Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


С. Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века




страница4/12
Дата21.07.2017
Размер3.58 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
при малейшем обнаружении какого-либо движения к открытию их сношений непременно истребят все свои бумаги и скроют всякие к тому следы. Уведомляя о сем, прилагаю пояснительную записку на письмо Юшневского, составленную по моему требованию Медоксом. А вот и самая записка Медокса, поданная им Лавинскому 13 декабря 1832 года и выясняющая его прово­каторскую затею. ЗАПИСКА МЕДОКСА ЛАВИНСКОМУ Господин жандармский капитан Алексеев просил меня послать нарочного в Петровский завод. При содействии генерал-губернатора, давшего мне на сей предмет 250 руб­лей, я отправил 13 октября верхнеудииского мещанина Илью Филиппова, жившего в заводе работником при лавке купца Шевелева и в мае сего года доставившего мне посылку на имя княжны Варвары Шаховской. Он скрытно остано­вился у Плавина, каторжного рабочего, и без затруднения виделся с А.П. Юшневским. Известно, что все женатые ходят в свои дома, к женам, и даже подолгу живут дома. Письмом извещая Юшневского о своих надеждах скоро возвратиться в Россию, я просил его сделать меня членом ихнего союза, говоря, что нахожу более чести быть по­ставленным в сие звание от него в остроге, нежели от кого-либо инде. Также просил его о рекомендательных письмах и предлагал свои посреднические услуги. При сем прилагается ответ, сего дня полученный. Я не знаю всех знаков оного, вот объяснение известных мне. Митридат» — заглавие предполагаемого француз­ского журнала за границей, подразумевает противоядное лекарство от журналов в пользу правительств. Под конец прошлого года пересылалась из Москвы длинная программа, прекрасиейше написанная будто Жан-Жаком. К записке приложено письмо Нестора, то есть А.П. Юшневского. ПОДЛОЖНОЕ ПИСЬМО ЮШНЕВСКОГО [Медоксу] Нестор [Юшневский]. В полной надежде, что, воспоминая, как мы взаимно друг для друга состав­ляли целый мир, вы не можете сомневаться не только в моем совершеннейшем доверии к вам, но и самой сер­дечной привязанности, я объясняюсь без обиняков и скажу просто, что ваше письмо, столь же странное, как и любезное, привело меня в весьма затруднительное поло­жение. Будучи[], я не могу приобщить вас [Союзу Великого Дела], ниже вступить с вами в малейшие сношения без воли [Думы], о существовании которой можно созна­ваться лишь пред [членом 4-й степени]. [Основные за­поведи] чрезвычайно строги. По всем другим рассужде­ниям нет ни малейшей причины таиться от вас, тем более что вам уже известно столь многое. Если б вы уведомили, каким образом вам известно, то, может быть, мы могли бы исполнить ваше похвальное желание, здесь единогласно всеми принятое. К сожалению, мы связаны; при всевозможной внятности и точности определений исключения не допущаются. Впрочем, тут теряет лишь дело, а вы совершенно ничего. Будьте уверены, что вы весьма известны и что вовсе не имеется надобности в рекомендациях. При первом появлении найдете сильней­шее покровительство. Начните с [Е.Ф. Муравьевой]. Из вашего письма видно, что излишне было бы делать вам наставление касательно наших обстоятельств... Пожалуйста, поспешите сказать, что мы мучимся без побочных известий. Вы непременно встретитесь с []: постарайтесь сблизиться с ним; человек редких досто­инств и случаен. Скажите ему, что у нас изготовлено много хорошего для его «Митридата». Мы все очень обрадовались вашим надеждам освобо­диться, и все просим принять наши искреннейшие засвидетельствования почтения. Я за себя целую вас и прошу не забывать при лучших временах душевно вас любящего. В огонь. Прошу ничего не доверять моему меньшему брату. Один из ваших друзей просит вас познакомиться с его сестрою А.И.23 в [Петербурге], которую известит о вас. Он и многие другие желали бы приложить к сему письма к их родным, но боимся ввериться посланному ли незнакомцу. Пожалуйста, будьте осторожны. В [Москве] [], а в [Петербурге] [Шипов]24 , наверное, сделают все возможное для вас. При первом случае на­пишу обоим. Простите. К этому письму приложен транспарант, якобы пере­менный Медоксом и служащий для тайной переписки декабристов, а также список условных знаков, и якобы употребляемых заговорщиками в этой переписке. 20 января 1833 года письма Юшневского и Лавинского и другие документы по делу были представлены Николаю Первому при следующем докладе ближайшего помощника А.Х. Бенкендорфа по III отделению Л.Н. Мордвинова: «Сейчас полученное от генерал-гу­бернатора Лавинского отношение по предмету сущест­вующего злоумышления между государственными пре­ступниками, в Петровском заводе находящимися, дол­гом поставляю представить при сем Вашему Импера­торскому Величеству. Обнаружение замыслов и связей людей сих поручено, по воле Вашего Величества, адъ­ютанту господина военного министра гвардии ротмист­ру Вохину, который в исходе декабря месяца и отпра­вился в Сибирь». Кажется, что может быть нелепее этой детской вы­думки, что может быть наивнее заявления Медокса, что он на данные ему генерал-губернатором деньги послал от себя человека в Петровский завод с письмом, которого никто не видел, о вручении которого адресату никто не знал, и получил от Юшневского письмо о существова­нии нового заговора. На Николаю так хотелось верить в заговор, оправдывавший его постоянный страх перед декабристами, что он даже не задумался над всеми нелепостями, нагроможденными Медоксом в этих пись­мах. Царь сделал на докладе Мордвинова следующую пометку карандашом, свидетельствующую об его вол­нении при известии о новом заговоре: «Вот полное доказательство досель подозреваемого обстоятельства в Чите становиться весьма важно, и нельзя терять вре­мени. Завтра переговорим». Под этой надписью, рядом с докладом Мордвинова, слева, карандашная надпись графа А.И. Чернышева: «Я имел счастие объясниться по сему делу с Его Вели­чеством. 21 генваря». Итак, существование нового заговора стало ясным. Было от чего всполошиться и царю, и его министрам. К счастью, еще до получения этого «полного доказа­тельства» адъютант военного министра Вохин выехал в Иркутск, куда прибыл в марте 1833 года. При отъезде из Петербурга он получил соответственные полномочия и указания министров, на основании которых составил сам для себя план действий, представленный всем за­интересованным в деле сановникам. Любопытен этот стратегический план борьбы с врагами престола, состав­ленный по всем правилам провокационного искусства, хотя автор и оговаривается, что не знает кое-чего в этой области. Из всех полученных мною сведений, я полагаю, что главная цель правительства состоит не только в прервании переписки государственных преступников, до чего легко достигнуть можно, сколько в открытии нового тайного общества, если таковое существует, обнаружив лица и злодейские замыслы их. Почему я и заключаю, что, не подавая ни малейшего вида, я к сей цели должен направить и стремить все мои действия. От капитана Алексеева я узнал, что он имеет письмо от Медокса к его родной сестре, живущей в Москве (Елене Михайловне Степановой. — С.Ш.), так как капитан Алексеев не проезжал Москву, то письмо сие находится у него, — я могу лично доставить оное к сестре Медокса, которая, узнав, что я еду в Сибирь, без сомнения, просить будет о доставлении письма к брату ее; при прибытии в Иркутск я отдам оное бригадному командиру генерал-майору Адамовичу и скажу, что я знаком со всеми род­ными Медокса, почему желаю его видеть и показать ему внимание. Сим средством отклоню я подозрение насчет отношения моего к Медоксу. По тому же знакомству моему и под предлогом занятий для письма, не вдруг, но через несколько дней выпрошу у генерал-майора Адамови­ча прислать Медокса ко мне в канцелярию; имея его у себя за писаря, могу его видеть, когда пожелаю. Осмотрев в Иркутске все, что поручено будет, смотря по обстоятельствам, я отправлюсь в Верхнеудинск, Кях­ту, Петровский завод и прочие места для осмотра во­инских команд, взяв с собою Медокса как писаря. По прибытии в Петровский завод под каким-либо предлогом я останусь там несколько дней, и если дейст­вительно показания Медокса справедливы, что он имеет доверие от государственных преступников и в той мере, как он же объявляет, то для него весьма легко будет достать письма от государственных преступников через их жен и узнать большее. По снятии копий с сих писем, что бы в оных ни заключалось, Медокс должен тайно переслать оные к злоумышленникам, ибо сим единственно утвердиться доверие преступников к Медоксу и через то возможно будет достигнуть цели. Дабы при сем случае Медокс не мог сам составить подложных писем, мне не лишнее знать почерк тех государственных преступников, кои в заводе, чтобы я мог сличить оный и тем поверить Ме­доксу. Способ же, как подпечатывают письма, мне вовсе неизвестен. Капитан Алексеев сказал мне, что Волконский (С.Г. Волконский. — С.Ш.) в тесных связях с плац-майором. Петровского завода, который по родству с комендантом25 , а более еще по особому на него влиянию действует там как главное лицо, почему должно полагать, что от плац-майора есть снисхождение и послабление при отправлении посылок и при осмотре преступников, окончивших сроки в заводе, и при других случаях государственные преступники, нижется, пользуются сими послаблениями. По мнению моему, на некоторое время должно послабить сие действие, оставив плац-майора в том же положении. Государственные преступники, имея, так сказать, его каналом к тайному отправлению своих писем (чего он, может быть, а не знает), не будут иметь надобности отыскивать нового канала, который во всяком случае как новый , способ — труден; ухищрение же их найдет средство, а питому сие обстоятельство поставит правительство в новое затруднение, которое только случайностью может быть открыто, а не розысками. Медокс может сказать государственным преступни­кам через жен их, что он чрез бывших в Иркутске жандармов просил государя о прощении его, что он успел во всех лицах и генерал-губернаторе столько, что хода­тайствуют за него, и что, получив прощение и свободу выехать из Сибири, он готов служить тайному обществу более еще, нежели теперь. Условное прощение Медокса весьма полезно, если он действительно убедит, что ему вверяются тайно письма, чем докажет связь его с госу­дарственными преступниками и новыми скрывающими­ся; и в таком случае Медоксу предоставить право сво­бодно возвратиться, дабы он мог заехать в Тобольск для свидания с Варварою Шаховскою. Если нужно, может и ее уговорить ехать в Москву. Хотя бы и запрещено было Медоксу жить в столицах, но если ему дозволено будет на некоторое время побывать у его родных в Москве, то протекция тайной советницы Муравьевой (мать декабристов. — С.Ш.) под разными благовидными предлогами удержит его в опой или, поселясь в окрестностях, доста­вит ему способ бывать в Москве. Допустив сие, Медокс может войти в новое общество, если оное существует, и сим средством он открывать может новых членов и злодейские замыслы. Не доверяя Медоксу, конечно, во всяком случае он будет в строгом взгляде правительства. Предположив, что государственные преступники по сие время столь ужасно сохраняют преступные их замыслы, в таковом случае при всем милосердии великодушного мо­нарха они, не чувствуя сего, найдут средства не через одного Медокса, а и другие к тайной пересылке писем. При таковых ужасных чувствах условное, так ска­зать, прощение Медокса и дозволение быть па родине может более заверить правительство в его верности, и чрез то можно надеяться на открытие. Высказав предположение о возможности составления Медоксом подложных писем от имени декабристов, Вохин был на правильном пути, но он не мог не считаться с уверенностью представителей высшей власти в суще­ствовании заговора. Идя навстречу стремлениям на­чальства, Вохин и выработал план провокации, которым Медокс воспользовался, чтобы еще раз обмануть то же начальство. При отъезде Вохина их Петербурга он получил от Бенкендорфа письма к генерал-губернаторам Восточной и Западной Сибири. А.С. Лавинскому и И.А. Вельями­нову с предложением оказывать ротмистру содействие, причем в словесной инструкции Вохину было приказано нигде не упоминать имя Бенкендорфа, чтобы скрыть связь его поездки с делами, относящимися к ведению III отделения. Кроме того, Вохину было дано для Медокса письмо Бенкендорфа, вскрывающего тайную связь начальника жандармского ведомства с беглым мошенником. ПИСЬМО БЕНКЕНДОРФА МЕДОКСУ Одно лишь средство предстоит ныне Медоксу заслу­жить за преступление его монаршее прощение. Он может надеяться на таковое, буде вполне обнаружит и докажет справедливость извета своего. По сему генерал-адъютант граф Бенкендорф сим объявляет Медоксу, чтобы он рас­крыл Вохину все подробности производимой государст­венными преступниками тайной переписки и употребил бы все старания к доставлению ему самых подлинных писем государственных преступников для обнаружения с достоверностью, кто именно те лица, с которыми переписка сия ведется и в чем состоят преступные их замыслы. Граф Бенкендорф надеется, что Медокс, по долгу присяги своей и раскаявшись в своем заблуждении, употребит в сем случае все свое усердие, повторив притом ему, что одно сие средство может избавить его от строгого, заслуженного им наказания и что, оказав ус­лугу правительству, он может надеяться на монаршую милость. Таким образом, Медоксу прямо предлагалась милость царя за обнаружение заговора, испытанному подделы­вателю документов заявляли, что его выдумка будет принята на веру, если он подведет под нее соответству­ющий фундамент, наконец, ему показывали, насколько правительство заинтересовано во всей этой истории. МЕДОКС СПАСАЕТ ОТЕЧЕСТВО По приезде в Иркутск Вохин познакомился с Медок-сом и вскоре получил от него записку о новом заговоре среди декабристов. Это большой, умело написанный провокационный донос, в котором подробно развиты все прежние сообщения Медокса Бенкендорфу и кото­рый еще более убедил правительство Николая Первого и самого царя, насколько опасны оставленные в живых его «друзья 14 декабря». Сохранилось два начисто пе­реписанных Медоксом экземпляра этой записки, один из которых, представленный царю, имеет целый ряд пометок Бенкендорфа и Мордвинова, Интересный этот документ приводится здесь целиком с восстановлением пропусков и дополнений по обоим спискам. БОЛЬШОЙ ДОНОС МЕДОКСА Начало моего знакомства с государственными преступниками I. Под конец моего четырнадцатилетнего заключения в Шлисселъбургской крепости вдруг июля 1826 года привезли в оную многих новых арестантов, из коих Юшневский, Пестов, Пущин, Дивов, Николай и Михайло Бестужевы находились со мною в одном отделении. Двое первых бьиш моими ближайшими соседями: Пестов — с левой стороны, а Юшневский — с правой. Сей последний особенно подружился со мною, выучил меня их азбуке — говорить сквозь стену посредством стука26, в он никак не мог усовершенствовать своего другого соседа — Дивова. Я искренно привязался к нему, тем ее что Пестов способностей и знаний весьма обыкновенных. Влача бесподвижную жизнь на постели, мы. день и ночь занимались стеною и, по тогдашнему выражению, взаимно друг для друга составляли целый мир. Их всех содержали гораздо строже нас, давних затворников, и потому я мог оказывать ему кое-какие услуги; например, еще не выучившись жить 50 копейками в день, он пил шалфей, а у меня был чай, которым я делился с ним; ему не позволяли курить табак, а я мог доставать оный и также посылать ему. Чтоб хорошо понимать все это, надобно самому испытать уединенное заточение в кре­пости, где столь страстно мысль алчет мыслию и где всякое сообщение с существом живым есть благо вели­чайшее. Имея дар слова, — дар усиленный любовию и отчаянием, он скоро очаровал меня. Я чрезвычайно со­жалел его, считав обреченным на неизбежные муки по смерть. Он сам говорил, что никакое правительство не оставило бы. их без наказания; ибо если затейщиков революции не наказывать, то беспрестанно будут рево­люции, которые всегда сопряжены с народными бедстви­ями. Того же года, ноября 20-го, перевезли меня в С.-Петер­бургскую крепость, где Фонвизин и Нарышкин, осведомля­ясь у меня о своих собратиях, вступили со мною в знаком­ство. Я содержался у Никольских ворот, с Фонвизиным в одних сенях, куда мы оба могли выходить и видеться. Желая знать все об Юшневском, он дал мне бумаги и условные знаки, из коих некоторые употребляются еще и теперь, что, конечно, неосторожно. Нарышкин был подалее, в коридоре, и виделся со мною лишь однажды, по условию встретившись со мною на пути в баню. Марта 1827 года. Потом сосланный на жительство в Вятку, чрез ко­торую везли большую часть государственных преступников, я при каждом их прибытии посылал осведомлять­ся о Юшневском с мыслью помочь ему, ибо знал, что при нем нет ни копейки. Однажды, для лучшего осведомления пошел сам, я без намерения неожиданно познакомился с Швейковским, Штейнгелем и Барятинским, кои все слы­шали о моем прибытии в С.-Петербургскую крепость от своих товарищей и самого плац-майора Подушкина, давно пострадавшего за подобные слабости27 . Источник сношений с государственными преступниками II. Петр Муханов, бывший адъютант генерала Раев­ского, был женихом и, как кажется, любовником княжны Варвары Шаховской, наделенной всеми дарами природы, кроме красоты. Ей давно уже 30 лет. В Сибирь она приехала со своею сестрою Прасковьею Муравьевою (же­ною А.Н. Муравьева, сосланного в Верхнеудинск), имев решительное намерение выйти за Муханова; но ее мать, ненавидя сей брак одинаково со всеми родными и желая отнять у дочери надежду быть Мухановою, позволила сыну своему, князю Валентину Шаховскому, жениться на родной сестре Муханова вопреки прежнему намерению. Меж тем княжна Варвара, живучи целый год с семейством А.Н. Муравьева в Верхнеудинске, вела тайную переписку в Читинском остроге с Мухановым, который к своим письмам всегда прилагал чужие для пересылки в Россию. Вероятно, без сего средства он не мог бы подкупать, ибо почти вовсе без состояния. Вот истинный корень всех тайных сношений с государственными преступниками28. Сношение через господина иркутского гражданского губернатора III. Впоследствии, когда А.Н. Муравьев сделался ир­кутским городничим и иркутский гражданский губерна­тор вздумал отдавать княжне Варваре Шаховской пись­ма читинских дам, не отсылая оных, как повелено, на рассмотрение в III отделение собственной Его Величе­ства канцелярии, то переписка сих дам, особенно Вол­конской и Трубецкой, с княжною сделалась еженедельной по почте и сопровождалась беспрестанными поручениями покупок и ящиками книг для чтения — книг, в перепле­тах коих заключались почти все тайны и из коих многие, разумеется, бывшие пустыми, без вложений, всегда раз­давались читать, особенно губернаторскому семейству. В начале прошлого, 1832 года генерал Лепарский, не­известно почему, совершенно пресек сношения чрез губер­натора подведомственных ему барынь с княжною Шаховскою, дозволив сим барыням о нужных им покупках в Иркутске писать иркутскому губернатору, но оный губернатор все таковые письма подлинниками отсылает для исполнения княжне, которая сим посредством и продолжала до самого своего выезда из Иркутска отправ­лять в Петровский острог ящики с тайными вложени­ями по-прежнему, а добрый генерал Лепарский был обма­нываем самим губернатором. Достопримечательно, что по всем другим отношени­ям весь губернаторский дом был всегда враждебным всему дому Муравьева. Вот вернейшее доказательство щедро­сти родственников и друзей государственных преступ­ников. Для переписки чрез губернатора, на случай небольших секретов, был прислан княжне из Читинского острога указательный транспарант29 . Сношения мимо господина губернатора IV. Пересылки княжны мимо господина губернатора производились разными средствами: чрез купцов Шевеле­ва и Мичурина30 , чрез проезжавших из России жен госу­дарственных преступников и их слуг, чрез людей, княж­ною в Иркутске нанимаемых в услужение женам, чрез самих государственных преступников, которые по исте­чении назначенных лет в работе освобождались на посе­ление, более же всего чрез казаков, отправляемых из губернаторской канцелярии с посылками государствен­ным преступникам. Сии посылки (не говоря о целых обозах, какие прежде бывали с мебелью и т.п.) доставляются почтою иркут­скому губернатору, который, не знаю, по какому-то распоряжению, отсылает их в Петровский острог уже не по почте, а со своими казаками, получающими прогоны, если не ошибаюсь, из сумм, пересылаемых государствен­ным преступникам. Это введено, как думаю, при губер­нском секретаре Турчанинове до моего приезда в Ир­кутск. Последний, прошлый, 1832 год сии казаки вовсе не употреблялись в сношениях с княжною по причине размножившихся средств. Почитаю своим священнейшим долгом сказать, что А.Н. Муравьев, сколько мне известно, знал лишь весьма малую часть губернаторских послаблений, ибо оные производились посредством губернского секретаря Тур­чанинова31 , бывшего всегдашним гостем в доме Муравь­ева, а потом чрез казачьего пятидесятника Алексея Ядрихинского32 , умевшего приходить в часы присутст­вия городничего в полиции; что Муравьев по сему пред­мету иногда ссорился с княжною, оканчивав рассужде­нием о невозможности пострадать за дела губернато­ра, у которого он, как городничий, не может спраши­вать отчета и который может иметь новые предпи­сания; что о сношениях мимо губернатора Муравьев совершенно ничего не знал; что я не имею ни малейшего повода думать, что княжне Варваре Шаховской изве­стен вновь составленный заговор против правительст­ва. Я не мог сообщить ей своего открытия в ящике с табаком, ибо тогда наша дружба лишь начиналась33 , следующие же розыски в посылках делались, так сказать, непозволительным против нее образом. Я всегда рассуждал, что если она, зная, таит от меня, то мое открытие, верно, не будет ей приятно; а не зная, может при извещении испугаться, отступить и тем лишить меня средств продолжать открытие. Искренность в сем случае была бы вовсе бесполезна, ибо княжна никак бы не согласилась раскрывать чужие письма. Проезд жен государственных преступников V. Прибыв в Иркутск (октября 1829 года), я скоро сблизился с семейством А.Н. Муравьева, по прежнему знакомству моих сестер с княжнами Шаховскими в Москве; так что летом 1830 года, когда Юшневская проезжала в Петровск, я уже начинал быть дружен с княжною Варварою. Не знаю, чрез кого Юшневская пол­учила в Москве письмо от своего мужа, в котором он просил ее по приезде в Иркутск адресоваться во всех случаях ко мне и княжне Варваре Шаховской с полной доверенностью, что она и сделала. В Шлиссельбурге, оди­чалый и там искренно привязавшийся к Юшневскому, я благословлял монарха, великодушно даровавшего ему, толико виновному, счастье жить с женою. В Иркутске она пробыла с неделю в доме покойного статского советника Лосева, обедая почти всегда у губернатора (исправляв­шего должность генерал-губернатора, за бытностию сего в С.-Петербурге). Во все это время, с первого вечера, я, признаюсь, про­сиживал с нею ночи до утра без малейшего понятия о новых злоумышлениях, она рассказывала мне, как, будучи в обстоятельствах весьма расстроенных, отправилась почти иждивением К.Ф. Муравьевой в двух прекрасных экипажах и описывала весь свой путь похожим на три­умф. Ей всюду делали обеды, ужины, даже балы в Екатеринбурге. Много раз повторяла она мне: что если б была женою делателя фальшивых ассигнаций или тому подобное, то б совсем иначе принимали; что и для русских прошел тот век, когда на опалу царскую смотрели с ужасом и немотою французов Людовика XIV; что Ермо­лов в опале сделался народным идолом и видел много дней похожих на те, в кои весь Париж, вся Франция ездили поклоняться Некеру 34, отставленному по гневу Людовика XIV; что и в России, как во всей Европе, падение деспо­тизма неминуемо близко; что дом Романовых непрочен; что так думают умнейшие люди в России и К.Ф. Му­равьева. «Ах! Вот женщина! Вот мать удивительная! — повторяла она, показывая ее плачущий портрет. — Зна­ете ли, что в Москве ее портреты продаются в лавках 35, и многие покупают как образа». Юшневская привезла губернаторше от К.Ф. Муравьевой и еще от кого-то, не помню, 2000 рублей, бриллиантовый перстень и богатый ковер. У ней своих денег оставалось с небольшим 500 рублей, а для тайного доставления другим была кипка ассигнаций тысяч в десять, несколько безымян­ных банковых билетов по 1000 рублей для подарков окру­жающим генерала Лепарского и много писем. Для соблюдения формы осмотра родственник губерна­тора коллежский регистратор Дудин, не довольствуясь предуведомлением в доме губернатора, приехал к Юшневской36 из учтивости предупредить, что он должен с другим назначенным чиновником осмотреть вещи ее пре­восходительства. Завтра платок с деньгами, несколько хороших часов, серебро и туалет, в коего крышке за стеклом под канвою таились письма К.Ф. Муравьевой, были спрятаны в чулане близ спальной, а остальное все на вся было разложено в зале: чиновники все хвалили, всему дивились; Дудин особенно занимался рассматриванаем большой портфели с узорами для канвы (которые потом его тетенька, губернаторша, будучи с визитом у Юшиевской, попросила посмотреть и получила в пода­рок); а другой, не помню кто, из незнакомых мне, присев к поставленной закуске, занимался разговорами с Юшневской и Богуцкой. Сия пожилая, малообразованная дво­рянка Могилевской губернии, девица Татьяна Богуцкая 37, настоящая полячка, пред сим из Польши будто по заказу в Москву приехавшая, вдруг нанялась в Петровский за­вод — к Волконской компанионкою! Чтобы не разрознивать предметов, я с нарушением хронологического порядка происшествий приобщу к сей статье все нужное о Богуцкой, которая после отъезда Юшневской оставалась в Иркутске месяца с три (за неотстройкой в Петровске дома Волконской), жила в семействе А.Н. Муравьева. В Петровске она пробыла 8 месяцев. На возвратном пути в Россию остановилась в Иркутске в том же доме Лосева, где и прежде с Юшневскою и где при сем, втором, разе жили четверо холо­стых вместе: губернский секретарь Соломирский (ныне камер-юнкер двора Его Императорского Величества), бо­таник Бупге, астроном Фусс и я. При величайшем затруднении быть у простой поляч­ки в квартире холостых княжна Варвара провела утро до позднего обеда у Богуцкой для лучшей укладки множе­ства посылок из Петровска в Россию. Сей визит особенно заметил Соломирский, разумеется, не знавший причины. Богуцкая ехала из Иркутска до Москвы вместе с княж­ною Катериною Шаховскою (ноября 1832 года). Вслед за Юшневскою, под конец лета 1830 года, про­ехала Розен 38, гораздо скромнее и более сообразно с ее положением; но это было следствием недостатка. После них ровно через год Иркутск видел молодую француженку Камиллу Дантю, невесту Ивашева, которую, судя по ее барским утварям, богатому экипажу и прислуге, величали графинею, княгинею и которой героическая любовь, прекрасно вымышленная, обманув начальство, обманула почти всех. В истине сего ссылаюсь на самого генерал-губернатора, знающего, как сия Дантю при всяком воспоминании о приближающейся развязке ее романа мучи­лась истерическими припадками, хохотала, плакала, кри­чала, лаяла и, наконец, простиралась без чувств. Она сама всем говорила, что едва знает Ивашева и что мать при­несла ее в жертву расчетам недостаточного семейства39 . В самый день приезда Дантю привезли в Иркутск из Петровского острога Таптыкова, доставившего мне для передачи ей письмо и княжне Шаховской две посылки, о которых пространнее будет донесено в другом месте. Проезд слуг в Петровский завод к женам преступников VI. Мне кажется, что можно бы, так сказать, на многое попасть, со многим встретиться, расспрашивая слуг, бес­престанно возвращающихся из Петровска в Россию. Конечно, для сего надобно иметь сведения и быть на стезе к делу. С Юшневскою проезжавшие Федор и его жена Елисавета (про­звания не помню) давно уже обратно в России. Они дворовые люди покойной княгини Елисаветы Сергеевны Шаховской, тещи А.Н. Муравьева, взяты Юшневскою в Москве по реко­мендации К.Ф. Муравьевой (здесь, как и всюду при рассмат­ривании сего обстоятельства, можно видеть, сколь тесно связаны сии семейства их общим несчастием). Не говоря о давнем, скажу лишь, что в марте сего года проехали в Петровск к Ивашеву две женщины, а в начале сей зимы две выехали из Петровска. Одна с вестию о смерти жены Н. Муравьева40, а другая, много раз ко мне приходившая, московская мещанка Марфа Федотова41. Она жила в Петровске лишь несколько меся­цев. Достаточно взглянуть на сию последнюю, чтоб усумниться в истине предлога их путешествий. Она не умеет ничего особенного, то есть ни шить, ни мыть, ни стряпать; таких всюду и в Сибири можно найти мно­жество. К чему же возить из России с толикими издер­жками, выдавая прогоны в оба пути Если сия Федотова имеет какое-нибудь достоинство, так это то, что она старая девица, лет 35, следовательно, не без хитростей. Достопримечательно, что почти все так странствую­щие в Петровск суть старые девицы. Прошлое лето проехала к Волконской Аксиния Абрамова42 , девица лет в 50. В сей статье я ограничился одними лишь общими примечаниями, ибо не могу сказать ничего верного43. Проезд на поселение Дружинина. VII. Вскоре по отъезде Юшневской из Иркутска привезли в оный Дружинина. Выжив срок в работе и следуя па поселение Иркутского округа в заштатный город Налаганск, он был адресован ко мне с письмом Юшнев­ской, при коем доставил для передачи княжне Варваре много посылок и три писаные книги разных форматов, переплетенные и запечатанные так, что можно было видеть только то, что две французские, а третья, мень­шая, — русская, без надписи. Две другие были адресованы Анне Ивановне Пущиной (сестра декабриста. — С.III.) и княгине Елисавете Александровне Шаховской (сестра Муханова. — С.Ш.). Вот с сего-то случая княжна Вар­вара начала получать посредством меня ко избежанию внезапной встречи с оными А.Н. Муравьева. В непродолжительном времени по известиям из Пет­ровска открылось, что Дружинин одного ящика не до­ставил. Сим встревоженная княжна так одушевила ме­ня мольбами об избавлении ее от неприятностей, что я, право, пустился бы на щепочке в океан 44. Дружинин с нарочным крестьянином прислал мне ящик, которого двойное дно скрывало письма к А.И. Пущиной, княгине ЕЛ. Шаховской, большой куверт жене Штейнгеля и тет­радки нелепых сочинений Муханова. Ящик этот изве­стен под именем голубого, ибо был оклеен дабою голубого цвета. Мое неожиданное открытие заговора Союза великого дела VIII. Вслед за сим последним происшествием, в глубо­кую осень того же, 1830 года, узнал я новое тайное общество, вовсе без намерения, случайно и, как думаю, почти при возрождении оного. По отъезде губернского секретаря Турчанинова долж­ность его была поручена молодому ветреному коллежско­му регистратору Дудину, дальнему родственнику губер­натора. Влюбленный в Марию Зарубаеву, губернаторскую племянницу, Дудин, желая подарить ее своим портретом, прибегнул ко мне, ибо я умею рисовать и рисую без платы. В то самое время у А.Н. Муравьева не стало крепкого турецкого табаку, без которого он не может просидеть дня порядком. Добродетельная жена его после тщетных посылок в лавки просила меня поискать табаку. Я по­ручил это Дудину, более меня знакомому с целым городом, при сказанном в шутку условии нарисовать портрет за табак. Через несколько дней Дудин привез мне ящик, обшитый кожею, уже без надписи, без печатей, и, не скрывая, что это посылка в Петровский острог, радо­стно сказал, что в ней есть лучший турецкий табак, который можно подменить каким-нибудь другим. Дело было вечером. Нимало не думая пользоваться воровством, я принял ящик только для того, чтобы завтра показать А.Н. Муравьеву, сколь нагло обкрады­вают петровских арестантов. Меж тем ночью из любо­пытства открыл посылку, увидел ящичек соковых кра­сок, две пары ичиков, табак и несколько книжек Revue Britannique. При первом взгляде переплет одной из них показался сомнителен, и не напрасно: я нашел тончай­шей почтовой бумаги два листа, надписанных Нестору.45 Всего понять было невозможно по множеству услов­ных знаков, из коих я знал лишь весьма немногие; однако же совершенно убедился в существовании нового заговора против монархии в отечестве. В начале письма, при просьбе помогать без опасения, было сказано почти вот так: «Еще и еще повторяем, что мы46 , имея в виду случившееся, не обманемся ложными обещаниями проще­ния и ни в каком случае не сознаемся; а другие у нас, как известно, почти ничего не знают». Из разобранного далее я теперь могу припомнить лишь существеннейшее: что в С.-Петербурге после двухлетнего существования наконец согласились признаться живыми и Общество братьев-друзей назвать Союзом великого де­ла, который впредь разуметь под знаком, то есть литер: S, V, D47 ; что иностранцы знатные и весьма известные по своим правилам будут принимаемы до III степени; что все прочие иностранцы, родившиеся не в России, хотя бы находились в российской службе, не будут принимаемы; что в сем случае Россию разуметь в ее границах времен царя Алексея Михайловича с прибавлением Санкт-Петербурга; что постараются скорее сколь мож­но доставить полное изложение правил, которым еще нет названия, кроме тетради. Потом следовали семейственные известия о людях под знаками, мне неизвестными, и потому забытые. Помню лишь, что графини Орлова и Воронцова доставили К.Ф. Муравьевой значительные суммы для вспомощест­вования неимущим в Петровском остроге. В сих сноше­ниях, пересылавшихся внутри переплетов, всегда подме­шивается азбука Наполеоновского телеграфа, разумеет­ся измененная. Это весьма затрудняет чтение. Помяну­тый табак посылается в гостинец Юшневскому, а все прочее — Никите Муравьеву от его матери. Другой лист, без знаков условных, написанный по-французски прекраснейшим слогом, был проспект «Митридата». «Митридат» есть заглавие периодического из­дания, затеянного русскими за границею и так назван­ного в смысле противоядного лекарства от журналов. Сей лист начинается анекдотом: «Однажды, при слове о Наполеоновских журналах, славный Бентам сказал смеючись: «Вот единый бич, которым Моисей забыл каз­нить Египет!» Выписав для себя знаки и заделав переплет, я все уложил по-прежнему; о поступке Дудина рассказал А.Н. Муравьеву, который, охраняя меня от хлопот и ненависти губернатора, дал слово молчать об этом ящи­ке, а о бездельничестве Дудина при случае донести гене­рал-губернатору, уже возвратившемуся из С.-Петербурга. Несмотря на это, я нарисовал Дудину его миниатюрный портрет, который висел в почтении у губернаторши, пока Зарубаева, к общему удивлению, не родила на другой день свадьбы, вынужденной крайностью. Кроме сих двух листков мне не случалось читать о сем предмете пересылавшегося из России государствен­ным преступникам; от них же в Москву попадалось дважды. В доставленных Дружининым посылках, верно, много было; но, к сожалению, я в то время не знал еще злоумышлений; а невинным семейственным перепискам, от сына отцу, матери, от брата брату, сестре, скажу, не бледнея, считал за грех не помогать. Когда же узнал ков гнусный и по одной неблагодарности к великодушнейшему монарху, то мгновенно стал врагом оного, особенно же врагом Юшневского, более дру­гих мне известного. Он, в звании каторжного быв моим соседом, прощался с женою и с жизнью и думал быть навечно спущенным в глубины какого-нибудь рудника. Вме­сто того наслаждается и жизнью, и женою, все еще бары­нею, живет в темнице лишь по названию, в сущности же в академии, и снова плетет путы своему счастъетворцу. Таким людям-нелюдям я не могу быть другом. Письмо невесте Ивашева, Дантю, привезенное от Ива­шева Таптыковым, я тот же час отдал ей при княжне Шаховской; а следовавшие сей княжне две посылки, ос­тавив у себя будто бы до темноты вечера, поспешил домой для открытия. Две посылки были зеркало и бурак. Зеркало в обыкновенном картонном туалете с незапер­тым ящиком, в коем лежала белая записная книжка немногих страниц; из каждой доски ее переплета я вынул по листку: один К.Ф. Муравьевой от ее сына Никиты и его жены; а другой Думе от Юшневского с припискою Никиты к неизвестному48 . У Юшневского я увидел, что напрасно дожидался тет­ради правил, уже полученной; ибо он делал на оные свои замечания. По невозможности продержать долее вечера и незнанию означенных числами, то есть главами и § предметов возражений, я мало понял из сих замечаний. Юшневский советовал «вместо шести степеней сделать семь, ибо все подобные сообщества, например храмовые рыцари, франк-масоны, ассассины и прочие, всегда имели семь степеней, и потому оставить число «семь», как кабалистическое; просил отменить вход депутата в Думу, какой бы степени он пи был, предлагая все пере­говоры с таковым производить Думе через своего депутата; находил, что две первые степени, присягая благу отечества, недовольно ясно вразумляются свободными от присяги государю и что это в некоторых случаях может удерживать их от действий, ибо жарчайшие демократы могут быть фанатиками своего рода; что вовсе нет шарлатанства, к сожалению, необходимого даже и в медицине, что надобно воспламенять воображе­ние, демагог должен быть всегда Наполеоном в Египте и, беспрестанно указывая на пирамиды, повторять: «Ре­бята, с высоты этих пирамид на вас смотрят сорок веков!»; что Н. Муравьев предлагает в девиз: «Блажен, блажен грядый спасать отечество!» При изложении своих мнений об особах под неизвест­ными мне знаками я встретил двух известных: генерал Михаиле Орлов49 , как слышно, еще не вовсе упал духом и верно может быть полезен; никто лучше его не умеет привлекать к себе. Он в свое время был единственный человек. Надобно стараться завлечь графа Шеремете­ва50 , который не может быть уволен государем. По недостатку времени не прикоснувшись бурака, я отдал его княжне вместе с зеркалом нарочно при Дантю, чтоб и она славила меня в Петровском остроге. Сей простой берестовый бурак, большой, в полведра, был при­слан Таптыкову, как он сам мне сказывал, от Волкон­ской на дорогу с ягодами в самую минуту его отправления при всем штабе генерала Лепарского, а в Иркутск привезен с черным бельем. Наружность сего бурака была столь нехороша, что я затруднялся предоставлением оного княжне. Возможно ли подозревать подобный скарб В нем были письма Трубецкой (А.И. — СШ.) и Волконской (М.Н. — С.Ш.), адресованные К.Ф. Муравьевой, кажется, для передачи, Якушкина (И.Д. — СШ.) к его теще, На­дежды Николаевны Шереметевой и Фонвизина (МЛ. — СШ.) к его брату, помнится, генералу Ивану Александро­вичу 51 . Княжна показывала мне все сии письма. Репину52 тоже было дано, но как-то в Верхнеудинске по внезапной разлуке с Кюхельбекером53 осталось в чемодане сего последнего, с ним вместе ехавшего. Репин, следуя на Якутский тракт, не привез ничего в Иркутск. Спустя недели с три Кюхельбекер прислал мне чрез Шевелева для передачи княжне к скорейшему отправле­нию книгу Les Incas с обыкновенными вложениями, на сей раз очень худо сокрытыми в одной стороне. Тут было письмо Н. Муравьева к его матери, непонятно мистиче­ское, о имении, долгах, наследстве и т.п. В конце лишь поклонами знакомым посылалось от кого-то почтение Щербинину54 , коего я не забыл, ибо знал в Одессе; тут же было и несколько тончайших осьмушек, весьма любо­пытных, написанных Юшневским, Н. Муравьевым, Фон­визиным и Трубецким55 по требованию Думы о настоя­щем состоянии во всех отношениях всех петровских узников за свободу отечества. Княжна мне сказывала, что все другие, бывшие с Репиным посылки возвращены Кюхельбекером обратно в Петровск, вероятно, по невозможности переслать всего. Помянутые листки и письма я спрятал в толстый пере­плет рукописного жития святого Иннокентия, чудотвор­ца иркутского. Оставшаяся у меня книга Les Incas отдана впоследствии жандармскому капитану Алексееву. Невозможность знать всю переписку с преступниками IX. Я изложил единственно то, что видел и что знаю, отнюдь не помышляя описывать всю переписку с госу­дарственными арестантами Петровского острога, чего сделать верно никто не может даже и меж ними самими, ибо они, давно на партии разделившиеся, очень скрытны друг пред другом. Прекращение сношений через княжну Варвару Шаховскую X. Вскоре после известий из Москвы, что Богуцкая попалась и княжна Катерина Шаховская спрашивана июля 1832 года, получено в Иркутске повеление спросить меня и купца Шевелева. Тогда княжна Варвара, немед­ленно уведомляя об этом Волконскую, по моему убежде­нию, отказалась до лучших времен от всякого участия в сношениях с Петровским острогом. Волконская и Тру­бецкая обе враз написали, что, по полученным у них опасениям, пресекаются совершенно все сношения, даже семейственные, мимо установленного порядка, и что при возобновлении надо будет переменить прежние обыкно­веннейшие средства их сношений, ибо Богуцкая могла многое сказать. Несмотря на это, дня через два или три по отъезде княжны и А.Н. Муравьева из Иркутска в Тобольск, господин губернатор прислал отъезжавшему в С.-Петербург астроному Фуссу опоздавший ящик при письме княжне Варваре Шаховской. Я был у Фусса во время принесения к нему сего ящика, доставленного княжне, как мне известно, в Нижнеудинске. Мое донесение о существовании Союза великого дела XI. При таковых обстоятельствах, не надеясь в ско­ром времени открыть более, я решился донести об изве­стном мне, что сделать было, конечно, весьма трудно в звании рядового, коего письмо всяк считает себя вправе распечатать. Ответ мой не мог быть инаков по вовсе гласному призыву меня в главное управление через госпо­дина городничего и по многим другим рассуждениям. В самый час получения с почтою предписания о сем пред­мете господин генерал-губернатор проговорился случив­шемуся тогда у него А.Н. Муравьеву, и я в тот же день был предварен княжною о спросе меня, а потом самим Муравьевым, который, сказав несколько слов об опасно­сти подобных случаев, просил беречь себя и других и быть готовым к обыску. Через три недели потом привезен был Шевелев. Л.Н. Муравьев в это время, пользуясь летом, жил на заимке, то есть за городом на даче, и меж тем переде­лывал дом, им в городе занимаемый; но вдруг за непогодою и болезнью детей принужден был оставить поле; а как поправки в доме еще не были готовы, то он переехал к своему другу, купцу Дмитрию Портнову, куда вслед за тем прибыл из Верхнеудинска призванный для ответа купец Шевелев, зять Портнова. Тут лишь немые не сговорились бы. Княжна в это время была чрезвычайно внимательна, и мой ответ никак не мог остаться тай­ною для нее. Предуведомленная княжна была весьма бдительна в то время. При нынешнем убеждении из опытов, я, конеч­но, должен сознаться виновным в том, что давно не объяснялся господину генерал-губернатору, но тут всяк обманулся бы: он и дочь его были в дружеских связях со всем семейством А.Н. Муравьева, кроме которого они, по своему образованию не могли найти в Иркутске беседы им соответственной. Да и как мог я быть твердо уверен, что господин губернатор ослабил переписку не с дозволе­ния господина генерал губернатора. Конечно, я не мог сомневаться в известной бескорыстности сего последне­го, но почасту один делает по влечению добродетели точно то, что другой из корыстолюбия. Находя донесение по своему начальству столь же невозможным, как и в главном управлении, я отважился оное сделать под видом частного письма его сиятельству господину шефу жан­дармов 3 сентября 1832 года. Мое объяснение жандармскому капитану Алексееву XII. Вслед за сим донесением, при не совсем безосно­вательно неродившейся мысли о перехвачении того доне­сения, я счел за нужное объясниться жандармскому ка­питану Алексееву, который противу моего желания от­крыл господину генерал-губернатору; впрочем, признаюсь, что в этом случае он прав, а во всех других поступках по сему делу был, смею сказать, весьма опрометчив. А.Н. Муравьев в доме Портнова, узнав о своем пере­мещении в Тобольск, остался до выезда из Иркутска, а свою прежнюю квартиру отдал капитану Алексееву. Там, в комнате княжны Варвары, остался на шкапу забытый ящик с выкройками, счетами и прочим; капитан Алек­сеев прожил в доме недели с две и как-то, вздумав поко­паться в ящике, нашел при иркутском акушере докторе Крузе письмо Волконской из Петровска к княжне Ша­ховской и счет покупкам сей княжны для петровских барынь. Письмо, отправленное с казаком, условно прозванным fille adoptive (усыновленная дева. — С.Ш.), было довольно значительно по описанию занятий государственных преступников и обстоятельств некоторых из ихних жен. Капитан Алексеев, всем показывая сие письмо как важное открытие, сделал столь гласным, что я доказал ему, что так как А.Н. Муравьев уже непременно извещен о его обретении, то он должен или прямо оказаться врагом Муравьева и орудием гибели его семейства, или при про­езде чрез Тобольск отдать княжне письмо и счеты. Избегая одного и опасаясь другого, он согласился сам отдать счеты незначительные, а письмо подарил мне для оказания княжне новой услуги. Я тогда же уведомил ее иносказательно по почте, будто бы мне посчастливи­лось утащить у капитана Алексеева сие письмо, потом ей доставленное с купцом Дмитрием Портновым, ездив­шим в Москву. Я хотел послать оное с губернским сек­ретарем Жюлиани, который теперь в С.-Петербурге. Он читал у меня сие письмо и, по моей болезни, был мною послан к Портнову. Сам Жюлиани не мог взять письмо, ибо ехал не на Тобольск, а на Шадринск, вместе с капи­тан-лейтенантом Забелою, не хотевшим втуне сделать 300 верст лишку. Мое доставление письма Юшневского господину шефу жандармов XIII. При содействии господина генерал-губернатора Я, по совету капитана Алексеева, посылал в Петровский завод с письмом к Юшневскому верхнеудинского мещани­на Илию Филиппова, который, быв приказчиком у купца Шевелева, известен мне по прежде доставленным посыл­кам для передачи княжне Шаховской, что все подробно донесено прошлого декабря 1832 года при представлении ответа Юшневского шефу жандармов чрез господина генерал-губернатора со всевозможными предосторожностя­ми. Мое свидание с Фаленбергом и Мухановым XIV. Вследствие высочайшего указа об освобождении работы в Петровском заводе 18 человек государственных преступников многие из них, следуя на поселение по сию сторону Байкала, привозились в Иркутск. Муханов и Фаленберг56 , бывшие в первой партии, на другой день прибытия просили городничего о позволении видеть док­тора Крузе, разжалованного из майоров Раевского57 и меня, в чем они и были удовлетворены. Фаленберг тотчас отдал мне небольшую записочку Юшневской58 ; а Муханов под конец беседы, приглашая опять прийти, просил от­дать на почту письмо к княжне Шаховской в Тобольск, адресованное на имя унтер-офицера жены Мавры Свеш­никовой, находящейся в услужении у А.Н. Муравьева в Тобольске (разумеется, для передачи княжне Шахов­ской), и при безопасном случае переслать той же княжне образ, который, уже висевший на стене, был снят и дан мне в руки. Образ сей имел с одного боку вовсе невидимую задвижку, наподобие тех деревянных футляров, в коих русские промышленники носят свои паспорта. Снова пришед вечером и застав там доктора Крузе и Раевского, я скоро ушел. На другой день дерзкий Муханов вынудил меня поссо­риться с ним. Должно думать, что доктор Крузе, бывший всегдашним гостем в доме А.Н. Муравьева и ко мне не­расположенный, заставил предпочесть мне Раевского, весьма известного всем государственным преступникам. Я не мог ничего более сделать, как тогда же донесть все вышесказанное генерал-губернатору, который и распоря­дился к принятию нужных предосторожностей в почто­вой конторе, а было ли что сделано, мне неизвестно. МЕДОКС У ДЕКАБРИСТОВ В ПЕТРОВСКОМ Истинная цель приезда Вохина с Медоксом в Пет­ровский завод не укрылась от тамошних декабристов. И.Д. Якушкин отмечал впоследствии в своих Записках: «Потом приезжал полковник Вохин, адъютант военного министра Чернышева; через своих лазутчиков он ста­рался разведать обо всем, что делалось в Петровском, и особенно о нашем содержании в казематах; комендант, узнавши об этом, очень ловко предложил ему сообщить самые верные сведения об нас и об женах государст­венных преступников и тем прекратил тайные розыски Вохина». Но декабристы не знали, что лазутчик Вохина все-таки обошел и его, и генерала Лепарского и что адъю­тант военного министра поверил всем немудреным хитросплетениям Медокса. Взяв с собой Медокса в Петров­ский завод в качестве писаря, Вохин в соответствии со своим планом должен был предоставить Медоксу сво­боду действий, и ловкий мошенник получил возмож­ность целым рядом веских, на взгляд перепуганного правительства, доказательств подкрепить свой прово­кационный вымысел. Пробыв в Петровском заводе шесть дней, Медокс представил Вохину о всех своих действиях подробный отчет под приведенным ниже заглавием. Здесь он развил свой донос и обосновал его рядом очень убедительных документов, из которых самое большое впечатление на министров Николая Первого произвел диплом на звание члена тайного общества, данный Медоксу сосланными декабристами. Новый донос Медокса составлен в форме точных поденных записей всех его бесед с декабристами в Пет­ровском остроге, бесед, которые он, по словам отчета, вел легко и свободно, несмотря на то что государствен­ные преступники находились под очень строгим надзо­ром. Несмотря на явно сквозящую во всех записях Днев­ника-отчета ложь, этот новый донос Медокса, как и все приведенные выше, дает много любопытных штри­хов к истории пребывания декабристов в Сибири. Ибо ловкий и наблюдательный авантюрист плел свое кру­жево лжи все-таки на основе отдельных достоверных фактов, которые он подмечал или улавливал в беседах с отдельными декабристами. Конечно, в этом ему помогли сведения, собранные во время сношений с самими декабристами в Шлиссельбургской крепости и в Вятке и с их родственниками и друзьями в Одессе и Иркутске. Привожу и этот интересный документ полностью. ПОДЕННАЯ ЗАПИСКА МОЕЙ БЫТНОСТИ В ПЕТРОВСКОМ ЗАВОДЕ Марта 11-го дня 1833 года. Слышав, что в Петровском остроге государственные преступники при приезжающих из России содержатся гораздо строже обыкновенного, я думал, что трудно бу­дет видеться с Юшневским, и потому, чтобы врасплох захватить его дома для условия о свиданиях, вылез из повозки при самом въезде в завод и во тьме вечера пришел пешком к воротам Юшневского, не спросив никого, ибо имел уже все нужные к тому сведения. Юшневский был дома, и после разных приветствий я узнал, что хитрость была вовсе излишнею. Он, как и все женатые, свободно бывает дома от 7 часов утра до 9 вечера; лишь на ночь уходит в острог, и то не всегда. Тотчас начались разговоры о претерпенных мною не­приятностях по неосторожностям Богуцкой. «От неко­торых родственников нашей братии, — сказал Юшнев­ский, — были отобраны письма и благополучно назад возвращены, как будто сим средством покажут что-ни­будь важное. Графиня Коновницына выдала письмо своей дочери Нарышкиной о сооружении надгробного памятни­ка ее брату59, но не промолвилась о других, ей переданных». Рано отужинав, Юшневский ушел, а я долго еще про­сидел с его женою. Она мне сказала, что Шевелев остался единым посредником в их краю и что, кроме нароуно посылаемых женщин, плохи средства за отъездом княж­ны Шаховской. Впрочем, из поступков Юшневского тот­час приметно, что они многое скрывают от своих жен, и потому, чтоб не ошибиться, не все слышанное от них можно почитать верным. Сей вечер проведен с нею в разговорах о мелочах, более же об образе их жизни. При прощании она обещалась ко избежанию недоумений по­утру написать генералу Лепарскому о позволении видеть­ся со мною. Марта 12-го. Поутру в 8 часов получил я от Юшневской записочку о комендантском дозволении мне быть у ней60 . Пришед в 10, был сжат в объятиях целующего меня незнакомца, Вольфа61 . Он счел меня за моего брата Василия (гвардии подполковника, бывшего при князе Паскевиче-Эриванском чиновником по особым поручениям и умершего от холеры в Варшаве), который с ним воспитывался в московском пансионе Гейдеке. Разговор вдруг сделался общим и весьма жарким — о крепостном заключении, особенно моем четырнадцати­летнем. За обедом Юшневский рассказывал, что «Якушкин с прошлою почтою узнал монаршее несоизволение на поездку его жены в Петров, потому что она 7 лет не пользовалась высочайшим разрешением и что теперь она нужнее детям, нежели мужу, что Якушкин, извещая об этом его, Юшневского, и Н. Муравьева, сказал: «Теперь я ваш более, нежели когда-либо прежде; рассеялись все мои прочие связи с миром. Жизнь не имеет ни цели, ни желания, кроме одного» 62. После обеда и кофею, когда Юшневская ушла спать, а Вольф ушел к больным, я близил разговор к своей цели. Юшневский говорил, что и в прежнем обществе воспрещалось иметь что-нибудь письменное; что зазнаемо лишь членам вверялись письма, которые мгновенно сожигались, что ныне это еще строже повелевается, что клятва их ужасна, заключая в себе все, что лишь может быть священного для гражданина, что лишь братья четырех первых степеней знают о существовании Союза, Главы, Думы, законопо­ложений и прочего, друзья же трех последних должны думать, что нет еще ничего определенного и будто об­щество лишь возрождается, что в Москве предполагали шесть степеней. — Но вы, — подхватил я, присоветовали семь, ибо сие число, как будто кабалистическое, было принято во всех подобных обществах, например: храмовыми рыцаря­ми, франкмасонами, ассассинами и прочими. Он, безмолвствуя, выпучив большие глаза, смотрел на меня и с улыбкою доверенности спросил: — Вы как знаете Я, я думаю, что Бог, делая меня своим орудием, делает чудеса. Пьяный Таптыков, подмочив туалет и в оном быв­шую записную книжку, так повредил ее картонный переплет, что гибель их Союза была бы неминуема, если б попалась не в мои руки. Пользуясь сим мгновением благодарности, я просил объ­яснить знаки, в недавнем письме ко мне употребленные63. С пером в руке он истолковал, что значит жезл, и шапку национальную русскую о четырех углах, какую носят мужики. В Чите Н. Муравьев, иногда шутя выходив на работу в подобной шапке, был нарисован в оной на портрете, посланном к его матери, коей в удовольствие братья двух первых степеней стали означать себя шапкою на жезле с прибавлением одной черточки или двух черточек, то есть первой или второй степени64 значит Думу под председательством трех. — Если герб Швейцарии, — прибавил с улыбкою Юш­невский, — украшен простою круглою шапкою пастуха, то почему России не променять корону на свою нацио­нальную четырехугольную шапку При речи о С.-Петербурге, когда он назвал государя им­ператора Иксом и я спросил, почему Его Величество так назван, он ответил, что «императрица изволит звать своего супруга Нике, а это походит на «х», одну из последних букв азбуки, как Его Величество из последних в доме Романовых». Марта 13-го. Вышед из квартиры часов в 11, я встретил посланного за мною от Юшневского, которого застал одного. Жена занималасъ хозяйством. Ожидали Вольфа, обещавшего обедать со мною, но вскоре запискою извинившегося, что не может быть по причине воды, разлившейся поверх льда на речке. Еще вчера, в час благодарности, узнал я петербургского [знак к генерала И.П. Шипова], но, пришед домой, не мог вспомнить его фамилии: это генерал-адъютант Шипов 1-й степени. Он принадлежал к прежнему тайному обществу. Вчера же спрашивал я и об [], но Юшневский отрывисто отвечал, что с ним познакомит меня К.Ф. Муравьева, что им всем троим уже написано обо мне, а теперь еще больше напишется. При сем он был не очень разго­ворчив, повторяя, что после обеда будут ко мне Н. Му­равьев и Якушкии. Последний пришел под конец стола; Юшневский, знакомя меня с ним, просил быть братьями. Обнимаясь (с Муравьевым. — С.Ш.), я произнес вполго­лоса: — Провидение, отъемля у вас любезную жену, снова дарит вас отечеству. — И прекрасно делает, — подхватил он громко. — Как перешли вы через реку — спросил я. — С утра вышел из острога, тогда воды еще не было. При слове о смерти жены Н. Муравьев, все вдруг рас­сказывали ее кончину с чрезвычайным энтузиазмом. — Муравьев просил шефа жандармов о перевозе ее тела в Россию, — сказал мне Якушкин. — Неужели вы думаете, — спросил я, — что Его Величество может позволить это (Юшневский, как хозяин, торопливо заметил мне, что у них государя всегда называют Никсом или Иксом.) — Нет, не думаю; но муж исполняет свой священный долг, последнее желание беспримерной женщины65 . Юшневский жарко говорил опять по-вчерашнему, что она по суду законов не была лишена своих прав урожден­ной графини Чернышевой, а Его Величество не мог сам собою отнять оные, и потому генерал Лепарский спра­ведливо позволил похоронить ее под балдахином в шесть лошадей, что, впрочем, они, демократы, конечно, не дол­жны бы хоронить своих жен по-аристократически. При сем Юшневский, простершись о правах россий­ского дворянства, рассказал анекдот: «Лорд Витфорт во время коронации покойного императора Павла Пер­вого, опоздав на какую-то церемонию, извинялся: «Я был занят визитами к вельможам Вашего Величест­ва», и будто бы государь отвечал: «В моей империи вельможи только те, с кем я говорю и пока я с ними говорю»66 . Якушкин, благодаря меня за спасение ящика, после от Дружинина достатого, сам сказал, что в оном было и его письмо в письме Штейнгеля. Оставшись вдвоем со мною, Юшневский, делая планы будущему, особенно одобрял мне графа Людвига Витхенштейна67, с которым он в тесной дружбе и который, недавно возратившись из-за границы, теперь в С.-Петербурге по случаю привезения туда гроба его жены. Сей граф Людвиг прежде принадлежал к Обществу и теперь принадлежит к Союзу. Ему-то поручено распорядить­ся издаванием за границею журнала «Митридат». Еще неизвестно, почему он этого не сделал, но много статей из Петровского острога переведены с их французского по-анг­лийски и напечатаны в разных английских периодических изданиях, потом, что, конечно, странно, с английского пе­реведены по-французски в Revue Britannique. От души сме­ялся Юшневский, говоря, что в получаемых ими книжках сего журнала у них вырезывают их собственные сочинения, боясь, чтоб они не просветились оными. Марта 14-го. Пришед к Юшневскому позже обыкновенного, часу в 12-м, я застал Вольфа уже дожидавшимся меня. Он обедал с нами. Сей доктор медицины говорит как единбургский доктор естественного права. После обеда при­шел Н. Муравьев, который на мое осведомление о здоровье его брата Александра ответил, что по обманчивой ми­лости, коей истинный смысл нельзя понять, им прихо­дилось разлучиться, что брат его, не желая разлуки, просился быть поселенным в Петровском заводе, на что Его Величество, не соизволив, повелел оставить в преж­нем положении рабочего, но (по точному выражению Н. Муравьева) добрый старик Лепарский, соблюдая спра­ведливость, позволил жить поселенцем 68 . Перед диваном на столике лежало несколько брошюрок разных иностранных журналов; Н. Муравьев, указывая на оные, сказал, что сей год они в складчину выписывают этой дряни на 1800 рублей. Многих их них проспекты были хороши и походят на великолепные прихожие, при­ведшие их в убогие хижины, что у них Revue Britannique походит на исхудавшего толстяка в его прежнем сюр­туке, что статьи выдираются столь бессовестно, что почасту с ними исчезают начало и конец других статей. Когда Юшневский склонил разговор к моему предмету, то Н. Муравьев сказал, что их прежнее общество было весьма худо основано, нынешнее же гораздо лучше, что прежде не было степеней для испытания. — Люди испытывались вне общества, до их принятия в оное, — возразил Юшневский. — Ныне, конечно, лучше: ныне семь степеней, из коих три последние решительно никого не знают. Глава Союза невидим, как домовой, о котором все говорят и которого никто не видит в звании главы, даже и в первых степенях, кроме принадлежащих к Думе. — Кто письмоводитель Союза — спросил я. — Тоже похожий на домового, — сказал, смеючисъ, Н. Муравьев. — В новом, — продолжал Юшневский, — остается тот недостаток старого, что нет денег. — То есть, — подхватил Н. Муравьев, — нет воды в реке, В Зеленой книге было написано, что каждый член обязан ежегодно жертвовать двадцатую часть своего дохода, а ныне совсем об этом ничего нет. — Если вы, — обратясъ ко мне, сказал Юшневский, — достигнете, как я надеюсь, значения, то, во-первых, безумолкно твердите о деньгах. Тут нужны исступленные демагоги, которые жертвовали бы всем: и жизнью, и имуществом, а не монахи, только состязающиеся. Во-вторых, как Юлий Цезарь говаривал, что для достиже­ния верховной власти можно позволить себе все, ибо после можно будет воздать сторицею, то наша Дума должна принять за главное правило, что для сокрушения верхов­ной власти можно позволить себе все, ибо после можно будет воздать сторицею. Нет злодейств, которые могли бы остановить героя на сем пути. Достаточно, — сказал я, — сих немногих слов для понятия об истинной цели Союза — цели, скрываемой низших ступеней, для коих, следовательно, должен быть другой предлог существования Союза. — Разумеется, должен быть и есть, — сказал Юшневский. — Им говорят, как должно говорить людям, то есть только об их собственных пользах, говорят, что монархи Европы общими силами подавляют истинное просвещение и все высокое, несовместимое с деспотизмом, что общество благонамеренных соединилось для лучшего покровительства дарований в сей век, им враждебный. Сия вечерняя беседа пресеклась Анненковым69, пришедшим от имени своей жены, звать меня к себе в гости. До сего я не знал, что наши отцы были в Москве соседями и друзьями. Н. Бестужев прислал мне свою портфель с собранием портретов всех освобожденных из Петровского завода государственных преступников, но рассматривание оных оставлено до следующего дня, по неудобности судить о живописи при свете огня. Марта 15-го. По пути к Юшневскому я посетил Анненкова, где главным предметом разговора были жалобы на расхище­ние посылок и даже денег в канцелярии иркутского граж­данского губернатора. У сего Анненкова уже в третий раз пропадает по 500 рублей, а как он по своей переписке не имеет надобности в губернаторе, то и не молчит. Смешны отзывы господина губернатора о сих деньгах; столь же смешно, что из шести кусков тесемок недо­стает четырех и что все чепчики, все шляпки получа­ются обношенными, а нередко вымытыми. Мы встретили господина губернатора возвращающим­ся из Петровского завода со своею свояченицею Дариею Клей (то ж девица в 40 лет), которая гостила там у своего брата штаб-ротмистра Клея, прибывшего туда лишь сего, 1833 года плац-адъютантом. Анненков сказал мне, что господин губернатор сей раз был в дожах только двух государственных преступников: Трубецкого и Вол­конского, коим обоим дал знать о высочайшем распреде­лении освобожденных ныне 18 человек из Петровского острога в места, весьма отдаленные. Анненков просил меня обедать у него, но я уже дал слово Юшневскому и, не могши медлить, обещался быть в другой раз. У Юшневского после обеда к кофею явился Якушкин, а потом и Вольф. Рассматривая портфель Н. Бестужева, я воспользовался случаем узнать изуст­ные мнения государственных преступников о их собратиях. К сожалению, описания вовсе незнакомых мгновен­но забылись, а вот оставшееся в памяти. Два брата Беляевых70 — исступленные фанатики, мона­хи, каких мало и в монастырях. Смешно слушать, сколь сии преобразователи царств неумны, непроницательны. По знанию английского языка, их заставили переводить историю Гиббона, и тогда как большая часть труда была уже окончена, они вдруг сожгли оный, открыв безверие Гиббона, которого дотоль почитали ревностным христи­анином, врагом лишь еретиков. Они оба недостаточны. Нарышкин набожен до невероятия. Не довольствуясь церковью, молится всегда в алтаре, на коленях и со слезами. По доброте души совершенно святой. Имеет обеспеченное состояние. На мой вопрос: каков человек Муханов Якушкин со свойственным ему сарказмом без улыбки отвечал: «Му­ханов рыжий человек». «Впрочем, наш, — прервал Юшневский, — зол и глупо цицеронит, но нам усерден». Одоевский71 — ангельской доброты. Пиит и учен; знает почти все главные европейские языки. По богатству был в Петровском остроге в числе тамошних магнатов. Несмотря на богатство, он всегда в нужде, ибо со всеми делится до последнего. Дружинина и Таптыкова, как и всех принадлежавших Оренбургскому обществу, считают посрамлением Петровского острога. Дружинин молод, прост, изрядный малый, а Таптыков во всех отношениях негодяй и уже не молод, лет сорока72 . Фаленберг пострадал невинно. Вступив в общество пред самым открытием оного, не знал ничего, но, содержась в продолжение следствия на главной гауптвахте и услышав от молодого Раевского (сына известного генерала), что лучше всего признаваться и что Его Величество прощает признающихся, наговорил на себя слышанное от других 73. Юшневский, оставшись наедине со мною и думая, что я завтра уеду, сам начал говорить о деле, дал мне изготовленный им реестр книгам, которые, как он мог заме­тить из разговоров, неизвестны мне, и которые просил при случае прочесть со вниманием к довершению моего образования74 . Он жалел, что если я, обманувшись в своих надеждах, не выеду скоро из Сибири, ибо, по его еловом, я уже в тех летах, когда обыкновенными путями невозможно достигнуть значительности, «а теперь сто­ит самое благоприятнейшее время вознестъся предприя­тиями против деспотизма, основанного па одном мнении, которое, уже совершенно подкопанное во всей Европе, ждет лишь решительного удара». — Теперь, — восклицает мой жалкий Юшневский, — теперь точно тот перелом царской власти, как был в век Лютера для папской. Я, хотя и мог бы с успехом делать ему возражения, но, разумеется, не делал, а напротив, поддакивал на его лад. В это мгновение он приметно был разгорячившись, чего в нем почти никогда нельзя видеть. Я просил сказать мне его мнение о успехе их Союза и настоящей силе оного. — Клянусь, — воскликнул он, — мы здесь ничего не знаем, и это весьма умно. Все чрезвычайно таинственно: в этом отношении, может быть, еще никогда ничего подобного не было. Верного в Петровском остроге только то, что их один­надцать человек принадлежат Союзу: он, Юшневский 2-й степени, Н. Муравьев, Фонвизин, Якушкин и Трубец­кой 3-й степени, Пущин, Вольф, Якубович, Муханов, Швейковский и Штейнгель 4-й степени. — Никита Муравьев, — говорит Юшневский, — в Петровском остроге с большим успехом занимается ис­ключительно военными науками и имеет все лучшие, все новейшие книги по сей части. Он, верно, не способен к великому на поле битвы, он может быть нашим Карнотом75 в кабинете. Храбрый Швейковский — отменный подручный испол­нитель, вовсе без теорий, без большой головы. Якушкин и Якубович — давно выточенные кинжалы, первый вы­зывался убить покойного императора Александра, а второй метил в Его Величество на площади 14 декабря, что лишь в Петровском порядком объяснилось76. Вольф и Пущин — прекрасные дипломаты. Фонвизин, и) учености и обширным сведениям, надежный советник, но только советник, способных рук он не имеет, ленив и беспечен. Штейнгель — просто умный деловой человек, но склонный ко злу. Муханов лишь сам себя считает очень умным. Он был нужен для сношений, без сего не был бы в Союзе. Трубецкой, подло спрятавшийся диктатор, винов­ник неудачи 14 декабря, есть из всех их негоднейший человек для Союза, к которому приобщен в Москве и которому полезен лишь в Петровске своими деньгами, не очень нужными по достаточным средствам Н. Му­равьева. Число братьев в Петровске при надобности легко может быть увеличено, Александром и Артамоном Муравьевыми, Никитой Бестужевым и многи­ми другими, не приобщившимися к Союзу только по неприглашению с одной стороны и сомнению в успехе с другой. К чаю долго дожидались Трубецкого. Он с женою под руку вошел в комнату. При имени делами извест­ного человека как-то по инстинкту всегда образуется идеал об нем: и у меня был идеал Трубецкого; но вовсе непохожий на подлинник, коего неуклюжесть трудно вообразить. После непродолжительной беседы за чаем, среди обыкновенных приветствий и разговоров ни о чем, Трубецкой предложил мне быть к нему поутру. Он распростился со всем этикетом большого света. На мои замечания о Трубецком Юшневский сказал мне, что, по описанию 14 декабря в Les Annales historiques 1825 года, он прозван в Петровском остроге Le singulier Catilina77 и что будто бы «сия статья сооб­щена в Париж от нашего правительства, ибо в оной прославляется ходатайство государыни императри­цы о мятежниках». Уходя в острог, Юшневский просил меня, чтоб при объяснениях с Трубецким о письмах в Москву и Петербург никак не показывать, что он, Юшневский, говорил мне о генерале Шипове. Марта 16-го. Находящийся у Юшиевской в услужении ссыльный горного ведомства принес от нее записочку78 , чтоб мне не мешкать долго на свидании у Трубецкого, к которому он и проводил меня. Странный Катилина своим начальническим тоном весьма отличается от всех других мною виденных госу­дарственных преступников. Самый прием начался при­ветствием о их готовности сделать всевозможное для открытия мне пути вступления в свет, в службу и прочее; что теперь они во мне не имеют надобности, но надеются, что я, рекомендуемый Юшневским как человек умный, смелый и предприимчивый, буду в свою очередь полезен их Союзу и отечеству, для коего они единственно существуют... Он более других щеголяет галиматьею демагогов. Го­воря о нужных предосторожностях, сказал, что и спут­ник мой В79. подозрителен, ибо при подобных приезжих они никогда не были так свободны, как теперь. Не на­рочно ли тут делается что-нибудь При приходе его жены, осведомлявшейся у меня о семействе АЛ. Муравьева, он совершенно переменил раз­говор. Трубецкой спросил, не по подозрениям ли в перепи­ске с ними переведен Муравьев в Тобольск Уверяя, что нет, я рассказал, как было в самом деле. Видя его склонность к посторонним предметам и время обеда, я принужден был обратить его к цели, что, конечно, было невыгодно для меня. После незначительных повторений сказанного он обещался прийти к Юшневскому, куда я и пошел обедать. Юшневский, готовый для меня на все, даже учил, как склонить Трубецкого дать мне купон в Петербург, чему главным препятствием было то, что там я не имею родных, посредством коих мог бы увериться, что предъ­явителем того купона буду точно я, а не другой. Дело пресеклось обедом, после которого пришел Трубецкой
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12