Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


С. Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века




страница2/12
Дата21.07.2017
Размер3.58 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
АВАНТЮРИСТ СРЕДИ ДЕКАБРИСТОВ Никакие мольбы, ничьи ходатайства не могли убе­дить Александра I выпустить Медокса из крепости. За­ключенный сначала в Петропавловскую крепость, Медокс был вскоре переведен в Шлиссельбургскую, где просидел до воцарения Николая I и где познакомился в середине 1826 года с некоторыми декабристами, со­державшимися там до отправления в Сибирь. Встреча­ясь с осужденными заговорщиками, любознательный Медокс старался узнать от них как можно больше об­стоятельств из их личной жизни, из их взаимоотношений до катастрофы 14 декабря 1825 года, узнал азбуку, посредством которой они перестукивались в заключе­нии. Все это пригодилось ему впоследствии, когда он в начале 30-х годов затеял свою авантюру с новым заговором среди сосланных на каторгу декабристов. В ноябре 1826 года Медокс был снова переведен из Шлиссельбургской крепости в Петропавловскую, а в феврале 1827 года подал всеподданнейшую мольбу о помиловании. Одновременно Медокс обращался к на­чальнику жандармского ведомства А.Х. Бенкендорфу с просьбой ходатайствовать за него перед царем как за раскаявшегося, а не как «за того негодяя, каким он был в 1812 году». При этом он просил назначить его на службу по дипломатическому ведомству. В приложенной к этим письмам исповеди Медокс заявляет, что бросился в свою кавказскую авантюру вследствие того, что промотал казенные две тысячи рублей. Одновременно он просил разрешения на свида­ние с братом. Свидание было дано, и Медоксу было предложено выбрать себе местожительство в одном из трех городов: в Архангельске, Петрозаводске или Вятке. Медокс выбрал Вятку, и царь в начале марта 1827 года велел послать его туда под надзор полиции, чтобы он мог доказать свое раскаяние. Неизвестно, что делал Медокс в Вятке, как он дока­зывал тамошней полиции свое раскаяние и чем добывал средства к жизни. Вероятно, ему пригодились здесь его обширные познания в различных языках и науках, его хорошее умение рисовать. Через Вятку пролегал тогда путь в Сибирь, и Медоксу часто приходилось встречаться здесь с останавливающи­мися для отдыха декабристами, которых отвозили на каторгу. Так, например, декабрист И.И. Пущин писал 25 октября 1827 года родителям из Вятки: «Тут я узнал, что некто Медокс, который 18-ти лет посажен был в Шлиссельбургскую крепость и сидел там 14 лет, теперь в Вятке живет на свободе. Я с ним познакомился в крепости, и там слух носился, что он перемещен был в другую крепость. Это меня мучило». Некоторые декабри­сты из числа менее важных заговорщиков, как, например, И.Н. Горсткин, проживали даже в Вятке подолгу. Конеч­но, и теперь Медокс жадно собирал всякие сведения из личной жизни декабристов, интересовался их предполо­жениями об устройстве своей жизни в Сибири. Скучно стало впечатлительному Медоксу в Вятке, и в декабре 1827 года он скрылся оттуда, устроив себе паспорт на чужое имя. Дарю было доложено о бегстве самозванца, только недавно выпущенного из крепости, и Николай через начальника Главного штаба поручил Бенкендорфу поймать Медокса. Шеф жандармов разо­слал всем губернаторам циркуляр с приметами Медокса и просил задержать последнего. «Находившийся в г. Вятке, по высочайшему пове­лению, под надзором полиции Роман Медокс, сын быв­шего содержателя московского театра, английского жи­да Медокса, бежал, — пишет Бенкендорф, — как пред­полагается, с паспортом на имя мещанина Ал. Мотанцова... Прошу ускорить распоряжением о непременном отыскании и задержании помянутого жида Медокса... Приметы бежавшего такие: росту 2 аршина до 7 вер­шков, лицом бел и чист, волосы на голове и бровях светло-русые, редковатые, глаза серые, нос невелик, островат, когда говорит — заикается; от роду ему до 35 лет». Другая полицейская справка, относящаяся к 30-м го­дам, так рисует его внешность: «Роман Михайлович Медокс. От роду, по-видимому, около 40 лет. Росту — не­малого. Лицом бел. Глаза голубые, впалые. Нос прямой, острый. Рот большой. Волосы на голове светло-русые, взлизает. Бакенбарды рыжие. В разговорах приметно заикается. Говорит кроме русского языка по-французски и по-англински. Одевается чисто в партикулярное платье». А племянник Медокса, восхваляя в «Русской Старине» за 1880 год своего дядю и заявляя, что «он был человек чрезвычайно энергический, острый, очень ум­ный, сильно развитый, прекрасно образованный и чрез­вычайно даровитый», сообщал, что в конце 50-х годов, то есть в глубокой старости, P.M. Медокс «был среднего роста, широкоплечий, крепкого телосложения, с чрезвы­чайно умным выражением лица английского типа». Об английском типе лица Р. Медокса говорит знавший его в 30-х годах в Иркутске Э.И. Стогов. Все губернаторы стали отдавать соответственные рас­поряжения подчиненным им уездным властям, но по­иски бежавшего были тщетны. Медокс меж тем побывал в Москве, выклянчил у родных денег и стал пробираться на Кавказ, с которым у него были связаны такие при­ятные воспоминания. В марте 1828 года Медокс был задержан в Екатеринодаре и отправлен в распоряжение шефа жандармов в Петербург. Царю было доложено о поимке самозванца, и он велел отправить Медокса сол­датом в один из сибирских батальонов и содержать его там под строжайшим надзором. Но пока Медокса везли в Петербург, он снова умуд­рился бежать и с пути писал сестре, которой сообщал, что по своему прошению он высочайше определен ря­довым в Омск. К этому он добавлял: «Дух мой скоро воспрянул — и я на краю пропасти нашел случай писать к государю, который по первой почте отвечал». Вместе с тем Медокс послал письмо В.А. Перовскому, который был близок к членам тайных обществ, но в заговоре замешан не был и по своему семейному поло­жению был одним из приближенных к новому царю лиц. Перовского, о котором Медокс мог слышать от декабристов, он просил ходатайствовать за него, так как он «жаждет делать добро». Отослав эти письма, Медокс направился в Одессу, где жил по чужому паспорту. Здесь он прожил, как сам пишет в Дневнике, «почти целый год» и вертелся среди многочисленных родственников и друзей сослан­ных декабристов, пополняя свои шлиссельбургские и вятские сведения о заговорщиках. Имел он тогда, не­известно откуда, «достаточные» средства. Приобретенные в Одессе сведения пригодились впос­ледствии. А пока Медокс послал из Одессы (30 мая 1828 года) письмо самому Николаю. В этом письме он расска­зывал, как 14 лет мучился в Шлиссельбургской крепости за свой проект набора кавказского горского ополчения против французов, и просил помиловать его и определить рядовым в Молдавскую действующую армию. Видя, что Медокс каким-то образом ускользает от Бенкендорфа, Николай велел главноначальствующему в Петербурге графу П. Толстому взяться за поимку самозванца. Граф Толстой написал в Одессу о задержа­нии Медокса, но тот был неуловим в этом интернаци­ональном городе со своей внешностью иностранца и со своим знанием нескольких европейских языков. Словно издеваясь над разыскивавшими его властями, Медокс вторично писал (12 июля 1828 года) из Одессы Нико­лаю — по-английски — и просил о помиловании. Почему не могли поймать Медокса в Одессе и почему нет никаких сведений о нем в «делах» разных ведомств за 1828—1829 годы, куда отправился он из Одессы и каким способом совершал свои дальнейшие передвиже­ния, каковы были в течение ближайших двух лет вза­имоотношения Медокса с жандармским ведомством и почему все заинтересованные в его поимке власти вдруг перестали беспокоиться о нём и об его местопребыва­нии — установить с точностью невозможно. Ведь по свойству своего характера Медокс не мог скрываться притаившись. В многочисленных «делах», которые ве­лись о Медоксе в разных канцеляриях в течение пяти­десяти лет, есть зияющий провал: не удалось найти ни одной официальной бумаги, заведомо относящейся к периоду времени от 12 июля 1828 года (письмо Медокса к царю из Одессы) до 19 марта 1831 года (письмо Медокса к царю из Иркутска). Есть Дневник Медокса с октября 1830 года по октябрь 1831 года, но и этот очень ценный во многих других отношениях документ не помогает уяснению поставленных вопросов. Здесь-то и начинается загадочное в отношениях на­шего героя с жандармским ведомством. И особенно загадочны обстоятельства, при которых он очутился вместо Омска в Иркутске. ТАИНСТВЕННОЕ ПОЯВЛЕНИЕ МЕДОКСА В ИРКУТСКЕ Но если нет официальных данных о том, как поя­вился Медокс в Иркутске, если приходится строить, впрочем, довольно достоверные предположения о при­чинах и целях появления его в Западной Сибири на основании косвенных доказательств, сохранившихся в различных архивах, то имеется любопытное свидетель­ство современника, встречавшегося с Медоксом в Ир­кутске именно в 1830 году. Известный своими интересными и содержательными очерками из провинциальной жизни русского общества в первую половину XIX века жандармский офицер Э.И. Стогов жил в Иркутске в 1818 году. Затем он был переведен на службу в другой город и, вернувшись в Иркутск через двенадцать лет, нашел в нем большие перемены. «Много воды утекло, — красочно рассказывает Сто­гов. — Перемены нашел во всем: в начальстве, в жи­телях, даже частью в обычаях. Между многими особен­ностями я обратил внимание на пять-шесть человек. Не знаю, сосланных или удаленных. Прежде бывали такие субъекты, но они жили по деревням, а теперь в Иркутске. Было их, может быть, и более, но эти были особенно приличны, образованны и приняты — кроме генерал-губернатора — почти везде. По рассказам, осо­бенно мое внимание обратил некто Медокс; о нем везде много говорили, но, странное дело, из многого не ри­совалось ничего ясного, рельефного — все рассказы с какими-то недомолвками. Что бы ни говорили о Медоксе, непременно слышишь: говорят, будто бы, веро­ятно, должно быть и проч. Положительного — ничего. Говорили, что он член европейского тайного общества, что неизвестно от кого, но от разных лиц получает деньги, и довольно часто; Медокс ли он — и это не верно; что он был флигель-адъютантом в 1812 году; даже из бумаги, по которой он прислан, ничего заклю­чить нельзя. Помню, первый раз я встретил его у путейского офицера. Медокс лет 35-ти, небольшого, даже малого-среднего роста, с редкими напереди волосами — светлыми, но с сильным рыжим оттенком; выбрит чисто, лицо продол­говато, бело, как у рыжих, правильно; глаза необык­новенно подвижны, сложен крепко и правильно; голос тих, при начале речи заикался порядочно. Заметно, ни с кем не начинал говорить сам, но отвечал коротко и обдуманно; поведения безукоризненного. Одет всегда в сюртуке, часто горохового цвета, всегда очень опрятен. Что особенно обращало внимание, то это щегольское белье — очень тонко, необыкновенно бело, видно, это была любимая его статья костюма. Медокс держал себя прилично, но я не помню, чтобы он сам подходил к кому-нибудь. Первое впечатление у меня было — это кровный англичанин! Я говорил с ним, он отвечал охотно и вежливо, но я остался с теми же сведениями, как и все: говорят и то и се. Я ласково пригласил Медокса к себе в адмиралтейство; он был несколько раз, иногда по целому дню, и говорил охотно, да не то, что я хотел знать. По его словам, у него было огромное знакомство с высокостоящими в Питере и за границей. Медокс отлично знал Кавказ, говорил занимательно об обычаях горцев и вообще о жизни Кавказа. «Вы там долго были, Медокс» — «Не очень долго». — «Вы что там делали» — «Я имел поручение, но зависть, инт­риги испортили прекрасное предприятие». — «Какое предприятие» А он начнет рассказывать прелюбопыт­ные анекдоты об обычаях и личностях, да тем и отде­лается. О чем ни спросите, у него всегда готова ширма, за которую он ловко спрячется, рассказывая не то, что вам хочется знать. В деньгах Медокс никогда не нуждался; он получал по почте; раз я сам видел повестку на 700 рублей. От кого деньги — никогда никто не знал. Если б я хотел продолжать рассказ о Медоксе в Иркутске, то повто­рялся бы — не более...» Рассказ Стогова любопытен, но все-таки не дает точ­ного ответа на вопрос о том, как, когда и зачем появился Медокс в Иркутске. Зато сообщение Стогова позволяет с большей уверенностью сделать определенные выводы из всего приводимого здесь материала. Итак, Николай Первый приказал назначить Медокса после поимки его в Екатеринодаре или в Одессе рядовым линейного батальона в Омске. Медокс и сам сообщал об этом сестре с пути из Екатериподара в Одессу, до­бавляя, что царь сделал это по его просьбе. Но во всех просмотренных мною архивных «делах» нет никаких следов более или менее длительного пребывания Ме­докса в Омске до 1833 года. Сам он два раза определенно говорит, что прибыл в Иркутск в октябре 1829 года — в Дневнике и в большом доносе на декабристов, — но нигде не упоминает про свое пребывание в Омске. Ничего не дает в этом смысле и заявление его пле­мянника К.П. Медокса (в заметке о дяде, напечатанной полвека спустя после интересующего нас времени) о том, что Роман Медокс был учителем кадетского кор­пуса л Омске и занимался там геологическими иссле­дованиями. Это сообщение в смысле достоверности имеет ту же цену, что и сообщение К.П. Медокса об оксфордской профессуре его деда — московского антрепренера. Прав­да, когда Медоксу пришлось в мае 1834 года бежать от полиции в Таганроге, то в оставленном им чемодане найдено было удостоверение о том, что он был учителем казачьего училища в Омске, где при хорошем поведении отлично преподавал французский язык и рисование, но оказалось, что это удостоверение составлено самим Медоксом, как и другие документы такого рода. Только в мае 1833 года он выехал из Иркутска на два-три летних месяца в Омск, но этот выезд состоялся после того, как его шпионская деятельность среди де­кабристов была разоблачена и властям надо было при­дать некоторую благовидность его переводу из Сибири в Москву для раскрытия выдуманного им нового заго­вора декабристов. И не в одном только отсутствии сведений о том, что делал Медокс с июля 1828 по сентябрь 1829 года, заключается загадка его взаимоотношений с жандарм­ским управлением в интересующий нас период. Само­званец, изгнанный, по словам властей, из отцовского дома за распутство; обиравший казну и простым воров­ством и посредством поддельных ордеров; много раз убегавший из-под ареста, которому подвергался по при­казу самого царя; сосланный по «высочайшему повеле­нию» на службу солдатом в Омск «под строжайший надзор», проживает на свободе в Иркутске и становится учителем в доме опального городничего А.Н. Муравье­ва, хоть и раскаившегося, но все-таки одного из главных деятелей тайных обществ, из которых возник заговор декабристов. Когда же высшее военное начальство в Иркутске вместе с гражданским губернатором: случайно узнает о каких-то секретных сношениях и связях этого ссыль­ного солдата с декабристами, поселенными в Петров­ском заводе на положении каторжников, которым за­прещены прямые сношения даже с ближайшими род­ными; когда испуганное начальство хочет без лишнего шума вернуть Медокса к месту его официальной служ­бы, боясь, что известие о его самовольной отлучке из Омска может навлечь гнев министров на местную власть, этот самый ссыльный солдат требует убрать из Иркутска губернатора, который мешает ему раскрыть» новый заговор. В то же время приезжие из столиц жандармские полковники и ротмистры, которых боятся губернаторы, имеют тайные свидания с этим ссыльным солдатом я доставляют в Петербург его письма к царю и к всемо­гущему графу Бенкендорфу. Наконец, этот ссыльный солдат пользуется каким-то таинственным покровитель­ством генерал-губернатора Лавинского, который одер­гивает усердных провинциальных администраторов и: разъясняет им, что в сношениях Медокса с государст­венными преступниками нет ничего опасного для пра­вительства. Впрочем, и сам генерал-губернатор порою испытывает неудобство от пребывания в Иркутске ссыльного омского солдата, который помимо него пере­писывается с высшим правительством, но сетования Лавинского на недоверие к нему правящих кругов ос­таются без ответа. Довольно любопытны эти взаимоотношения генерал-губернатора Восточной Сибири А.С. Лавинского, при­надлежавшего к высшей придворной знати (он был внебрачный сын гофмаршала Ст. Серг. Ланского и гра­фини Н.Н. Головиной), с ссыльным с солдатом Романом Медоксом. Выше приведен был рассказ Э.И. Стогоза о загадочном поведении в Иркутске Медокса, который вместе с другими пятью-шестью загадочными лично­стями был «принят почти везде, кроме генерал-губернатора». Когда Стогов уезжал из Иркутска, он при прощании с Медоксом выразил сожаление, что его молодая жизнь в Иркутске скучна, недеятельна. Медокс отвечал: «Ни­чего, пока сносно». - «Хорошо бы и вам проститься с Иркутском». - «Я здесь - пока здесь Лавинский, а уедет он, уеду и я». «Я подумал, - говорит далее Стогов, -хвастает, не вырвется, но он говорил так спокойно и твердо, что я спросил: «Вы не шутите Медокс» - «Нет, я говорю серьезно». — «Да разве от вас зависит быть здесь или в Петербурге» - «Конечно, если я говорю, то оно так и будет». В чем же заключалась сила Медокса Этот загадоч­ный солдат из беглых самозванцев и подделывателей министерских подписей чувствовал себя так уверенно в 1830 году в Иркутске потому, что он тогда уже, несомненно с ведома высшей власти, вел свою очень сложную и сулившую ему такие блестящие перспективы авантюру. ПОСЛЕ РАЗГРОМА ДЕКАБРИСТОВ Страшно напуганный восстанием 14 декабря 1825 года, сильно трусивший во время следствия по делу о заговоре декабристов, Николай Первый боялся даже мысли о новом тайном обществе и создал вокруг себя атмосферу постоянной подозрительности и мнительно­сти. Воспоминание о 14 декабря постоянно тревожило императора и вызывало в нем мстительные чувства по отношению даже к самым отдаленным участникам за­говора. Тем более беспокоили его встречавшиеся в до­кладах министров имена главных руководителей тай­ных обществ и ближайших деятелей восстания 1825 года в Петербурге и на юге. Особенно боялся царь сочувствия своих подданных к сосланным декабристам и к их идеям: с молодежью, устраивавшей кружки для освобождения трудящихся масс, Николай расправлялся очень круто. Такое настро­ение императора поддерживали почти все окружавшие его: одни из трусости и по соображениям служебной карьеры, другие из опасения потерять материальные блага при ином государственном строе, третьи из жад­ности — вследствие поражения декабристов в полити­ческих и имущественных правах многие представители правящих кругов получили или домогались получить открывшиеся наследства. Прошло несколько лет со времени казней на верках Петропавловской крепости, кружки молодых людей, сочувствовавших декабристам, были беспощадно раз­давлены, сами заговорщики 1825 года, казалось, были совсем вычеркнуты из жизни, а их крамольные замыс­лы окончательно рассеяны. И вдруг в конце 1832 года императору докладывают о раскрытии нового заговора среди государственных преступников — декабристов, находящихся на каторге в Сибири, поддерживающих самые живые сношения со своими единомышленни­ками в обеих столицах, встречающих сочувствие среди некоторых представителей высших правительствен­ных и придворных кругов и прямое содействие среди сибирского чиновничества и купечества. Нити заго­вора сходились к дому иркутского городничего А.Н. Муравьева. Александр Николаевич Муравьев — личность заме­чательная. Большой знаток русской истории XVIII и XIX веков П.И. Бартенев сказал о нем, что это — натура сложная и любопытная. В.Г. Короленко отметил наряду с большими общественными заслугами Муравьева круп­ные человеческие недостатки в его богатой и сложной натуре. Сын основателя и преподаватель известной Школы колонновожатых, из которой вырос потом Генеральный штаб русской армии и большинство воспитанников ко­торой были замешаны в заговоре 1825 года, А.Н. Му­равьев был вместе с П.И. Пестелем учредителем первого тайного общества, в котором развилась идея политиче­ского преобразовании России, — Союза спасения. Давнишний масон, он прикрывал масонством собра­ния тайного общества, был одним из деятельнейших руководителей последнего, участвовал в его совещани­ях, устраивал их у себя на дому — между прочим, у него обсуждался вопрос о цареубийстве, — привлекал в общество новых членов. Но масонский мистицизм разрастался и вытеснил из его головы революционные замыслы: задолго до раскрытия заговора А.Н. Муравьев вышел из состава тайного общества, отрекся от его идей. К декабрю 1825 года он был неслужащим отставным полковником. Привлеченный к следствию, А.Н. Муравьев пред­ставлял императору записки, в которых очень резко осуждал заговорщиков и их революционные замыслы, высказывал в сильных выражениях раскаяние в былом своем заблуждении, и дальнейшая участь его была от­личная от судьбы других членов тайных обществ. От­несенный к шестому разряду злоумышленников, он подлежал отправлению на каторгу на пять лет и затем поселению в Сибири до смерти. Но царь велел «сослать его на житье в Сибирь без лишения чинов и дворянства». Ни успел Муравьев доехать до Якутска, как получил новое облегчение: ему позволили жить б более мягком по климату Верхнеудинске. Здесь он пробыл до весны 1828 года, когда переведен был в Иркутск на должность городничего. Как объяснял Муравьев в письме к родным — «то же самое, что у нас в России называется полицеймейстер». За льготами следовали облегчения, подавались на­дежды на дальнейшее улучшение служебного поло­жения, но продолжался надзор и за самим раскаяв­шимся заговорщиком и в особенности за его перепи­ской. А.Н. Муравьев был человек настойчивый и упорный. Он захотел, чтобы его освободили от одного из важных признаков явного недоверия правительства, чтобы его переписка была освобождена от надзора, под которым находилась переписка сосланных декаб­ристов. Напоминая, что он формально уже не числит­ся «государственным преступником», Муравьев жало­вался на то, что письма его незаконно читаются «по­сторонними» людьми. Начальнику этих «посторон­них» людей, главе почтового ведомства, другу и ми­нистру Александра I князю А.Н. Голицыну пришлось оправдываться. Он заверял шефа жандармов генерала Бенкендорфа, что жалобы А.Н. Муравьева на получе­ние им писем распечатанными и залепленными неос­новательны. «Сие есть ошибочное подозрение, — пи­сал Голицын. И глубокомысленно добавлял: — Ибо средством перлюстрации открытые печати налагаются снова столь искусно, что сего никак заметить невоз­можно». Но Бенкендорф успокаивал чуткую совесть Голицына и рекомендовал ему (летом 1830 года) про­должать вскрытие писем Муравьева, так как из пе­реписки его обнаружились «обстоятельства, заслужи­вающие особого внимания правительства, и продол­жение наблюдения за оною может послужить к новым и ближайшим открытиям по сим обстоятельствам». Надзор за домом иркутского городничего был разно­образный и усиленный. Кроме вскрытия писем, в ко­торых, конечно, особенной откровенности их авторы не допускали, правительство следило за образом мыслей А.Н. Муравьева и за его сношениями через специаль­ных агентов, посылавшихся под разными предлогами в Сибирь. Они проникали к Муравьеву как его почита­тели, как передатчики известий от родных из столицы. Конечно, истинная цель их посещений не была тайной для бывшего заговорщика. Имея в виду не столько своего адресата, сколько тех, кто ознакомится с его письмом путем перлюстрации, А.Н. Муравьев с большой долей насмешки писал 26 июля 1830 года своему другу С.С. Ланскому в Москву: «Барон Шиллинг, по-видимому, так ко мне расположен, что не только всякий день, но по 5 и по 9 часов в день мы бываем вместе. Не знаю, какие может он иметь виды, но уверен, что Господь, вращающий и распола­гающий сердцами человеков и умами их, не сделает его для меня вредным». Барон Шиллинг фон Канштадт был одним из мно­гочисленных в то время агентов-наблюдателей III отде­ления из числа представителей так называемого свет­ского общества. Они полезли тогда к жандармам, чтобы выказать свое усердие к престолу и пресечь вредное влияние идей крамольников-декабристов, как спустя полвека их внуки поползли в Священную дружину, чтобы охранять царя от покушений народовольцев. И как их отдаленные последователи, эти благородные агенты Бенкендорфа не умели под личиной сочувству­ющих освободительному движению скрыть свою шпи­онскую сущность. Недаром несколько позднее более ловкий конкурент Шиллинга и более его пригодный к шпионству, не только агент-наблюдатель, но и агент-провокатор, писал их общему патрону Бенкендорфу, что о целях барона очень легко догадались в доме А.Н. Муравьева. По-видимому, это был тот самый барон П.Л. Шил­линг фон Канштадт, которому принадлежит честь изо­бретения электромагнитного телеграфа и введения в России литографии. Во всяком случае, именно этот Шиллинг был в 1830 году в чине действительного стат­ского советника командирован по службе с научной целью в Сибирь, где провел два года, преимущественно в областях, пограничных с Китаем. Он подолгу бывал в Иркутске и являлся незваным, чрезмерно засижива­ющимся гостем в доме А.Н. Муравьева. Имел этот Шиллинг частые свидания и с Медоксом, который ездил с ним в Кяхту. И это самое время с Шиллингом встречался в Сибири упоминавшийся выше Э.И. Стогов. В своих воспомина­ниях он характеризует Шиллинга именно как агента-ннблюдателя: «В Троицкосавске жил тогда приезжий из Петербурга действительный статский советник барон Шиллинг фон Канштадт. Это необычайно толстый че­ловек с большими связями, ученый, весельчак, отлич­ный говорун, знающий всю аристократию столиц Ев­ропы. На него смотрели как на какую-то загадку. Че­ловек чрезвычайно любезный, очаровательный». И дальше Стогов рассказывает, что когда он захотел пе­рейти из морского ведомства в жандармское, то стоило ему только упомянуть об этом в разговоре с Шиллингом, как на другой же день поутру он получил приглашение от одного из помощников Бенкендорфа поступить на службу к ним. Правительство нуждалось тогда в специальных да­рованиях людей, подобных Медоксу. Все применявши­еся системы надзора казались несостоятельными: надо было придумать новые способы уловления и пресечения, нужны были особые люди. Все явные и тайные надзоры не достигали цели, все явные и тайные агенты не соответствовали требованиям дела. Нужны были люди, которые совершенно не внушали бы подозрений ссыль­ным крамольникам, которые могли бы втереться в их среду не только как сочувствующие, но и как деятель­ные единомышленники. Нужны были люди, которых не останавливали бы никакие веления чести и совести, у которых совершенно было бы вытравлено чувство порядочности. В то же время эти люди должны были уметь говорить о чести, о совести, о порядочности как о своих особых отличительных качествах. Эти люди должны были уметь втереться в доверие подозреваемых, чтобы вы­звать их на откровенность, эти люди должны были уметь высказываться в духе идей и замыслов подозре­ваемых, чтобы направить их деятельность в соответст­венном смысле и дать возможность властям уловить крамолу. Была потребность в агентах-провокаторах, и агенты-провокаторы явились. Медокс давно искал случая послужить отечеству. Если ему не удалось, подобно Минину, собрать народные деньги, если он не смог, подобно Орлеанской деве, предводительствовать в битвах, если, подобно Талей-рану, он не смог подвизаться на дипломатическом поприще, то всей своей предшествовавшей жизнью, всем опытом и направлением ума он был хорошо подготовлен к роли наблюдателя за людьми подозри­тельного образа мыслей: он долго сидел в крепостях, бынал в ссылке, много раз скрывался от правитель­ства, наконец, имел знакомства в кругу декабристов и умел вызвать у них сочувствие к себе. К тому же Медокс так жаждал получить прощение правительст­ва, так пылко стремился искупить все свои грехи и, наверстав потерянные два десятилетия, сразу сделать хорошую карьеру. Вовсе не требовалось, чтобы правительственные ор­ганы дали Медоксу идею провокации, хотя Николай Первый отнюдь не заботился об устранении несчастных случайностей, сокращавших число его «друзей 14 де­кабря». Достаточно было умному пройдохе сообразить, что суровый император боится даже тени побежденных им заговорщиков, что грозный самодержец трепещет при намеке на существование тайного общества, и в голове этого искушенного подделывателя документов зародилась идея смелой авантюры, планомерно и дерзко развивавшейся в 1830—1834 годах. И если невозможно установить, что Медокс по пря­мому поручению III отделения заменил поднадзорную службу в звании рядового в Омске на свободную жизнь преподавателя дочери городничего в Иркутске, то, ко­нечно, и по существу дела и по всем изложенным выше обстоятельствам можно заключить, что деятельность кавказского самозванца в доме А.Н. Муравьева проте­кала в соответствии с задачами и целями жандармского ведомства, которое различными, всегда тайными и сложными путями было осведомлено о всех иркутских предприятиях ссыльного омского солдата. Итак, Медокс появился в Иркутске в октябре 1829 года и сразу, как он говорит в своем большом доносе на декабристов, «сблизился с семейством А.Н. Муравь­ева». Конечно, «близость» эта была своеобразной, ее добивался Медокс, и от нее отбивались все взрослые члены семьи Муравьева. Всеми способами Медокс старался втереться в дове­рие к иркутскому городничему, но это ему не удавалось и не удалось никогда. Муравьева трудно было перехитрить. Он только поневоле терпел в своем доме постоял нон присутствие подозрительного ссыльного солдата, как терпел продолжительные визиты сановного путе­шественника и исследователя русско-китайских торго­вых отношений, не обманываясь ни на счет морального облика, ни на счет истинных целей своих непрошеных гостей. В бумагах Медокса сохранился ценный доку­мент, относящийся к пребыванию его в Иркутске и хорошо освещающий отношение городничего к нему. Это письмо А.Н. Муравьева к Медоксу, которое приво­жу здесь полностью впервые. Милостивый государь Роман Михайлович! Вы слишком хотите обязать меня, и я не смею при­нять Вашего предложения. Прошу только, если Вам досуг, зайти к нам около 7 часов вечера, чтобы перего­ворить и поблагодарить Вас за приязнь Вашу, и попла­кать о моем невежестве и невежестве поганого Артиста, который совсем перепортил жертву Пифагора, намарав над дверьми каких-то гадких марионеток. Мне даже совестно, что я просил Вас о подлинниках. 8 июля 1830. Преданный вам А. Муравьев. На обороте: «Роману Михайловичу Медоксу». Так сквозит в этих немногих строках презрение Му­равьева к своему адресату, так явно выражено в письме стремление бывшего заговорщика отгородиться от быв­шего самозванца, хотя и трудно точно установить, о чем идет речь в письме. Впрочем, Медокс и сам не обманывался на счет истинных чувств А.Н. Муравьева к нему. В напечатан­ном ниже Дневнике Медокса встретим много досадных его замечаний по поводу отношения к нему опального городничего. Затем, в бумагах Медокса сохранилось еще два любопытных и в известных отношениях очень важных документа, относящихся к пребыванию его в Иркут­ске. Это черновики его писем к Николаю Первому и к одному из его министров, по-видимому, к началь­нику жандармского ведомства А.Х. Бенкендорфу. Эти письма служат хорошим стилистическим введением в печатаемые здесь литературно-патриотические уп­ражнения Медокса. ПИСЬМО МЕДОКСА ЦАРЮ Всеавгустейший монарх! Всемилостивейший государь! Заточенный 17 лет от роду внутрь мрачных стен шлисселъбургских (за проект кавказско-горского ополчения в 1812 году) и прострадавший в безвыходном затворе целые 14 лет, 14 веков, я наконец был освобожден милосердием Вашего Императорского Величества и послан на житель­ство в Вятку. Но полудикий умеет ли пользоваться бла­годеянием Безрассудно следуя влечению чувства, я осме­лился уехать в Москву для свидания с родными, попал в беды и, опасаясь подвергнуться испытанной участи, укры­вался по инстинкту всех животных спасать жизнь. Взя­тый в Одессе, томлюсь два года солдатом в Иркутске. Не говорю ни о претерпенном, ни о претерпеваемом: я весь обвит муками. Великую боль можно ощущать, а не описывать. Моих преступлений много, но милостей в душе вен­ценосца, конечно, еще более — и я не без надежд. Буквы, сухие знаки, слабо изображают; да и вообра­жение мое отощало. Если б оно соответствовало жела­ниям, то б сии строки походили на гимн Богу счастъетворцу. Снизойдите к недостаткам и, вняв молению несчастного, еще раз даруйте жизнию имеющего счастие быть, всемилостивейший государь, Вашего Император­ского Величества верноподданным. Второе письмо связано с первым темой и датой: оно набросано на втором полулисте того же листа бумаги, что и письмо к Николаю. Любопытно в нем старание Медокса обойти все рискованные пункты своей биогра­фии, его стилистические упражнения и ссылки на ис­торических людей Франции. ПИСЬМО МЕДОКСА БЕНКЕНДОРФУ И я осмеливаюсь прибегнуть в сень покрова, заслугами достигнутого той вершины, отколь долу текут блажен­ства. Склонитесь и не прозрите случая к столь великому благодеянию, какое оказать редко бывает во власти человека 5. Провлачив в затворе четырнадцать лет цвета жизни, л, одичалый, был освобожден милостию государя и, не умев пользоваться счастием, снова погиб. Я, конечно, много виноват, но — ах — вникните, ради Бога, вник­ните в источник преступлений. Я без вести пропал во время нашествия французов. Покойный отец мой, бывший директор московского те­атра, после тщетных поисков, считав мертвым, не упо­мянул в духовной. Для сделки сродными и по страстному желанию видеть их — особенно любезных сестер, без меня вышедших замуж и наживших детей, — я уехал в Москву с намерением скоро возвратиться, ибо к побегу не было ни малейшей причины, но господин вятский гражданский губернатор, в ведомстве которого я состоял, мгновенно узнав, уведомил с курьером господина московского глав­нокомандующего и тем принудил укрываться под чужими именами. В злодействах, в поступках подлых, корысто­любивых ко вреду других я не был даже и подозреваем никогда. Теперь в Иркутске при здоровье, давно разрушенном, тлею солдатом, ни к чему не годным, а в гражданской службе, смею сказать, мог бы быть небесполезным. Впро­чем, предпочел бы всему на свете покой средь любезных на родине, в Москве... О! Если б посредством ходатайства вашего превосходительства исполнились те желания, о коих одни мечты приводят в исступление!.. Мудрости царей и вельмож знает цену лишь потомство, а доброде­тели их составляют счастие современников и громко благословляются. Озаряемый надеждою, средь волнения чувств, не нахо­дя слов выразить ощущаемого, скажу только то, что по всей возможности постараюсь быть достойным столь высокого покровительства и сделать примерною всю жизнь стяжущего честь вторить, что есмь со всеглубочайшим почтением, милостивейший государь, вашего высокопревосходительства. Письма недатированы, и время их составления при­ходится устанавливать по содержанию. Выражение «томлюсь два года солдатом в Иркутске» могло бы служить доказательством того, что это написано в ок­тябре 1831 года, если бы все в истории Медокса было ясно и определенно. Но в таком случае вся фраза, из которой извлечено приведенное выражение: «Взятый в Одессе, томлюсь два года солдатом в Иркутске», — служила бы очень веским и полноценным доказатель­ством того, что Медокс был послан правительством вместо назначенного ему местом службы Омска в Ир­кутск вскоре после того, как А.Н. Муравьев был назна­чен туда городничим. Но в истории Медокса многое неясно и неопределен­но. И если нельзя решительно заявить, что авантюра Медокса была результатом предварительного соглаше­ния между ним и Бенкендорфом, то приведенные до­кументы служат лишним доказательством нарочитой недоговоренности между ними. Возможно, что эти документы представляют собой первоначальный проект тех двух писем, которые Медокс послал царю и Бенкендорфу 19 марта 1831 года и следы которых сохранились в «деле» III отделения о нем. В письме к Бенкендорфу от 19 марта Медокс предлагал шефу жандармов «воспользоваться случаем к столь ве­ликому благодеянию, какое оказать редко бывает во власти человека», и убеждал начальника III отделения выхлопотать для него прощение. Оба письма от 19 марта 1831 года посланы из Иркутска, и почти в то же самое время, 4 апреля, барон П.Л. Шиллинг послал Бенкен­дорфу обширное письмо из Троицкосавска, на русско-китайской границе, где он находился в научной коман­дировке. Изобретатель электромагнитного телеграфа подробно рассказывал шефу жандармов о кавказских похождениях Медокса во время нашествия Наполеона, в сочувственных выражениях говорил об его дальней­шей участи и рекомендовал начальнику III отделения добиться прощения Медокса и принять его в службу. 3 июня того же года Бенкендорф ответил Шиллингу, что говорить об этом с царем преждевременно. Есть много скрытого и недоговоренного и во взаимо­отношениях Шиллинга с Медоксом, но эта недогово­ренность, конечно, вытекала из того, что сношения их имели одну цель — возможно лучшее осведомление жандармов по определенному вопросу. Несомненно, что эти маложеланные в доме А.Н. Муравьева гости сходи­лись там именно для наблюдения за образом мыслей иркутского городничего и поселенных в Петровском заводе бывших его товарищей по тайному обществу. Когда же начались эти сношения двух наблюдателей Знал ли барон Шиллинг про Медокса, когда выезжал в середине 1830 года из Петербурга в командировку на рус­ско-китайскую границу, или они впервые встретились в доме иркутского городничего, как два ночных вора, случайно столкнувшиеся в чужой квартире И если на этот вопрос также нет определенного ответа в сохранившихся докумен­тах, то на основании всего рассказанного выше про связи Шиллинга с жандармским ведомством можно предположить, что при выезде из Петербурга в Сибирь ученый барон знал о заинтересованности Ш отделения в иркутской деятельности Медокса. В секретных бумагах о Медоксе имеется любопытная справка, составленная в Петербурге в 1834 году, в то самое время, когда Медокс открывал в Москве новый заговор декабристов и задумывал свой очередной побег из-под жандармского надзора. Справка эта является результатом произведенного полицией дознания по по­воду одного письма к Медоксу. Жена пограничного начальника коллежская советни­ца Варвара Петровна Петухова прибыла из Кяхты сего марта 20-го числа и остановилась 1-й части 2-го квар­тала в доме Чаплина в № 24. Когда барон Шиллинг проезжал по Кяхтинским местам, быв знаком с мужем ее Петром Андреевичем Петуховым, и когда Петухов спросил барона Шиллинга, не знает ли он хорошего жи­вописца, чтобы снять портрет с начальника китайских маймачин Дзергучи, то в таком случае барон Шиллинг и рекомендовал ему г. Медокса, и Медокс точно отлично снял его, Дзергуча, портрет и с тем портретом скрылся неизвестно куда. Но! Так как жена Петухова намерева­лась ехать через Москву в Петербург для свидания с сыном ее, который находится в Горном корпусе, то г. Дзергуч и просил ее, Петухову, при проезде чрез Москву спросить о Медоксе у купца Куманика, который ей пись­мом сюда отвечал, и она по получении письмо отдала барону Шиллингу, знакомому г. Медокса; также, когда проезжал полковник Вохин, то с ним ездил и Медокс, которого он также за хорошего живописца Петухову рекомендовал; до того же времени Петуховы с Медсксом знакомы не были. Путем исключения можно подойти к разрешению вопроса о времени совместного путешествия Шиллинга и Медокса в Кяхту и, следовательно, о степени их знакомства в интересующий нас период. В это путешествие произошла, конечно, первая встреча Петуховых с Медоксом, так как в нашей справке говорится о второй поездке последнего в Кяхту — с полковником Вохиным, что имело место весной 1833 года. За время с октября 1830 года по октябрь 1831 года Медокс вел подробный Дневник, из записей которого можно заключить, что тогда он не выезжал из Иркутска, тем более на русско-китайскую границу. Летом 1832 года барон Шиллинг был уже в Петербурге, следова­тельно, совместную поездку с Медоксом в Кяхту он мог совершить либо зимой 183132 года, либо летом 1830 года. Если принять последнее, то возможно, что Шиллинг знал о Медоксе еще до своего приезда в Иркутск и поездка их в Кяхту должна была дать им возможность свободно обсудить вопрос о надзоре за домом Муравьева. А вывод о близком знакомстве Шиллинга с Медоксом до октября 1830 года позволяет сделать запись в Днев­нике под 28 февраля 1831 года, где барон упоминается впервые в такой фразе: «Сегодня красный денек, барон Шиллинг, из Кяхты ночью приехавший, обедал у Алек­сандра Николаевича... Светит надежда: посредством Шиллингова ходатайства возвратиться домой». Возможно, конечно, что Шиллинг познакомился с Медоксом до октября 1830 года, но по приезде в Ир­кутск. Однако такое толкование имеет в свою пользу не больше доказательств, чем первое. А в истории Медокса так много невыясненного после тщательного ис­следования обращается в свидетельство его секретных сношений по делам декабристов с III отделением до октября 1830 года, что первый вывод имеет все права на внимание. ВЛЮБЛЕННЫЙ МЕДОКС В ДОМЕ А.Н. МУРАВЬЕВА Барон П.Л. Шиллинг фон Канштадт, ученый-языко­вед и путешественник, действительный статский совет­ник, мог приходить к А.Н. Муравьеву в качестве заез­жего столичного гостя, желающего выказать внимание человеку, получившему за боевые отличия во время Отечественной войны чин полковника, занимавшему до случившегося с ним «несчастья» видное положение в столичном обществе по личному значению и по семей­ным связям, хоть и впавшему в заблуждение, но сво­евременно покаявшемуся и получившему формальное помилование. Медокс хоть и говорит в своем большом доносе, что сразу по приезде в Иркутск «сблизился с семейством А.Н. Муравьева по прежнему знакомству» его сестер с сестрами жены городничего, но все-таки вошел туда только в качестве учителя его малолетней дочери, к тому же учителя едва терпимого, явно недопускаемого в кабинет хозяина. В Дневнике Медокса много записей о том, как под разными предлогами его часто извещали через прислу­гу, что «сегодня барышня учиться не будет», много в Дневнике жалоб на пренебрежительное отношение Myравьева к Медоксу. Но кавказский самозванец не сму­щался этим: у него была определенная цель, для осу­ществления которой он должен был по возможности больше находиться в доме А.Н. Муравьева, как можно больше слышать, что там говорят, и видеть, что там делают. Не до самолюбия было. Перед тем, как идти в дом Муравьева, Медокс «перед зеркалом учился притворяться веселым». Но Муравьев приходе Медокса «заболевал простудою» и не выхо­дил из кабинета. Если при явно выраженном пренебрежении хозяина неудобно было ходить в гости к нему, то можно было прибегнуть к другому приему, который позволял
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12