Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


С. Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века




страница3/12
Дата21.07.2017
Размер3.58 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
человеку с самым чу мстительным самолюби­ем терпеть обиды и поношения. Медокс влюбился в свояченицу А.Н. Муравьева княжну Варвару Михайловну Шаховскую, проживавшую в доме иркутского городничего. Медокс, которому в это время было по самому скромному подсчету трид­цать пять лет от роду, которого отец выгнал из дому еще в юношеские годы за развратное поведение, кото­рый служил в полиции и даже оттуда был изгнан за безнравственность, который крал и мошенничал начиная с восемнадцатилетнего возраста, который менял паспорта почти ежемесячно, пока был на воле, который изъздил всю Россию и всюду умудрялся обманывать всех, кому приходилось с ним сталкиваться, — Медокс влюбился, как может влюбиться наивный семнадцатилетний юноша, только что вышедший в жизнь из закрытого учебного заведения. Варвара Михайловна Шаховская по справедливости должна быть причислена к тем русским женщинам, которых воспели Н.А. Некрасов и А.И. Одоевский за их подвиг самоотверженной любви к мужьям. Как жены Н.М. Муравьева, СП. Трубецкого, С.Г. Волконского, А. П. Юшневского, М.А. Фонвизина, В.Л. Давыдова и других, как сестры Н.А. и М.А. Бестужевых, как невесты И.А. Анненкова и В.П. Ивашева, княжна В.М. Шаховская поехала в Сибирь за своим женихом, сосланным в каторгу декабристом П.А. Мухановым, но участь ее была горше участи других женщин, последовавших за осужденными заговорщиками. Во-первых, ей так и не удалось соединиться с любимым человеком, во-вторых, ей пришлось терпеть и переносить ухаживания человека, который не мог быть ей симпатичен вообще, а ввиду его роли в доме ее зятя был ей особенно неприятен. Медокс влюбился, и так полна была его душа нежных и пылких чувств, а застенчивость и необыкновенная скромность мешали ему излить эти чувства объекту своей любви, что он, подобно наивному сентиментальному юноше, завел Дневник, тетрадки которого благоговейно носил с собой. Влюбленный Медокс сильно страдал от своей робости и, сидя один в гостиной Муравьевых, перечитывал листки, которым доверял признания своей души. Часто, умиленный и растроганный, он забывал эти листки, когда уходил домой, прощаясь с предметом своей любви. И находя эти листки на другой день на том же диване, где накануне забывал их, с трепетом смотрел в глаза своей возлюбленной, чтобы прочитать в них, не оскорбил ли он своего божка. Еще в Москве, до раскрытия заговора, П.А. Муханов и В.М. Шаховская, по свидетельству их родных, сильно любили друг друга, но брак их не мог состояться по церковным правилам: сестра Муханова, Елизавета Александровна, была замужем за братом Шаховской, Валентином Михайловичем. Вот что Елизавета Александровна Шаховская запи­сала в своем дневнике летом 1826 года после свидания с осужденным братом, к которому она явилась вместе с сестрами мужа Варварой (Бабет) и Елизаветой: «В это мгновение, когда его душа была переполнена чувством и он не мог скрыть, я ясно увидала, что сердце его целиком принадлежит Бабет... И она, обыкновенно очень скрытная, теперь была такой, какова она и есть на самом деле, — мне стало ясно, что она любит Пьера». После ссылки Муханова и лишения его гражданских прав сама Шаховская и их родственники надеялись, что церковные правила не будут уже служить препят­ствием для их брака. Но Николай Первый в качестве верховного блюстителя греко-российского православия не разрешал этого брака, несмотря на многократные ходатайства. Пока еще у В.М. Шаховской была надежда на заму­жество, она жила у А.Н. Муравьева в Иркутске, близко от места ссылки Муханова. Здесь в дом Муравьева втерся со своими шпионскими целями Медокс, который решил вести свою игру на мнимой влюбленности в Шаховскую. Конечно, в доме Муравьева хорошо пони­мали самого Медокса и умели ценить его чувства. Но выгнать его нельзя было. Так трудно далось А.Н. Му­равьеву его помилование, так тонка была нить, на которой висело его материальное благополучие, так сильно зависел он от III отделения, что ему нельзя было не принимать человека, специально приставленного для наблюдения за его образом мыслей. Выгнать Медокса — значит расписаться в неблаго­намеренности, значит стараться укрыть свои помыслы от попечительного начальства, к которому так часто обращался Муравьев со своими красноречивыми покаянными письмами. Душа его денно и нощно должна была быть открытой перед всевидящим оком власти. Можно было в письмах к родным и друзьям выражать уверенность, что «Господь, вращающий и располагаю­щий сердцами человеков и умами их», не сделает вред­ными для него доверенных этой власти, но уклоняться от их посещений нельзя было, как ни были эти посе­щения неприятны и тягостны. Приходилось еще Ме­докса деньгами ссужать. И Муравьев ссужал, как сам Медокс рассказывает об этом в своем Дневнике. И Медокс повел свою игру. О том, как он ее вел, дает представление его Дневник за 1830—1831 годы, напечатанный во второй части этой книги. Записи свои Медокс делал на отдельных листках почтовой бумаги обычного формата, причем исписывались листки так, чтобы их можно было отдельными группами, в соответ­ствии с содержанием, забывать в доме Муравьева, если автору Дневника это казалось полезным. О том, что листки исписывались с нарочитой целью, кроме самого содержания их свидетельствует еще и то, как они заполнялись группами. Отдельные тетрадки Дневника собирались либо из двух, либо из четырех листков. Иногда исписывалась только одна сторона ли­стка, иногда только половина страницы, и запись сле­дующего дня начиналась на новом листке. В большин­стве же своих записей Дневник составлен из тетрадок по два двойных листка, или по восьми страниц в каж­дой. Нумерация страниц общая (она отмечена в тексте выносками), проставленная впоследствии в один прием от 1 до 128 только на правой стороне (оборот не нуме­рован), причем листки 88, 89, 114 и 116 отсутствуют, оторванные от своих половинок. В одном случае нуме­рация проставлена ошибочно, что является результатом особых задач автора при писании дневника и что вполне подтверждает высказанные здесь по этому поводу со­ображения. Следует признать правильной ту часть приведенной выше характеристики Медокса в докладе царю, где говорится, что он отличался «основательным знанием отечественного языка и большими навыками изъясняться на оном легко и правильно». Это относится к 1812 году, а ведь с тех пор до иркутских литературных упражнений Медокса прошло двадцать лет. За это время выступил в литературе Пушкин, печа­талась вся плеяда его спутников. Золотой век русской литературы оказал влияние на слог Медокса и его уме­ние «легко и правильно» изъясняться на отечественном языке Это и сказалось в печатаемом ниже Дневнике, который читается легко и свободно, с неослабным, за­хватывающим вниманием. К тому же Медокс не только обладал хорошим знанием главных европейских язы­ков он был широко начитан в западноевропейской ли­тературе и это также выявлено в Дневнике, где часто цитируется Томас Мур, Байрон (в подлиннике и во фран­цузском переводе), Вольтер, Гете и другие писатели. Благодаря всему этому Дневник имеет и самостоя­тельное литературное значение. Представляет он также интерес историко-литературный, как документ, в кото­ром выпукло и довольно талантливо представлен один из любопытных представителей эпохи хлестаковщины. Что касается содержания Дневника по существу, то он дает много новых и любопытных штрихов к истории пребывания декабристов на каторге, к истории заговора вообще и к биографиям многих видных деятелей его в частности. Эта сторона дневника особенно интересна, как свидетельство того, что уже в двадцатых годах XIX столетия к идейному движению умели примазываться люди, лишенные моральных основ, предвестники азефовщины. Что же касается истинных чувств Медокса к В М Шаховской, то, кроме отрицательного отзыва его о своем «божке» в одном из доносов на декабристов 6, все записи Дневника изобличают неискренность посто­янных утверждений нашего авантюриста о любви к ней. Фальшивый тон этих утверждений, конечно, никого не обманывавший и в свое время, бросается в глаза в целом ряде записей, как, например, в записях от 18 февраля - о слезах и об ящике с письмами, от 25 июля — о разговоре с декабристом Н.П. Репиным, от 26 июля о разговоре с В.М. Шаховской по поводу проекта побега из Сибири, от 29 августа — о добродетелях «божка». Интересны записи Мсдокса о его влюбленности еще в одном отношении для характеристики автора. Ярким рядом сальных пятен вырисовывается половая нечисто­плотность его, достойная трактирного лакея той эпохи. Говоря о Вареньке и о своей любви к ней, Медокс все время пишет о ее ножках, которые он мысленно целует, о подвязках, которые он хотел бы завязывать ей повыше колен, о счастье сидеть на стуле, с которого только что встала Варвара Михайловна и который хранит еще теплоту ее тела, о хорошей форме тучных плеч ее, о том, как он постарался бы заменить Вареньке могучего П.А. Муханова. В целом ряде записей, явно рассчитанных на про­чтение их в доме Муравьева, Медокс ловко выставляет свою ревность, свои страдания при мысли о том, что есть счастливец, которому суждено владеть сердцем такой идеальной девы, как божественная Варенька. Прибывшего из Петровского завода декабриста Н.П. Ре­пина он подробно расспрашивает о Муханове и так передает его рассказ: «Он странно описывает Муханова: росту большого, вершков 11, сверху толст и неуклюж, как слон, а ноги тонки и больные, лицо раздутое, волосы рыжие, так же как и пребольшущие усы, из-под коих третий, испанский, ус висит почти до грудей; словом, по наружности скорее отвратителен, нежели приятен... Репин пришел ко мне обедать и принес в подарок своих трудов (Репин хорошо рисовал. — С.Ш.) эскизный ри­суночек Муханова в петровском костюме. Я обещал себе не говорить более о сем несчастном счастливце, но не утерпел: он опять был главным предметом разговора. Он отнюдь не гений; имеет знания, неспособен ни к чему худому, подлому; в обращении довольно приятен». Описание внешности П.А. Муханова, данное Медоксом со слов Н.П. Репина, нельзя назвать пристрастным. Известный доктор Н.А. Белоголовый, хорошо знавший декабристов в Сибири, пишет про Муханова: «Это был человек могучего сложения (относится к 1846 году. — С.Ш.), широкоплечий и тучный, с большими рыжими усами и несколько суровый в обращении». А сенатор Б.А. Куракин, посланный зимой 1827 года официально с ревизией, а на деле — для ознакомления с положением декабристов и с отношением к ним местных властей, сообщал начальнику жандармского ведомства генералу А.Х. Бенкендорфу: «Что касается Муханова, то вы ви­дели его, когда он еще носил военный мундир, и, сле­довательно, должны помнить, что вся фигура его тогда была довольно характеристична: именно в тот день, когда мы в крепости объявляли им приговор Верховного уголовного суда, фигура его поразила меня до такой степени, что я никогда с тех пор ее не забывал. Он был очень нехорош собою, и некрасивость его была страш­ная; теперь же это положительно чудовище. Представь­те себе голову льва, лежащую на плечах толстого и большого человека, и Вы получите полное представле­ние о личности, у которой видны только глаза, нос, совсем маленькая часть губ и едва-едва рот; при этом та небольшая часть кожи, которую можно рассмотреть, пламенно-красного цвета. Остальная часть его голо­вы — положительно грива самого яркого рыжего цвета. Борода его, закрывающая часть его лица и окружающая всю переднюю часть шеи, ниспадает вплоть до середины груди, усы его, очень густые и без преувеличения каж­дый длиною по меньшей мере в четыре вершка, свисают по бороде, а волосы невероятной густоты, покрывают сверху его лоб, окружают всю голову и падают толстыми локонами гораздо ниже плеч. Вот точный физический портрет этого человека». Что касается нравственного облика П.А. Муханова, то стремление Куракина выставить его в плохом виде против воли автора этой характеристики превращается в похвалу: «Привыкнув подходить к этим людям с мягкостью, как к людям, достаточно несчастным и вызывающим жалость, и желая внушить им этим более легкости в откровенном выражении их мнений, хотел так же начать и с этим, но представьте себе мое изум­ление, когда на вопрос, довольны ли они офицерами, которым поручено их сопровождать, вместо того чтобы получить спокойный ответ, какой я до сих пор получал, я увидел человека, который смеется мне прямо в лицо и, насмехаясь и повторяя мой вопрос, говорит мне: «Доволен ли я офицерами Мой Бог, вполне, да я всем вообще доволен!..» Хотя и пораженный, я сохраняю хладнокровие и предлагаю ему сказать мне, нет ли у него какой-нибудь просьбы, достаточно ли по времени года он тепло одет. Новый смех, после которого он говорит: «Я ни в чем не нуждаюсь, решительно ни в чем, кроме пары холодных сапог: мои сносились, я заказал их, и прошу вас только приказать подождать их и не заставлять нас выступать ранее их получения; однако, если это представляет хоть малейшее затруд­нение, я могу обойтись и отправлюсь в тех, которые на мне!..» «В конце концов, — продолжал Муханов свой раз­говор с Куракиным, — у меня просто большая сила характера; я сознаю свое положение, подчиняюсь веле­ниям провидения и полагаю, что, не будучи в состоянии изменить своей участи, лучше переносить ее с мужест­вом, чем позволить дать унизить себя малодушием, недостойным человека и к тому же ни к чему не слу­жащим. Я прекрасно знаю, что я отправляюсь в катор­жные работы, — и прекрасно! Бог дал мне силу и моральную и физическую, и я буду работать; это меня поддержит и поможет мне забыть мое положение... Одна только вещь удивляет меня: это, что по приговору, который был мне вынесен, я помещен в четвертом разряде, а теперь путешествую с лицами первого раз­ряда. По крайней мере, — прибавил он, улыбаясь, — я очень мало интересуюсь подобным повышением». В заговоре декабристов Муханов участия не прини­мал, хотя был членом тайных обществ, но после вос­стания 14 декабря 1825 года он говорил в одном кружке московских заговорщиков, что готов убить Николая Первого, если это нужно для освобождения арестован­ных товарищей. Состоя на военной службе, Муханов несколько лет был адъютантом знаменитого генерала Н.Н. Раевского и был близок к его семье, с которой особенно дружен был Пушкин. С Пушкиным он также был в дружеских отношениях, и поэт называл Муханова своим приятелем. До катастрофы 1825 года Муханов много и серьезно занимался русской историей, писал и вообще интересовался литературой. братом Шаховской. По существу же, как правильно отметил А.А. Сивере в новых материалах к биографии П.А. Муханова, опубликованных после напечатания на­стоящей работы в первоначальном виде, этот отказ вызван был в значительной степени доносами Медокса, который в центре своей авантюры поставил В.М. Ша­ховскую и ее сношения с осужденными декабристами. В то самое время, как в III отделении читали большой донос Медокса, П.А. Мухаиов писал своей матери: «Я рад, что мой старый товарищ и приятель Розен (декаб­рист А.Е. Розен. — С.Ш.) счастливее меня, ибо он женат и имеет детей... Теперь осталось мне желать одного. К счастию, это желание старое и общее желание обоих наших семейств (Мухановых и Шаховских. — С.Ш.). Я ожидаю решительного известия от моей неоценен­ной невесты... Все, что она сделала, было совершенно в согласии с желаниями моими. Милосердное провиде­ние приблизило день нашего соединения... В письмах, полученных мною здесь (в Иркутске, где Муханов был проездом из Петровского в Братский острог, на поселе­ние, — из Тобольска, куда незадолго до того выехала с семьей А.Н. Муравьева княжна Шаховская. — С.Ш.), я имею все уверения, что скоро мы будем писать вам вдвоем...» Дальше Муханов пишет, что он надеется получить еще в Иркутске, от губернатора, разрешение на вступ­ление в брак с Шаховской, но он не знал, что в это самое время Медокс особенно резко подчеркивал в своих доносах вредную роль общения Муханова с Шаховской. Он не знал, что в это самое время А.С. Лавинский сообщал Бенкендорфу о двух перехваченных полицией, совершенно невинных с точки зрения политической, письмах В.М. Шаховской и ее сестры П.М. Муравьевой к Муханову, причем генерал-губернатор добавлял, что по одним соображениям следовало бы отдать эти письма адресату, но по другим, «особенным причинам»,-о ко­торых он сообщит шефу жандармов лично по прибытии в Петербург, он пересылает эти письма в III отделение. Бенкендорф сделал А.Н. Муравьеву строгий выговор за то, что его дом служит посредствующим звеном для передачи сосланным заговорщикам писем, причем его жена и сестра последней сами переписываются с госу­дарственным преступником. Муравьев послал Бенкен­дорфу униженное оправдательное письмо, заявляя, что Наряду со стойкостью и твердостью характера, про­явленными им в Сибири, П.А. Муханов обладал неж­ным и добрым сердцем. Он и В.М. Шаховская любили друг друга и хотели пожениться, но до 1826 года этому препятствовала мать Шаховской, а после осуждения Муханова мешали обстоятельства их жизни. Николай Павлович и Бенкендорф стояли на страже законов пра­вославной церкви и не давали разрешения на брак ввиду того якобы, что сестра Муханова была замужем за имеет «по милости Божией с давнего уже времени в сердце своем самое основательное, самое сильное отвра­щение к правилам, образу мыслей и заблуждениям» государственных преступников. В.М. Шаховская тоже оправдывалась (в письме от 29 июля 1833 года) перед Бенкендорфом: «Неожиданное известие о выходе (Муханова. — C.III.) на поселение вдруг поколебало твердость моей души; убежденная, что всякие браки разрешаются в Сибири, я решила, что все препятствия теперь отпали и, забыв всякие сообра­жения, позволила себе увлечься... Я не смогла устоять перед соблазном вступить в сношения с моим несчаст­ным другом, но кто на свете, ощутив близость счастья, нашел бы в себе еще силы отказаться от возможности его получить, быв несчастной, как я, в течение всей своей жизни...» Не знавший о всей этой тревоге Муханов, получивший тогда письмо от В.М. Шаховской, просил мать и сестру «исходатайствовать у кого следует позволение на брак» его с В. М. и добавлял в письме: «Если таким образом совершится семнадцатилетнее общее желание двух наших семейств, благодарность моя к лицам, доставившим нам счастие, будет несказанно велика». Но правительство проявило в этом деле твердость, равную постоянству про­сителей. К тому же оно было сильнее их. В.М. Шаховская вскоре после этого зачахла и умерла 24 сентября 1836 года в Симферополе, куда она выехала с семьей А.Н. Муравьева, переведенного на службу в Крым. Могучий организм П.А. Муханова помог ему справиться с горем, и он умер 12 февраля 1854 года в Иркутске... Кроме своего исторического и бытового значения Дневник интересен как ценный комментарий к много­численным доносам Медокса, лежащим в основе его авантюры 30-х годов. Здесь и подкуп слуг в доме А.Н. Муравьева, и вскрытие переплетов книг, которые попадались на глаза Медоксу, когда он оставался один в комнате, и в которых он якобы находил письма декабристов, и «нечаянное» его появление в кабинете городничего, когда его там не ждали, и заглядывание в сумочку В.М. Шаховской, которая иногда оставляла ее на диване, выходя на время из комнаты, и вынюхи­вание, и высматривание, и подслушивание. ПЕРЕПИСКА МЕЖДУ МЕДОКСОМ И ЖАНДАРМАМИ Еще весной 1831 года Медокс предлагал начальни­ку III отделения свои услуги и лично, и через барона Шиллинга. Бенкендорф ответил, что принять на служ­бу Медокса пока (июнь 1831 года) преждевременно. Снова провал во всех официальных «делах» о Медоксе и во всех других материалах до весны 1832 года. Только в Дневнике выявляется его существование до октября 1831 года да в сохранившихся в личных бу­магах Медокса нескольких письмах к нему одного из иркутских знакомых, П. Курляндцева, выехавшего в Пекин и в течение 1832 года несколько раз просив­шего передать привет А.Н. Муравьеву. Этими пись­мами устанавливается, таким образом, что связь Ме­докса с домом Муравьева продолжалась до самого назначения Александра Николаевича в июне 1832 го­да тобольским губернатором. И несмотря на отсутст­вие официальных документов, ясно, что таинственные сношения Медокса с жандармским управлением про­исходили и до весны 1832 года. И касаются эти та­инственные сношения Медокса с Бенкендорфом ново­го заговора декабристов. 3 мая 1832 года начальник жандармского ведомства писал иркутскому генерал-губернатору, что «частным образом» до сведения его дошло, «что года полтора тому назад верхнеудинский купец Шевелев, находясь в Пет­ровском заводе, быв обласкан находящимися в оном государственными преступниками и сблизясь с ними, получил от них ящик с тайными письмами; ящик сей хранился потом некоторое время у сосланного в Иркутск и находящегося там рядовым Романа Медокса». Кто же кроме самого Медокса или бывшего с ним в деловом общении барона Шиллинга, мог «частным образом» в самом начале 1832 года7 сообщать Бенкендорфу о ящике с письмами декабристов сведения, которые имеются в личном дневнике Медокса за 1831 год И почему в этих «частных» сведениях упо­минается имя Медокса, которое исчезло из явной и тайной официальной переписки правительственных органов еще с лета 1828 года Почему начальник III отделения так эпически спокойно отнесся к факту таинственных сношений с опасными государственны­ми преступниками человека, который причинил ро­зыскным органам так много хлопот: а теперь оказался в Иркутске вместо Омска, куда он был назначен непреклонною волею царя Таких вопросов можно было бы привести очень много, и все они имели бы одно объяснение: между жандармским управлением и бывшим самозванцем суще­ствовали во всяком случае с 1829 года, таинственные сношения, которые тщательно скрывались до того момента когда Медокс счел удобным открыто выступить качестве разоблачителя нового заговора. Что касается, в частности, сообщения о письмах декабристов в ящике, хранившемся у Медокса, то в нем имеется подробность, направленная к завуалированию роли Медокса в доме А.Н. Муравьева. В письме Бен­кендорфа к Лавинскому от 3 мая 1832 года говорится, что ящик из Иркутска «отвезен в Москву княгинею Шаховскою, вдовою участвовавшего в заговоре князя Шаховского (Ф.П. Шаховского. - С.Ш.), которая за­ключавшиеся в нем письма раздала по принадлежности». Имя княжны В.М. Шаховской было подменено именем заведомо для III отделения никогда не бывшей в Иркутске княгини Н.Д. Шаховской нарочно, чтобы отвести следы от Медокса, так как к моменту поступ­ления в жандармское управление «частных» сведении АН Муравьев жил с семьей еще в Иркутске. Вскоре после этого В.М. Шаховская выехала в Тобольск, и ее можно было открыто назвать главной посредницей в переписке сосланных декабристов с их столичными со­общниками по новому заговору. В своем ответе на письмо Бенкендорфа Лавинский почему-то старается выгородить Медокса из этой истории: «Сосланный в Иркутск и находящийся здесь рядовым Роман Медокс едва ли мог участво­вать в хранении ящика с письмами, ибо не было причины вводить его в столь важную тайну, коль скоро предлежало доставить оный в руки особы, в Иркутске же находившейся, именно Шаховской. Разве не было ли это сделано для отклонения подозрения со стороны самого купца Шевелева, которому может быть вручен ящик в виде какой-либо посылки к Медоксу, дабы обязать его доставить оную, ни в чем не сомневаясь». И если Медокса генерал-губернатор старается вы­городить из истории по каким-то соображениям дип­ломатического свойства8 , то В.М. Шаховскую он вы­гораживает по личному расположению к семье Л.Н. Муравьева. Так, в этих видах генерал-губерна­тор пишет: «Подозрение, падающее на Шаховскую, подает мне мысль, не есть ли настоящею виновницей доставки в Москву ящика с письмами находившаяся в услужении у жены государственного преступника Волконского помещица Могилевской губернии, Климовецкого повета, девица Татьяна Андреевна Богуцкая (и про нее доносил Медокс, как видно будет дальше. — С.Ш.), находившаяся в июле 1830 года в Чите и Петровском заводе, возвратившаяся в Ир­кутск 3 сентября 1831 года и в начале прошлой зимы отправившаяся при княжне Шаховской в Москву9. Она удобно могла принять и доставить письма в чьи-либо руки, так что, может быть, Шаховская новее о том и не знала». К этой записке А.С. Лавинский приложил следую­щее письмо к нему Медокса ПИСЬМО МЕДОКСА К ЛАВИНСКОМУ На сделанный мне вопрос сим честь имею отвечать, что я никогда не получал ни от верхнеудинского купца Шевелева и ни от кого другого ничего, пересылавшегося из Петровского завода, с которым совершенно нет и не было у меня никаких сношений. Предположение о подо­бной пересылке через меня верно для всякого хорошо знающего здешние местные обстоятельства не может иметь ни малейшего правдоподобия, ибо Шевелев здесь, в Иркутске, в месте моего безотлучного жительства, имеет ближайших родственников, с которыми живет в совершеннейшем согласии и которые гостят у него по нескольку раз в год; сам же он приезжает в Иркутск лишь на немногие дни однажды, зимою, во время торгов на подряды, так что я его видел два или три раза — отнюдь не более, и во всей справедливости могу сказать, что мы едва знакомы. Возможно ли же в деле, весьма опасном и требующем полной доверенности, употребить вовсе чужого, тогда как есть друзья-родные. Это писано 23 августа, а 3 сентября Медокс сообщал самому Бенкендорфу, как он заявлял впоследствии «в частном письме» следующее по поводу отрицания перед генерал-губернатором своих сношений с декабристами и хранения ящика с письмами. ПИСЬМО МЕДОКСА К БЕНКЕНДОРФУ По сделанному мне вопросу о сношениях государствен­ных преступников Петровского завода я средь сильной борьбы чувств при всевозможном отвращении от доносов наконец вынужден священнейшим долгом писать к ва­шему высокопревосходительству как для открытия тай­ны, могущей иметь чрезвычайные последствия, так и для совершенного отклонения от себя подозрений в деле, которое, мне кажется, гнусно паче всякого доноса, — гнусно тем более, что после четырнадцатилетнего ужас­ного заточения в Шлиссельбурге, освобожденный милосер­дием государя, обязан его величеству жизнью. Смотря в бумаги, можно счесть меня негодяем за отлучку из Вятки, куда по выпуске из крепости я был послан на жительство; но рассудите, ради бога рассуди­те, что это поступок человека, одичалого в многолетнем безвыходном затворе и свободе обрадовавшегося подобно 58 четвероногим, с привязи сорвавшимся. Теперь я вовсе иной; благоволите спросить мое нынешнее начальство или, что еще ближе, недавно бывших в Иркутске, а теперь находящихся в С.-Петербурге барона Шиллинга фон Канштадта, губернского секретаря Соломирского, флигель-адъютанта Гогеля и жандармского полковника Келъчевского, из коих двое первых знают меня весьма подробно. Охотно сделал бы я сей лист несомненным доказа­тельством моего жарчайшего усердия к престолу, к благу общему: указал бы пути сношений с Петровским заводом, сношений, заключающих в себе не одни письма, а и книги переводов и сочинений, но, к сожалению, рассудок не дозволяет сделать того по многим причинам... Впрочем, можно принять за аксиому то, что по сему предмету всякое письменное изложение послужило бы лишь к бес­полезному открытию семейственных переписок, а весьма важному непременно повредило бы; что в Иркутске ни­как невозможно постигнуть тайны, глубоко кроющиеся в Москве, ибо содействующие сношениям, без малейшего понятия о худых замыслах, делают все через десятые руки, одни по обманутому человеколюбию, другие из ко­рыстолюбия; что разведывания в Иркутске служат лишь к умножению осторожности и затруднению важ­ного открытия; что для сего открытия нужно предуготовление и, вместо того чтобы, препятствовать сноше­нию, содействовать оному чрез кого-нибудь из имеющих доверенность меж посредниками сих сношений, ибо сей раз, после бывшего опыта, не хотят льститься надеждою прощения за признание, и потому все открыть можно не иначе как читая тайные сношения. Из сказанного не должно заключать, что я принадле­жу к числу посредников. Поистине, нимало не содейст­вую, но скажу искренно, в последнее время моего заклю­чения (1826 и 1827 годы) я невольно познакомился со многими государственным преступниками, особенно с Юшневским, Пущиным и Н. Бестужевым в Шлиссель­бурге, с Фонвизиным (М А. Фонвизиным. — С.Ш.) и На­рышкиным (М.М. Нарышкиным. — С.Ш.) в Петербурге; с тех пор при всяком случае мы взаимно пересылаемся поклонами, чрез что самое и познакомился я с посредни­ками сношений петровских арестантов. К тому же мое имя соделалось известным четырнадцатилетним том­лением в крепости, которое, смею похвалиться, перенесено в нежной юности с отличною крепостью духа, тогда как мои соседи, флигель-адъютант Бок, корнет Раевский 10 и поручик Калинин, сошли с ума в гораздо меньшее время. Меня считают естественным врагом власти, а я, на­против, чувствую себя виновным, обязан за освобождение беспредельнейшею благодарностью, о которой судить мо­жет лишь тот, кто, подобно мне, быв долго узником в сыром и темном углу, вдруг велением царя очутился под светлым сводом неба средь роскошной природы! На вопрос, сделанный мне в главном управлении Вос­точной Сибири, я отвечал как должно по здешним об­стоятельствам, о которых, так же как и о прочем, могу донести лишь изустно государю императору или вашему высокопревосходительству, отчасти потому, что, вни­мая гласу своей совести, должен совершить не иначе как при совершенном уверении, что не погублю незаслуживающих погибели. Зная вашу близость и несомненную преданность к Его Величеству, я уже давно колеблюсь мыслью писать к вам,. но, признаюсь, всегда удерживался наиболее ненавистью к доносам и страхом казаться подло ищущим личных польз в деле столь прискорбном, сопряженном с падением многих. Теперь, будучи спрашиваем, удобнее объясниться. Истинно алчущий счастьем жить полезным и честно пребыть навсегда со всеглубочайшим почтением... Роман Медокс. К этому письму приложен написанный Медоксом листок без подписи с наставлением шефу жандармов, как можно устроить поездку Медокса в Петербург для раскрытия заговора. Ибо кто же больше Медокса имеет «доверенность» среди заговорщиков Кто еще может одновременно разыгрывать роль влюбленного и в неве­сту декабриста (Муханова), и в жену декабриста (Юшневского), кто еще имеет возможность и умеет вскры­вать переплеты книг, пересылаемых декабристам Вот как поучает ссыльный солдат могущественного царско­го генерал-адъютанта. ПОУЧЕНИЕ МЕДОКСА БЕНКЕНДОРФУ Если благополучно будет послать за мною, то по свойству дела нужно, чтоб посланный взял и вез меня хотя по наружности не как арестанта, особенно в Сибири, где на пустом тракте все весьма известно. В Москве я желал бы иметь позволение заехать домой только за деньгами. Там посланный мог бы, кстати, удостовериться, сколь ложны имеющиеся при деле справ­ки обо мне, которые я знаю по циркуляру о сыске меня и в коих показано, будто покойный отец мой — англий­ский жид, мать живет в Кашире, сестра замужем за поручиком Степановым и проч. Нет ни слова правды!.. Отец мой так прозван актерами, ибо достоинства везде возбуждают зависть. Он основатель московского теат­ра, коим управлял более 25 лет, столь известен всем старожилам московским, что нет надобности распро­страняться об нем. Мать моя была уже покойною во время помянутого циркуляра; в Кашире никогда не жила, а лишь имела в Каширском уезде имение, сельцо Притыкино, в коем теперь живет брат мой Павел, отставной корнет. Старший брат Василий недавно умер в Варшаве от холеры, быв подполковником и чиновником по особым поручениям пpu фельдмаршале графе Паскевиче князе Ериванском 11. Сестер у меня пять: Елена — замужем за надворным советником Степановым, который никогда не служил в военной службе12, он помещик Нижненов­городской губернии, имеет около 600 душ, живет в Мо­скве, в собственном доме прихода Николы Дербенского; Анна — девица; Мария — за штабс-капитаном Гаевским, имеющим в Курской губернии 1500 душ, но живу­щим в Москве; Катерина — за коллежским ассесором Замятниным; София — вдова надворного советника Иванова, жившего в своем сельце Сорокине, Тульской губернии, Каширского уезда. Теперь Медокс развил деятельную переписку с ше­фом жандармов. Вслед за приведенными двумя пись­мами следует его письмо от 23 сентября. Здесь авантюра с заговором получает дальнейшее развитие, и попутно дается отрицательная характеристика других агентов по наблюдению за сношениями А.Н. Муравьева с со­сланными декабристами. ПИСЬМО МЕДОКСА К БЕНКЕНДОРФУ По внезапному притеснению под самым нелепейшим предлогом я, думая, что мною посланное к вам письмо сего месяца 3-го дня и при сем в копии прилагаемое может быть перехвачено, нашел нужным объясниться капитану Алексееву и не ошибся в выборе. Надеюсь, что не буду обвинен за полуторалетнее мол­чание, о котором, чтоб судить, необходимо знать здешние обстоятельства подробно. В Иркутске нет ни одного человека, к пособию коего мог бы я безошибочно прибег­нуть даже в одной отдаче значительного письма на почту. Проезжающие также не соответствовали пред­мету. Барон Шиллинг фон Канштадт долее других ос­танавливал меня; имев удовольствие почти каждый день обедать или ужинать с ним вместе, я тщательно на­блюдал его и наконец убедился, что он стал бы искать подтверждений в доме А.Н. Муравьева, где мгновенно догадались бы по самым первым приемам; ибо, зная, что он член секретной полиции, разлагали каждое слово, каждый взгляд. Бывший при нем губернский секретарь Соломирский, ныне камер-юнкер, не иное что, как любезный шалун. Флигель-адъютант Гогель приезжал лишь на несколько дней. Жандармский полковник Кельчевский, живучи в Иркутске, жил, смею сказать, на охоте, с певчими, с шампанским. При сем удобном случае я, вопреки своим предположе­ниям, сообщил господину Алексееву, что могу, что нужно, словесно и письменно; ибо надобно весьма спешить, чтоб не пропустить благоприятнейших обстоятельств к захвачению в свои руки сношений: которые, даже и семейственные, мимо начальства, теперь на время пресечены, во-первых, по розыскам о каком-то ящике, будто в Москву привезенном княжною Катериною Шаховскою, во-вто­рых, по отъезду княжны Варвары Шаховской из Иркут­ска в Тобольск с переведенным туда А.Н. Муравьевым. Надеюсь не погребстись в Сибири бесполезным, надеюсь достигнуть чести вторить, что есмь навсегда... Роман Медокс. Наш враг доносов не дремал. Он действовал одновре­менно с разных сторон. И сам писал Бенкендорфу, и его агентам сообщал, что считал нужным. Приведу из письма жандармского полковника Ф. Кельчевского к Бенкендорфу те подробности, которые сообщил капита­ну Алексееву сам Медокс и которые он опустил в своем письме к начальнику III отделения: «На третий день после выезда княжны Варвары Шаховской из Иркутска в Тобольск явился к капитану Алексееву известный Медокс, рядовой, и заявил, что он твердо решился открыть13 ту переписку, которой отчасти и он был пе­реводителем; что он наверное все расскажет и желает первым открыть сие обстоятельство, о котором, быв уже спрошен генерал-губернатором, сделал запирательство, думая, что истинное сознание его не осталось бы скры­тым в Иркутске... Много кажется невероятным... По собранным нами в Иркутске сведениям, Медокс пове­дения хорошего, но в характере его есть что-то странное, и имеет пылкие воображения, что доказывает и прила­гаемая при сем собственноручная его записка, поданная им мне 12 мая». Любопытен эпизод, попутно сообщаемый Кельчевским в приводимом здесь письме и совершенно не име­ющий отношения к нашей истории. Но этот эпизод очень интересен для характеристики Николая Первого, который не меньше тени живых декабристов боялся тени своего незадолго до того умершего брата, с которым они оба так великодушно перебрасывались в ноябре— декабре 1825 года всероссийским престолом. Кельчевский писал Бенкендорфу из Екатеринбурга, где он считал нужным «остаться несколько дней для узнания, какие производятся толки насчет слухов о появлении в Пермской губернии покойного цесаревича, ибо, как говорят, были два случая с двумя отставными солдатами, встретившимися в разных местах с каким-то человеком, который сказывал, что цесаревич жив, но беден и велел отставным солдатам сообщаться для об­мундирования в Вятку, а другому солдату говорил в Симбирске, и одному из них дал рубль серебром». Шатался еще в 1832 году трон под Николаем Пав­ловичем, и для опоры ему годился даже Медокс. А вот и самый донос, переданный Медоксом Кельчевскому 12 мая 1832 года. Он очень ярок и очень любопытен. ДОНОС О НОВОМ ЗАГОВОРЕ Несправедливо полагаю, что княжна Катерина Ша­ховская привезла в Москву письма и посылки из Петров­ского завода, привезла же оные ехавшая с ней вместе Татьяна Андреевна Богуцкая, жившая восемь месяцев в заводе у Волконской (М.Н. Волконской. — С.Ш.); Ша­ховская же ничего об этом не знала. Главная комиссионерка, пользующаяся совершенным доверием находящихся в Петровском заводе, есть княж­на Варвара Шаховская 14, а как находящийся в Иркутске разжалованный в солдаты Медокс, пользующийся тоже доверенностию преступников, находиться с нею в тесной связи, по сим причинам он совершенно знает всю перепи­ску и употребляемые средства к отправлению оной. Пись­ма присылают в переплетах книг; в одной из таковых книг нашел Медокс письмо полтора года тому назад к Юшневскому, а от кого — неизвестно. Вот что он из оного упомнить может: что Орлов15 , хотя и состарился, но все еще может быть полезен; что из Москвы не думают переводить своих действий. Проект получили с его поправками, но чтобы вновь переделанный выслал бы скорее, и еще следующее: повторяем еще и еще, чтобы вы не опасались, что обнаружится нашим признанием, ибо из бывшего опыта не можем льститься за то прощения Главными в Москве действующими лицами — вдова Муравьева (Е.Ф. Муравьева. — С.Ш.), у которой в Пет­ровском два сына, которым она присылает в год 45 ты­сяч, и сестра Муханова, Елисавета, за князем Валенти­ном Шаховским. Последний ящик получен был из Пет­ровского после отъезда Варвары Шаховской в Тобольск и отправлен к ней губернатором с Фуссом (астроном. — С.Ш.). Верхнеудинский купец Шевелев получает чрез сво­его приказчика, торгующего в Петровском мясом, письма, пересылает оные к Медоксу, а тот передает Шаховской, которая отправляет их разными средствами в Москву. Иркутский купец Белоголовый16 возил в Москву для по­правки восемь часов и с оными письма, а также и купец Портнов с мехами перевозил оные, да и многие другие, которых имен Медокс не упомнит. Купец Мичурин, который торговал в заводе (Петров­ском. — С.Ш.), прежде перевозил письма, получая за сие деньги. За одно письмо взял он с Никиты Муравьева 1000 рублей. Но с тех пор как узнали, что за ним при­мечают, перестали ему доверять. С год тому назад сам Медокс наклеил на картон картинку, вложив туда несколько писем из завЬда; Ша­ховская отправила картину сию в Москву к Муравьевой. Кончивший срок в заводе государственный преступник Таптиков17 , проезжая на поселение через Иркутск, при­вез Медоксу бурак и зеркало из папье-маше, наложенные внутри письмами, которые он передал Шаховской, и ею отправлены. Два года тому назад как преступник Дружинин18 , также окончивший срок, привез пустой ящик, по разби­тии коего нашли в нем между двумя днами множество писем; также он привез для отсылки девице Анне Ива­новне Пущиной (сестра декабриста. — С.Ш.), дочери адмирала, одну писаную книгу от ее брата и от Муханова сестре его Шаховской, которые, быв переданы Медоксом Варваре Шаховской, отосланы по назначению. Из писем ясно видно, что в Одессе есть несколько членов, которых в письмах называют братьями и озна­чают новыми значками, неизвестными Медоксу. Еще употребляется для пересылки, получая за то плату, городовая бабка Авдотья Петровна. Юшневская (жена декабриста. — С.Ш.), проезжая в Петровский завод, привезла и отдала губернатору Цей-длеру от Муравьевой две тысячи рублей и от других разные подарки, как-то: перстни и прочее, находящиеся в сафьяновых ящиках, а в завод повезла ломбардные билеты на неизвестного для подарков плац-майору и плац-адъютантам. Все сие утверждает Медокс, что со­вершенно знает и видел, будучи во все время нахождения Юшневской в Иркутске с нею в интриге. В проезд свой чрез Иркутск жена Никиты Муравьева подарила губер­натору золотую табакерку в 600 рублей. Также привезла ему много подарков от разных лиц проехавшая четыре месяца тому назад в завод к Волконской девка Аксиния Абрамова; сия последняя повезла туда множество посы­лок и писем. Губернатор ей дал знать за четыре дня, что ее будут осматривать, и все было спрятано у Меокса. Сие самое делал он и с Юшневской и с прочими, ехавшими в завод. Губернатор не рассматривает присы­лаемых из Петровского ящиков, а отправляет по назна­чению — или Шаховской, или бабке. Графиня Орлова19 передает много денег Муравьевой, которая пересылает оные в книжных переплетах в завод. Также и графиня Воронцова20 пересылает через Муравь­еву туда деньги. В одном из писем Юшневского написано, чтобы ста­рались привлечь графа Шереметева21 , хотя у него теперь наличных денег нету и он дурак, но он имеет средства их достать и быть тем полезен, а что его легко согласить войти в общество, ибо он не любит государя. Из завода пересылается множество ругательных стихов на государя и государыню, а Юшневская писала к Медоксу, что теперь принимаются самые верные меры и что не только недолго государю царствовать, но даже и жить всей царской фамилии. Находящийся ныне при Костромском губернаторе чиновником особых поручений губернский секретарь Турчанинов, быв тем же при Ир­кутском губернаторе, был одним из главных посредников сношений и нарочно ездил в Москву с перепиской. Он управлял в Иркутске секретною частию. В его управле­нии в Петровском получались многие иностранные жур­налы и газеты, воспрещенные в России. Ныне они прохо­дят под видом оберток при посылках. Из всей переписки ясно видно, что основано новое общество для ниспровер­жения правительства, которое находится в связи с пре­ступниками и действует вместе. Главный круг их дей­ствий в Москве, но многие члены находятся в Петер­бурге, Одессе и других местах. Юшневскому присланы все конституции, какие толь­ко где существует, и от него требуется составление новой. Он в величайшем уважении как в заводе, так и у новых членов, и он распоряжается их действиями. В заводе до такой степени свободно пишут, что два брата Беляевы оканчивают, а может быть уже и окон­чили, перевод огромного сочинения Гиббона «О возвыше­нии и упадке Римской Империи». В своих письмах государственные преступники весьма часто велят кланяться и благодарить графиню Орлову, а также кланяются какому-то Щербинину22, который, как полагать должно, есть один из новых членов. Важно отметить, что донос этот дошел до нас не в собственноручной записке Медокса, приложенной к письму Кельчевского на имя Бенкендорфа от 17 ноября 1832 года, а в писарской копии и как составная часть одного из многочисленных «всеподданнейших» докла­дов III отделения. И это может служить доказательством существования в свое время сверхтайного «дела» о но­вом заговоре, либо еще не обнаруженного в дошедших до нас собраниях документов, либо в свое время унич­тоженного. ОТЕЧЕСТВО В ОПАСНОСТИ Долбил Медокс раз, долбил два, своего добился. Со­брались царские генералы, лучшие слуги его, начальник главного штаба граф А.И. Чернышев, шеф жандармов граф А.Х. Бенкендорф, и выработали для Николая Пав­ловича следующий доклад: «Рассмотрев по высочайшему Вашего Императорского Величества повелению со всею внимательностью показание, в представляемой у сего записке изложенное, разжалованного в рядовые Романа Медокса о существующей тайной переписке между содер­жащимися в Петровском заводе государственными пре­ступниками и членами составившегося будто бы в обеих столицах и городе Одессе нового общества, имеющего целию ниспровержение правительства, мы находим, что хотя и нельзя дать полной веры показанию Медокса, как человека весьма неблагонадежного, но, однако ж, по важности предмета, не может оный быть оставлен без внимания, тем более что предшествовавшие показанию Медокса сведения открыли уже, что тайная переписка государственных преступников с их родственниками дей­ствительно существовала, хоть, впрочем, сведения сии не обнаружили, чтоб переписка сия имела целию какие-либо преступные замыслы. В сем уважении мы считаем необходимым, чтобы немедленно приняты были меры к обеспечению прави­тельства в том, что распоряжения его относительно государственных преступников в точности исполняют­ся, и вместе с тем употребить меры секретные к даль­нейшему раскрытию тайной переписки и цели оной. Для достижения сего мы полагаем, не приступая теперь ни к какому гласному исследованию по показа­ниям рядового Медокса, учинить следующее: 1-е. Иркутского гражданского губернатора Цейдлера, на которого падает подозрение в неуместном снисхож­дении к государственным преступникам и даже в не­котором, хотя, вероятно, и неумышленном содействии к их тайной переписке, перевести из Иркутской губер­нии в другую какую-либо, заместив его чиновником известным и благонадежным. 2-е. Плац-майора Петровского завода Лепарского, сменив, определить на его место благонадежного штаб-офицера. 3-е. Не обнаруживая здесь распоряжений посредством указа Сенату о губернаторе и высочайшего приказа о плац-майоре, обоих их отправить отсюда совершенно без­гласно, дабы весть о назначении их не могла достигнуть в Иркутск и Петровский завод прежде их туда приезда и дабы не могли там быть приняты какие-либо меры предосторожности к сокрытию того, что внезапный приезд губернатора и плац-майора может обнаружить. 4-е. Под предлогом командировки для осмотра войск в Сибири Тобольской комиссии послать одного из от­личнейших офицеров, на которого возложить обязан­ность по приезде в Иркутск стараться через рядового Медокса достигнуть полного обнаружения тайной пере­писки и иметь в то же время за всеми действиями Медокса неослабное наблюдение. 5-е. При отправлении отсюда губернатора и плац-майора вручить им предписание к их предместникам, чтобы сии по прибытии их преемников, нимало не медля, отправились к новым своим назначениям, какие им определены будут. 6-е. Как из показаний рядового Медокса оказывает­ся, что княжна Варвара Шаховская, находящаяся ныне в Тобольске, есть главная участница, через которую пересылается переписка государственных преступни­ков, и как сия Шаховская есть родная сестра жены председателя Тобольского губернского правления Му­равьева, исправляющего ныне должность тамошнего гражданского губернатора, на которого, следовательно, не может быть возложено иметь за нею надзор, то ускорить назначением в Тобольск гражданского губер­натора, которому и поручить бдительное за княжною Шаховскою наблюдение. Благонадежный офицер нашелся в лице адъютанта Чернышева ротмистра Вохина, который немедленно от­правился в Сибирь. Но еще раньше, чем Вохин прибыл в Сибирь, А.С. Лавинский заволновался. Он понял, что Медокс может напакостить ему самому, и хоть не верил изветам ссыль­ного солдата, но свои меры принял, чтобы показать высшей власти, что и он не спит. Вот его письмо к Бенкендорфу от 17 декабря 1832 года. Вашему сиятельству известно уже о предъявлении, сделанном в Иркутске рядовым Романом Медоксом кор­пуса жандармов капитану Алексееву, который сообщил оное мне. В ожидании по сему предмету вашего распоряжения, желая еще более удостовериться в истине слов Медокса, я, по вызову его, дал ему денежное пособие на отправление секретным образом нарочного в Петровский завод с пись­мом к Юшневскому, в котором Медокс изъявил нарочито желание свое поступить в члены составляющегося заго­вора. Ныне доставлен ко мне Медоксом ответ Юшневского, у сего в подлиннике представляемый, который доказы­вает уже явно, что злоумышление существует и что необходимо принятие деятельных, но самых секретных мер. ибо участвующие в оном, по словам Медокса и по всей вероятности, до такой степени осторожны, что
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12