в Москве, ибо А.Н. Муравьев, ненавидя Сибирь, поторопит­ся выехать. Юшневский, отдавая мне купон при Трубецком, ска­зал, что они предупредят К.Ф. Муравьеву и что я пись­менно должен уведомить ее о себе с показанием места своего жительства и ожидать ее ответа. Я точно так и сделаю, не теряя нисколько времени. Вероятно, не иначе мне будет можно вдруг снискать доверенность Союза, как указанием новых путей сноше­ния с государственными преступниками. Для сего я могу найти на московской бирже знакомых иркутских купцов или их приказчиков и с ними переслать прямо верхнеу-динскому купцу Шевелеву для доставления в Петровский острог; но правительство одобрит ли сие средство, и особенно в таком случае, когда нельзя будет заглянуть в посылку Само собою разумеется, что при возможности оная скрытно доставится мною генералу Лесовскому, которому, как он сам сказал мне, нужно иметь инст­рукцию по сему предмету. В одной из последних статей моей иркутской записки упоминается коллежский секретарь Джулияни: служив в канцелярии генерал-губернатора Восточной Сибири, он был исключен из оной за пересылку писем, как помнится, от Трубецкого и Давыдова и по высочайшему повелению отдан под надзор иркутской полиции; впоследствии про­щенный, был ревизором поселений и перед самым своим выездом из Сибири ездил за Байкал. Теперь я узнал, что он служит в канцелярии генерал-кригскомиссара []. Я желал бы с ним повидаться, а еще более — с князем Валентином Шаховским, ныне находящимся здесь, в С.-Петербурге. Будучи вовсе без денег и уже задолжав в Москве, я вынужден просить о выдаче мне до сделки с родственни­ками сот пяти рублей. В столице без денег нет возмож­ности прожить три дня и не попасть в приключение. Ваше превосходительство изволили сказать, что меня хотят отправить в Москву с жандармом: это, конечно, неудобно. Мне едва ли удастся скрыть от родных образ своего возвращения. Один из моих зятей, надворный со­ветник Степанов (который бывал в числе главных мос­ковских игроков), имеет в Москве большие связи, а осо­бенно со всей молодежью высшего круга. Его мнение мо­жет быть мне и полезно и вредно. Я желал бы отпра­виться в дилижансе, как приехал сюда. Лесовский понимал Медокса и видел насквозь все его плутни, Мордвинову было ясно, что Медокс ника­кого заговора не откроет, а Бенкендорфу все его записки казались убедительными. А может быть, и не казались, надо было, чтобы казались. Во всяком случае, Бенкен­дорф с разрешения царя поддерживал авантюриста и давал ему возможность развивать провокацию. Шли недели, шли месяцы, Медокс блаженствовал: жил на свободе, одевался у лучших портных, заводил романы всюду, где проезжал, получал деньги от царских министров и губернаторов и дурачил их вовсю. И, как Хлестаков Тряпичкина, извещал сибирских друзей о своих успехах в столицах и о жизни в эмпиреях. А бедные провинциалы умилялись, читая его письма, и почтительно просили устроить их на службу в Европейской России, что ему, конечно, очень легко сделать при его связях с министрами. Продолжал Медокс свои попытки втянуть в авантюру и петровских декабристов, действуя через М.К. Юшневскую. Письма его к ней не сохранились, но вот письмо Юшневской к Медоксу, относящееся к описы­ваемому здесь времени. ПИСЬМО М.К. ЮШНЕВСКОЙ К МЕДОКСУ От всей души поздравляю Вас, любезный Роман Михайлович, с прекращением ваших страданий. Не могу изъяснить Вам, сколь искренне обрадованы мы были оба, услышав о сем, и сколько были растроганы, узнав, что в самые первые минуты вашей радости, когда человеку ественно забывать все имеющее отношение к протекшим дням скорби и бедствий, Вы вспомнили обо мне. Внимательность Ваша служит верною порукою в посто­янстве ваших чувствований и доброго расположения. Прошу Вас быть уверенным, что я умею ценить их и ответствовать постоянною взаимностью. Уведомте меня, как прибыли Вы восвояси и как про­водите время после примирения вашего с судьбою. Что до нас касается, то единообразие нашего здесь быта так постоянно, так свободно от малейших изменений, что нередко случается не только смешивать дни, но даже принимать одну неделю за другую. Здоровье мое стало несколько поправляться. Но муж мой едва начинает чувствовать облегчение от опухоли на глазах, которую носил долгое время. С нетерпением будем ожидать известия об Вас, ибо Вы можете быть уверены, что мы оба принимаем в Вас родственное участие и порадуемся искренне всему, что составляет Ваше счастие. Простите, любезный Роман Михайлович, желала бы побеседовать с Вами подолее, но должна отказать себе в этом удовольствии до получения Вашего уведомления, что письмо мое дошло к Вам в новое ваше пребывание. Пишите мне, как обыкновенно все пишут, — на имя Ивана Богдановича Цейдлера. Будьте здоровы, счастли­вы и живите с милыми Вашими родными в благополучии. Мария Юшневская 833 года. Петровский завод. На конверте адрес: Его благородию Роману Михайло­вичу Медоксу. Тульской губернии, Каширского уезда, в село Притыкино. Так ясно видно из этого письма, что Медокс старался вызвать Юшневскую на сообщение ему какого-нибудь частного адреса для их переписки, якобы по поводу влюбленности Медокса в «страстную польку». Но соро­катрехлетняя Юшневская никакого романа заводить с ним, по-видимому, не желала и адреса никакого дать не хотела. Переписка ее с Медоксом основана была, очевидно, на излишней доверчивости сентиментальной женщины, жалевшей Медокса за его страдания, кото­рые он умел так хорошо и красочно изобразить, признательной ему за сочувствие, которое он выказывал к положению декабристов. В Дневнике Медокс много раз говорит о своей ненависти к деспотизму в расчете на то, что записи эти попадутся на глаза А.Н. Муравьеву и В.М. Шаховской. Старался он также приплести к делу и А.Н. Муравьева, переписываясь из Петербурга и Москвы с лакеями тобольского губернатора. Так жил Медокс в эмпиреях, дурачил Бенкендорфа, не мог обмануть декабристов, тратил деньги, получае­мые из III отделения — от шефа жандармов или по его поручению от Лесовского. Но денег ему давали мало по его потребностям. Приходилось добывать их другими путями. И Медокс задумал жениться, конечно, на богатой. Женитьба Медокса неотъемлемым звеном входит в цепь всей его авантюрной деятельности в Москве, куда он выехал из Петербурга в декабре 1833 года. Ярко и красочно изображена жизнь Медокса в Москве за этот период в записках СИ. Лесовского к А.Х. Бенкендор­фу, которые докладывались последним самому Николаю Павловичу. «Я весьма часто имею свидания с Романом Медок­сом, — пишет СИ. Лесовский шефу жандармов, — для получения от него сведений по известному вам делу и через устроенное мною за ним секретно самое бдитель­ное наблюдение слежу каждый шаг его; он также и сам дает мне знать о своих действиях. За всем тем нет еще в виду малейших даже признаков к достижению цели, которая бы доставила хотя только надежду — открыть существующее будто бы здесь общество злоумышленников.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12