Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


С. Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века




страница10/12
Дата21.07.2017
Размер3.58 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12
, я скоро пошел к ней с новостями. Чтобы помучить, не взяв с собою Муханова портрета, лишь скипал об нем; она пожелала видеть, я обещал принесть. «Если я когда-нибудь буду иметь средства по­мочь ему, — сказала она, — то, верно, сделаю все возможное»... А я про себя подумал, что если Бог индолит меня блаженством в ее объятиях, то я, ко­нечно, имел бы удовольствие угождать ей и в этом деле. Какое неимоверное желание горит в душе моей лелеить ее! Давно мне страстно хочется нарисовать ее горницу; это не очень-то удобоисполнительно, однако же удастся: и начал гостиную со всем семейством; потом нарисую столовую, кабинет, и наконец дойдет дело и до святи­лища моего бога. Она, по-видимому, нимало не проницает умысла. Мы долго говорили наедине (Прасковья Михайловна ездила кататься с Елисаветою Александровною и детьми); от­крыв намерение уехать зимою, я просил ее совета: она никак не одобрила; напротив, искренне удивлялась дурачеству. Итак, я не поеду! Признаюсь, я не воображал, чтоб это так легко разрушилось. По возвращении с прогулки Елисавета Александровна осталась на вечер и прогостила до первого часу. Крузе и Портнов тут же были. Меж прочими затеями Портнов, кое-как нацарапав надгробие, написал: «Когда умру, меня забудут». Я приставил: «А я живой, быть может, в памяти любезных жить не буду». Потом, шаля, нарисовал урну на пиедестале под тению кипариса, что Крузе, рассматривая, написал в ответ Портнову: «Неправда, гораздо прежде; так долго ждать не нужно». Лекс, приехавшая за Елисаветой Александровною, много играла на фортепианах; Прасковья Михайловна тож играла, а Александр Николаевич пел. При сладких звуках я, как очарованный, смотрел на Вариньку с непонятным восхищением. Забыл завесть часы, кажется, что до рассвету уже недалеко. Прости! Прости! 28го. Вторник. После приятного урока за обедом многажды наливал пить, многажды встречался с живыми взорами божка своего и был в восторге превыше всякого объяснения. Казалось, огнь разливается в крови; я то и дело вздра­гивал от страстного желания поцеловать. Рисуя гости­ную, пробыл там до седьмого часу. Александр Никола­евич позволяет нарисовать Вариньку, а княжну Кате­рину Михайловну никак не хочет. Она выпросила у меня портрет Муханова, с тем чтоб послать князю Ва­лентину. Я хотел украсить им свой журнал. Некогда Варинька рассказывала мне о старике, стра­стно любившем свою жену, тоже старуху, и сделавшем ее вензель из цветов; сегодня я узнал, что старик сей есть дядя Петра Александровича, почетный член вос­питательного дома в Москве. Он был очень знаком с моим отцом и часто бывал у нас. Я как теперь вижу его: русак старинного покрою, вовсе не нежной наруж­ности. Как часто под кровом простым обитает святая добродетель, а в розах гнездятся змеи! Сегодня я очень доволен тобою, мой милый, мой прекрасный друг. Ах! Как бы я рад, если б ты могла читать все мысли, все чувства души, тебе одной под­властной. Прости. 31-го. Пятница. Вчера за обедом у Александра Николаевича узнал я, что Мантейфельдша чудесно ворожит, и оттого так вскипел любопытством, что четверток остался незапи­санным. Какое изменение! Прежде я смеялся всему подобному; а теперь с величайшим нетерпением ждал возможности узнать от оракула, будет ли — ах! сказать ли напрямки — будет ли мой бог моей женою Не застав в полдень дома, пошел опять в сумерки и, издали увидев под открытым окном иссохшую старушонку обрадовался, а вошел к ней, стал весел, как дитя в магазине игрушек. «Знать, предскажется не худое», - подумал я. Колдунья приметно удивилась появлению незнакомого в поздний вечер, но после обыкновенных приветствований скоро прояснилась обещанием портрета, давнее ею желаемого, и сделала такой прием, какого лучше не мог бы сделать и скупой гостю с мешком золота. Тотчас подали смрадный огарок; я сел близ феи на диване; запачканные карты вынулись из столика на стол; старуха, тасуя их, спрашивает: «О чем ваше мерение гадать» — «О двух главных предметах». «Враз о двух нельзя; разделите поодиночке и задумайте». — «Давно, давно задумано». Тут, снимая карты я хотел начать возвращением в Россию, от коего зависит, но против воли думал о Вариньке и принужден был о ней прежде загадать. Ворожея, разложив карты, приятно смотрела на них: как-то считает 7-ю, разбирает параллель и толкует: «В успехе нет сомнения. Вы, верно, уедете из Сибири; лишь нескоро. Многие будут желать вашего соединения с трефового дамою; вот она; а вот бубновый хлоп, который ее ищет, но она, без сомнения, будет ваша». Тут я вне себя от радости поцеловал руку мумии и просил продолжать. «Конечно, еще не все; я никогда не льстю. Вот пиковый туз: он так лежит, что у ней в родне непременно кто-то умрет и она будет со всем домом в большом-пребольшом огорчении. Вам чудесная параллель; лучшей быть не может. Вот важные бумаги об вас; вот ваше счастие и вот победа, семерка бубен. Помните мое слово: трефовая дама будет непременно ваша. Поздравляю. Больше не гадайте об этом предмете. Теперь о другом». — «Нет, Мария Александровна, ради Бога, об этом же!» Собранные карты снова разложились, и туз пик снова в головах трефовой дамы, близ которой лег я, червонный король, в кругу всех знаков брака и победы. «Будьте уверены, — повторила старуха, — в двух пунктах: во- первых, что трефовая дама, хотя вот и думает о другом, но будет ваша; во-вторых, что она будет сильно огорчена смертию кого-то из ближайших родных...» Таков первый опыт моего гаданья, в котором я боль­ше всего удивляюсь тому, что в продолжение оного мое затворническое воображение при преступлении легко­верной радости видело пред собою Вариньку, и я не­подвижно смотрел в темный угол, меж тем как фея твердила: «Смотрите, смотрите сюда!» Глупо или нет, а скажу искренне, что мне теперь не скучно, весело. Жаль только, что она будет огорчена чьею-то смертию. Спать хочется; глаза не видят, а уста, век алчущие Варинькиными поцелуями, ждут незабудок. Прости!217 Август. 2-го. Воскресенье. Вчера я имел несчастие прогневить своего божка, встревожив чувствительную Прасковью Михайловну. Мне не хотелось записать неосторожной глупости, тем более что надеялся найти сего вечера прощение и един­ственно для того ходил ужинать к Александру Нико­лаевичу, но, — увы! — я едва встречался с ее взорами... Какая мучительная немота! Я прогневил ее тем, что проговорился Прасковье Михайловне о предсказаниях Мантейфельдши. Должно согласиться, что я одурел от гаданья. Досадно. Сегодня рождение княжны Елиеаветы Михайловны, коей здоровье мы пили вишневкою. Варинька сказала, что в сем месяце у них много семейственных праздни­ков. Александр Николаевич называл княжну Елисавету Михайловну свояченицей и невесткою, ибо хочет же­нить на ней одного из своих братьев, кажется, Андрея Николаевича, о чем Варинька хочет написать в Москву с будущею почтою. Это происходило образом шутки, а я с трудом переводил дыхание, вздумав, что легко может прийти мысль сватать и Вариньку. 4-го. Вторник. Варинька присутствовала при уроке. Я, в первый раз приметив, что у ней шея сзади покрыта пушком, не­сносно взалкал счастием целовать ее. Неужели мой жребий вечно целовать один лишь редикюль Ныне он как-то частенько мне попадается. Сколько раз хотелось завязать узелок в платке, и все не смею. В продолжение стола Прасковья Михайловна сказала, что она не по­читала бы себя в полной мере матерью, если б не имела сына, отчего и породился длинный спор, который опи­сывать я не буду, ибо Варинька не принимала в нем участия, а мне нужно знать лишь ее образ суждения. Мне что-то грустно и вовсе нет расположения писать. 6-го. Четверток. Праздник Преображения, и потому Сонюшка не учи­лась. Приветствуя Александра Николаевича, я узнал, что он вдруг занемог и что Варинька с Прасковьею Михайловною обедают у Елиеаветы Александровны. В то же время Владимир пришел в кабинете накрывать на стол детям. Я хотел идти домой, но Александр Николаевич пригласил обедать, сказав, что Портнов, а может быть, и еще кто-нибудь сядут со мною. Мне это было чрезвычайно приятно, ибо тотчас вспомнил, как прежде в подобных случаях присылали повестку, что София Александровна учиться не будет. К усугублению удовольствия Александр Николаевич говорил мне, как Фидлер навязывался обедать к нему, но Бог помог отделаться. По приходе Портнова и Баснина мы сели за стол, и хозяин с нами без прибора. Крузе, мимоходом остано­вившись под окном, сказал: «Был в клуб, хотел шитать газет, а ешше нет», и тем так развеселил Александра Николаевича, что он, забыв болезнь, смеялся во весь обед, в начале которого коляска поехала за хозяйками. С той минуты при шуме каждой телеги я льстился надеждою увидеть Вариньку и все обманывался, все мучился. Часу в пятом ушел, а в семь опять явился и нашел Прасковью Михайловну грустною в кабинете, на месте Александра Николаевича, уехавшего лечиться в баню к Портнову. Утешительница, сидя близ ее и ла­комясь кедровыми орехами, молвила: «Не угодно ли» — и вдруг у меня в руке очутились шесть теплых орешков из Варинькиной горстки, которые так понра­вились, что, не стыдясь, еще попросил и получил пять, из коих два принес домой на сохранение. Через несколько минут как будто по мановению вол­шебного жезла все в доме переменилось: три человека ввели Александра Николаевича и простерли на диване; Прасковья Михайловна, бледная, сидит подле и спра шивает Крузе, взявшегося за пульс: «Не холера ли» — «Нет». — «Ах!.. Скажите, не холера ли» Портнов и Баснин предстоят безмолвно. Варинька бегает за пособиями. Патя в слезах вопиет: «Что ба­тюшке сделалось» Я взял милушку на руки, унес в гостиную и там кое-как успокоил, но ненадолго: опять залилась слезами, когда Крузе пришел смотреть ее ножку, на которой появляется нарыв, начавшийся опу­холью именно от негодности башмаков; что слышать мне было весьма больно. Варинька при перевязке истощала все возможные нежности; потом к успокоению своей любимой крошки рассказывала ей истории, а крошка задавала программы об Аннушке, которая бегала по двору, о Машиньке, которая не слушалась свою маминьку, и т.п. Когда же Вариньку отозвали в кабинет, то я сел на ее место, под нею нагревшееся, и с живейшим удовольствием про­должал истории об Аннушках. За каждой фразой вместо знака препинания следовал поцелуй. В то же время, прислушиваясь к движениям в ка­бинете, я рассуждал о различных мнениях в супруже­стве, для решения которых достаточно лишь взглянуть на зрелище вкруг Александра Николаевича. Какая раз­ница пред одром болезней холостого старика! 8-го. Суббота. Давно я не был так огорчен, так пренебрежен ею, как сегодня. При осведомлении о здоровье Пати Алек­сандр Николаевич хотел провесть меня к ней, в Варинь-кину комнату, чему Варинька воспрепятствовала. Сей маловажный случай тотчас расположил к огорчениям. Стараясь воскреснуть, более для того чтоб жить ко благу обожаемой, достойной всех возможных пожерт­вований, я после сильной борьбы с чувствами решился писать к брату Василию, которому еще ни разу не писал по освобождении, рассуждая, что счастливый должен прежде поклониться несчастному, решился писать и просить о переводе меня в польскую армию. Хорошо написанное письмо я предложил ей прочесть, а она, и не взглянув, отозвалась недосугом. За обедом рассказывала Крузе, как ошибкою Патиньке дали напиться воды, в коей стояли шапочки, и спрашивала, не ядовиты ли сии цветы. Немец не мог удовлетворительно отвечать по незнанию русских названий цветов: я хотел нарисовать шапочку, но она сказала, что лучше сорвать в саду Мыльниковой, куда и я поспешил, коль скоро встали из-за стола. Возвратившись с цветком, нашел ее в гостиной на­едине с Портновым и столь близко к нему стоящею, как ко мне никогда не приближается. Все с доктором были у Пати, куда и она отправилась с шапочкою, без дальнего внимания к моей услужливости. Огорченный, я ушел, не дождавшись ее возвращения и ни с кем не простившись, о чем теперь очень сожалею. Давно не было так грустно. Тщетно стараюсь оправ­дать ее; тщетно рассуждаю, что Патя больна и день почтовый. Злой дух председает в душе и твердит: «В подобных-то случаях и обнаруживаются страсти; неу­жели не видишь, что Патю она любит, а тебя не любит» Так грустно, что ставлю свечу на тарелку и, не раздеваясь, брошусь в постель. Может, еще попишу; может, дух добрый придет и уверит, что я в мире не один. Как горько думать, что — ах! Приди, приди, дух добрый, приди! 11-го. Вторник. После худой субботы, разумеется, трудно бы прожить воскресенье, не побывав у источника всех надежд; и потому я некоторым образом против воли ходил туда в воскресенье. Она, показавшись на минуту, извинилась тем, что Патя больна и без нее все плачет. Жарко хотелось мне видеть Патю в Варинькиной комнате, но желание остановилось в груди от страху отказа, который опять опечалил бы. Я ушел гораздо прежде ужина и всячески старался развеселиться, но тщетно: как в ненастье тучи мглы отвеюду облегают небо, так я, окруженный горестями, ложился в постель не с надеждою заснуть, а с уверением мучиться. Понедельник протек средь нетерпеливых ожиданий вторника. Самые глупые дети накануне Пасхи, увидев купленные игрушки, не могут быть малодушнее меня. Как хорошо я все это чувствую, а исправиться не умею! Настал вторник, и я наконец насладился лицезрени­ем моего бога. Добрая-распредобрая для всех и почасту суровая для меня, чудесно читает в моем сердце. Ми­моходом взглянув мне в глаза, сейчас возвратилась присутствовать при уроке и развеселила поручением заказать вилочку для шнурков, а еще больше своими черными глазами магометовых гурий... И милая Патя обрадовала меня, обрадовавшись мне и охотно целуясь. Она забавно бережет свою ножку, носит ее обеими руками и называет Хаврониею. Сегодня я оживел; чему более всего содействовало одно Варинь-кино слово: «Надо употреблять обстоятельства в свою пользу; а если грустить и не действовать, то, разумеется, ничего не будет»218... «Следовательно, если действовать, то будет», — говорит трепещущее сердце. Прекрасно переведено! Дай Бог, чтоб сбылось. Прости, листок! Она дала мне читать «Memoires dun apothicaire sur la guerre dEspagne»219. Прости! Прости! 18-го. Вторник. Сей день многим отличен от прочих. Сверх ожиданий нашел я милую Патю за детским столом здоровою и даже веселою; лишь толсто обверченная ножка в боль­шом башмаке давала знать, что не все совсем прошло. Ей не велят много ходить: под сим предлогом я много носил ее на руках и, как обыкновенно, украдкою це­ловал с тем восхищением, которому сам всегда удивля­юсь, так же как и всегда свежему удовольствию нали­вать пить Вариньке. Выздоровление малютки как-то сделало меня всем довольным, что со мною столь редко случается. Но — увы! — судьба ненадолго подарила забвением горестей. Давно Крузе хлопочет о своем портрете для отсылки отцу; давно портрет начат; но, невзирая на просьбы, оставался неотделанным. Ныне вдруг мне вздумалось окончить его ко дню рождения Вани, который подарил бы им своего лейб-медика. Все расхвалили труд, и самая Варинька слава Богу довольна — находит его лучшим из всех моих портретов. Портнов взялся сего же вечера сделать рамочку, и потому мы вместе пошли к нему. Среди совещания, чем лучше оклеить, он вдруг без предисловия кладет предо мною портрет Муханова и говорит: «Ну, а этот чем лучше оклеить» Удивленный, как более не можно, я, жадно схватив его, долго смот­рел; мелькнувшая мысль украсть вмиг изменилась в чрезвычайное умиление, и я готов был к удовольствию божественной Вариньки осыпать алмазами лик своего соперника. В жару дрожащею рукою написал в уголку: Lheureuxf 220. Один лишь Бог всеведущий может знать, какое бессметие чувств и мыслей волновало меня в сие мгновение... «Чем же оклеить» — твердил Портнов. «Всем, что имеете лучшего», — сказал я наконец. Варинька говорит, что после сильного жару в лице она всегда бывает бледна; а я после таких мгновений, как сегодня, чувствую усталость и склонен спать. Пришедши домой, я еще мог раздеться по-наполеоновски — мальчик не успевал подхватывать, но чрез минуту, простертый на диване, был вовсе другой человек. Я, как кажется, не спал, а видел что-то похожее на сновидение. Мечталось, будто бы я живу помещиком в своей деревне, где-то под Москвою, и будто моя жена Варинька, ушедши в баню, долго не возвращалась. В нетерпении пошел за нею и, услышав, что все еще моется, сел на крыльце пред банею дожидаться. Коль же скоро стала одеваться, то я вошел к ней и ну целовать; а увидев башмаки, сам побежал за ботинками, сам обул ее, осыпав ноги поцелуями... Как все это в моем вкусе! Ах! Сия мечта верно сбылась бы, если б я достиг того блаженства, кроме которого ничего в мире не желаю. Я едва вижу, что пишу: начал в двенадцатом часу. В слипающихся глазах она так очень-очень живо пред­ставляется, что хочется лечь, чтоб ловчее целовать; сидя неловко. Рад бы я всегда видеть подобные призраки. Брошу перо. Прости, портфель. Прости! Прости! Как горит в Шлиссельбурге разженное воображение! Спасибо ему за призраки. Ах! Прости! 19 го. Среда. Рождение Вани. Все семейство разодето по-праздничному, и Алек­сандр Николаевич в мундире. Все дети сидели за столом; гостей только Баснин, Крузе, Портнов и я. Не было нозможности сесть так, чтоб наливать пить Вариньке, которая, за завтраком в гостиной покушав сельдей, скоро взглянула на меня, на квас близ Крузе, опять на меня, и, благодаря Богу, не спросила. Я тихонько велел Петру налить ей. «Разве она приказывала» — спросил Портнов и одним этим словом ужасно пробудил дрем­лющего льва. С презрением глядел я на него, как на червяка, и вместо ответа чрез несколько минут опять велел Петру налить пить княжне. Обед был вовсе не роскошный — самый простой; а я сидел в восторге, будто средь Олимпа. Мне весьма понравился спор Александра Николаевича с Варинькою, которая утверждала, что Ваня родился в первую минуту четвертого часа (пополудни); а отец повторял — в пятую минуту того же, четвертого часа. Один сей случай показывает свойства сего почтеннейшего семей­ства и сколь важную эпоху составляет рождение Вани221. [...] на Вариньку. Как бы ни шли дела, а мне еще много, очень много терпеть, особенно от нее. Я до крайности расстроен; весь будто болен. Сегодня и ты, портфель, мне как-то скучен. Прости! 23-го. Воскресенье. Ужасно грустно! Вчера во весь день совершенно ни­чего не ел; лишь пил одно молоко. А ночь еще хуже провел, заснул пред утром. Тщетно умствовал: ничто не облегчило. Только то и думается, что она теперь будет писать к Муханову с невестою его друга222 и, ободренная примером, произнесет, может быть, роковой обет. Татьяна Андреевна привезет кучу ответов pour ma bien aimee et delicieuse Babet. Что тут скажешь, как не прости! 29-го. Суббота. В течение сей недели я много был у Александра Николаевича, но не много видел Вариньку, которая так и сидит над обреченною жертвою в Петровск, а со мною обращается очень сухо. Неудержимая тоска причиною запущения журнала. Злодейка не говорит, почти не смотрит. Какое странное стечение обстоятельств к усу­гублению мук! Прошлую почту вовсе не было известий от княгини Елисаветы Сергеевны (мать В.М. Шаховской. — С.Ш.), отчего все грустны, даже плакали. Пока сия единствен­ная мать жива, то дочь, надо признаться тоже единст­венная, верно, не опечалит ее браком в Петровске, в противном случае может случиться противное, и эта чудесная женщина, может быть, решится погребстись в Сибири со своим любезным. Таптыков, один из мерзавцев Оренбургского обще­ства223, приехал сюда из Петровска для поселения в Илимске. Несносно алча Варинькиными глазками, я ту ж минуту передал ей посылки из Петровска, откуда было письмо к Камиле (невеста В.П. Иванеева. — С.Ш.), которая весьма благодарила, а моя, напротив, приняла с неудовольствием, с недоверчивостию и как будто с презрением. Должно думать, ей не хотелось моей услужливости при Камиле. Признаюсь, взбешенный до крайности, в пылу гнева, я хотел пресечь Варинькины пути в Петровск, но чрез минуту это показалось мне столь гнусным бездельни­чеством, что я поклялся сам себе никогда ничего подо­бного не делать против добродетельнейшей из всех мне известных людей. Теперь, заглядывая в себя, я жалею, и очень жалею, что эта мысль могла очернить мой дух, столь несвойственный подлостям224. Сентябрь. 1-го. Вторник. Именины княжны Марфы Михайловны (сестра Ша­ховских. — СНГ.), о чем вовсе забыли бы, если б не вспомнила Варинька, которая сегодня отменно весела. За здоровье пили шипучкою, а Сонюшка, как и всегда, играла туш. Вот что странно: вчера Тюменцов прислал мне в гостинец салату, по теперешнему редкость; я хотел ееть его со сметаною, как ел всегда в Шлиссель­бурге и как очень любил; вдруг вспомнил, что Варинька рассказывала, как на гулянье у бригадного генерала за городом ей было противно даже смотреть на салат со сметаною, и я, к моему собственному удивлению, не мог есть не только салату со сметаной, ниже с хлебом сметаны. Послал за здешним маслом из кедровых оре­хов, которого досель вовсе не знал, и с оным съел две глубокие тарелки салату, целуя в мечте Варинькины ручки и ножки при сильнейшем трепетании сердца. Я не могу вспомнить об ней равнодушно. И теперь в сильном волнении. Ах! Если б мне было суждено слу­жить сей воплощенной добродетели! Прости, листок! 5го. Суббота. Именины княгини Елисаветы Сергеевны (мать Ша­ховских. — С.Ш.), княжны Елисаветы Михайловны (се­стра Шаховских. — С.Ш.), княгини Елисаветы Алек­сандровны (сестра Муханова, жена В.М. Шаховско­го. — С.Ш.) и, кажется, Лизы Голынской (родственница Муравьевых. — С.Ш.). Новый прокурор Минин, вчера из России приехав­ший, весьма кстати сего утра доставил детям платья, посланные в подарок Ланскою225. Ваня в первый раз надевал шаровары. За столом пенилось шампанское, и Варинька целовалась с Прасковьею Михайловною. Сей день принадлежит к числу приятнейших моей жизни. Варинька много-премного смотрела на меня, и точно так, как мне хочется. Да и говорила много наедине. Я отдал ей письмо Юшневской и тем заслужил благодар­ность. Ах! Боже, Боже, если б она всегда была так ласкова ко мне!.. Разговаривая о своих сестрах, с жаром и восхищением меж прочим сказала: «Я влюблена в них. Признаюсь, наше семейство мне кажется божест­венным». Сии слова сопровождались страстными поцелуя­ми Пати, вероятно, по неимению другого к приня­тию их. Казалось, что огнь ее прекраснейшей души сообщался мне: я дрожал, стоя пред нею с благого­вением. Мои чувства более боготворение, нежели любовь. 8-го. Вторник. Опять счастливейший день. Варинька крестила у Федора. Все семейство, поистине божественное, обедало у своего слуги, где и я был. Александр Николаевич предложил куму, П.Н. Иванову, сесть с княжною ввер­ху стола, прибавив, что во всех церковных обрядах женщины занимают место ниже мужчин, и потому княжна должна сидеть с левой руки; но умница села на свое обыкновенное место, как дома; а я, несколько смутившийся, вмиг посадил Патю близ нее. Сам же поместился, как всегда, наискось против. Едва поместился, как от неизъяснимого восхищения с трудом перевел дыхание, приметив, что и она, подобно мне, смотрит на бутылки. Тотчас после супу подставила мне свой стакан. Я и теперь — ах! Боже, что за сладо­стные ощущения И слезы в глазах, слезы благодарно­сти. Оставлю перо на минуту. За столом она почла угаром дух кушанья из русской печи и сказала, что у ней от малейшего подобного духу болит голова и что поэтому-то она зимою страждет чаще, нежели летом. Я, отменно крепкий здоровьем, так же слаб головою. Вот еще другая черта нашего сходства: она, вовсе не слишком разборчивая в пище, не терпит худого масла. Возвратясь домой, Варинька говорила со мною нае­дине ровно полтора часа, которые вне разряда моих блаженств. На вопрос: может ли случиться, что она выйдет за Муханова, она отвечала: «Если это будет полезно ему, а я не буду занята другим, не буду иметь случая составить счастие другого, то почему не пожер­твовать собою» — «Ваша матушка может позволить подобный брак, следуя вашим желаниям; но, верно, ей будет ужасно больно, так же как и вашим сестрицам, псем родным, всем знакомым». — «Вы думаете за меня К чему вы это говорите Откуда взяли, что я хочу выйти :ia него Еще раз повторяю, что, если не будет случая составить счастие другого...» и т.п. «Но, может быть, и при возможности составить счастие другого предпоч­тете его» — «Неужели вы думаете, что я обману..» Надобно бы много кое-чего записать, но сон томит. Сегодня я совершенно счастлив. Незабудки заверну в платок и положу с собою спать; а ты, портфель любез­ный, прости! 12-го. Суббота. Рождение предоброго Александра Николаевича. У него обедают генерал-губернатор с дочерью, и потому на сей раз суббота стала черным днем. Я велел себе к обеду приготовить любимое кушанье, телячьи ножки; но предвиденное оправдалось, совершенно ничего не ел, лишь молока напился. Я очень разумею глупость своей тоски, а развесе­литься никак не могу. Вотще вспоминаю вчерашнее блаженство: вчера я смотрел на нее, говорил с нею от 7 до 12 часов. Ах! Вчера был день прекрасный; четвер­ток также хорош. Возможно ли же, чтоб всегда была пред глазами Зная, что Александр Степанович (генерал-губерна­тор. — С.Ш.) зван на обед, я вздумал поздравить. При моем появлении в переднюю Варинька опрометью бро­силась из залы в гостиную и заперла за собою дверь, которую ту ж минуту опять отворила, узнав, что не Александр Николаевич пришел, а я. В гостиной я уви­дел Прасковью Михайловну, дрожащую от испуга: она готовила сюрприз мужу; Сонюшка, аккомпанируемая скрипкою, разыгрывала на форто-пианах какую-то пье­су Моцарта; оправившись, кликнули убежавшего скри­пача и снова принялись, а Варинька села в зале и пятницу сделала субботою. Когда же по возвращении Александра Николаевича из бани Прасковья Михайловна ушла в кабинет, то мы перешли в гостиную, где Патя так целовала свою Бабе, а Бабе Патю, что я, стоя как вкопанный, переходил от умиления к восхищению и обратно... В сие мгновение я в такой расхотке, что отдал бы власть над вселенной за ее черные глазки!.. Прости! 13-го. Воскресенье. Варинька сделала мне столь великое благодеяние, какого, кроме нее, никто из смертных не может сделать. О Боже! С каким восхищением поклонился бы я ей в ножки, если б это было возможно! Я задыхаюсь от множества надежд... При самом начале ужина Портнов, наливая себе квас, предложил ей; она подставила ста­кан, поблагодарила и — взглянула на меня; я, разу­меется, смутился как более нельзя; с каким же удо вольствием примечал я, что стакан, налитый не по-мо­ему вполовину, а почти полный, оставался неприкос­новенным во весь ужин; наконец Прасковья Михайлов­на выпила его в два приема, едва выпила, как мой бог Варинька ту же минуту попросила меня налить ей пить и тем обрадовала до удушия. Чувствуя свое лицо изме­нившимся и желая сокрыть от присутствующих ощу­щаемое, я украдкою взглянул на Прасковью Михайлов­ну — увидел, что она смотрит на меня с приятным изумлением и как будто спешит прочесть. Сие мгнове­ние есть одно из тех, которые вознаграждают целые годы страданий. При полноте жарких чувств хочется лечь в постель; там как-то лучше думается, а еще лучше сыплются поцелуи. Сию ночь, верно, расцелуется все — все, на­чиная с чела до пят. Ах! Как щеки горят! Лягу. Мне как будто 20 лет. Прости! 16 го. Среда. После неприкосновения к стакану, Портновым на­литому, я провел ночь до той степени приятно, до коей ночи шлиссельбургские были неприятны. Вообразите зерцало многих вод средь величайшей тиши и как лучи златозарного солнца играют в струях сапфирных: вот образ моего духа в ту ночь; вот так надежда блаженст­вовать в объятиях любви и дружбы златила все мысли, все мечты. Казалось, что ничто уже не возбудит сомне­ний. Вчера, во вторник, то есть в мой день, было рождение Николая Николаевича (отца)226, я это знал и готовился к источнику своих отрад, как вдруг Петр изумил изве­стием, что Сонюшка учиться не будет. После нескольких вопросов узнал я, что Татьяна Андреевна там, и из этого, так сказать, высидел премножество цыплят-уро­дов, которые мучили меня более суток. Представилось, будто Варинька не хочет, чтоб я на­ливал ей пить и прочее при Татьяне Андреевне, чрез которую мое счастие может соделаться известным в Петровске. Прости мне, друг милый, друг священный! Мои ошибки происходят, верно, не от недостатка вы­сокого мнения о тебе, а единственно от любви чрезмер­ной. Любовь — дитя. Давно ли, в воскресенье, я, оча­рованный твоею, божок, отважноетию, любовался, до какой степени истинная добродетель может пренебре­гать клевету, и думал ввек не сомневаться; а вчера опять струсил, да и так, что мог бы служить предметом комедии. Теперь мне и самому смешно227. С трудом, с нетерпением дождавшись вечера, пошел ужинать — нет, к чему так выражаться, об ужине не было и помысла: я пошел посмотреть, как взглянет на меня Варинька, и обрадовался — ах! — очень-очень обрадовался при первой встрече ее взоров. «Напрасно вы вчера не обедали у нас, — сказала она мне, — мальчик не понял приказания. Сонюшка ездила с Прасковьею Михайловною и потому не могла учиться, но это не значило, чтоб не приходить обедать». То же самое повторила и Прасковья Михайловна, без пользы, ибо я был уже так по-детски всем доволен, что, кажется, ничто в мире не могло бы умножить счастия. За ужином крылатое воображение опять носилось в приятнейшей будущности. Я впервой от роду согласился бы быть царем, чтоб поскорее безбоязненно сказать ей при всех: «Я вас люблю!» К чему марать бумагу К чему изъяснять то, что неизъяснимо Лучше лечь в постель и мечтать, цело­вать. Прости, портфель. Подарки милой ученицы завтра опишу. Прости! Прости! С радости, как и с печали, не спится. Расцеловав свои плечи вместо Варинькиных, опять взялся за лю­безные листки, чтоб сказать, как сей год мне счастлив. Более недели затруднялся я, чем подарить Сонюшку в день ее именин. Игрушки ей неприличны; все лавки обойдены для ящика красок, но нет не только хороших, ниже сносных. Сего утра, в ту самую минуту, как рассуждал, что завтра день Софии и что наконец не­пременно должно решиться на что-нибудь, вдруг явля ется предо мной, будто привидение, незнакомый, гово­рит, что он из Америки, из Ситхи, едет в Петербург, и вручает тюк посылок от Г.В. Мейера; развертываю и — редкости: неимоверно щегольское платье диких с Алеутских островов, сшитое из кишок нитками из жил, такой же работы сумка, веревка, удочка и много кос­тяных изделий: огниво, шашки, ложка, модель байдар­ки, цепь, заслуживающая особенного внимания, и про­чее, несколько камней. Все без остатку с живейшим удовольствием отдал я Сонюшке с тем, чтоб она завтра подарила своего батюшку. Рука худо пишет; хочется спать. Прости, листок! Октябрь. 4-го. Воскресенье. В каких ужасных несчастиях я был и сколько ударов судьбы перенес, а колени мои еще никогда не дрожали так, как сего вечера при входе в залу, где Портнов, облокотясь на стол, сидел близ Вариньки. Сонюшка сказывала английский урок, и Патя тут же стояла. Зная, что Прасковья Михайловна у Елисаветы Алек­сандровны, и не видя никого в кабинете, спросил, дома ли Александр Николаевич «На что вам его» — отве­чала Варинька с усмешкой при выразительнейшем взо­ре и тем пробудила рассудок. Я вспомнил, что она поневоле сидит в зале, ибо в ее комнате пол перестилают, а в гостиной красят; к тому же скоро пришедший Александр Николаевич с Ваней на руках увел к себе Портнова. Невдолге не стало их обоих: один ушел домой, другой за женою, нежно про­стившись с детьми, которые ужинали под председатель­ством Вариньки, меж тем как я говорил с нею безумолкно. При слове о рисунке Баснину я искренно сказал, что одно лишь желание угодить ей могло заставить приняться за трудную программу, и встретился со взо­ром, который теперь еще как-то горит в душе моей. Сего вечера она, больная, едва одетая, с подобран­ными волосами, была очень, очень мила, и мне очень, очень хотелось поцеловать что-нибудь — хоть платье!.. За баснинский рисунок я затеваю попросить у ней ручку, затеваю и в то же время сомневаюсь в успехе. 4 декабря надежнее; знаю, что это будет в пятницу. Под конец детского ужина я странным образом вздра­гивал от мысли, что скоро надо будет уйти. Она, как кажется, прочла сии ощущения, ибо, прощаясь, сказа­ла: «Мне очень жаль, Роман Михайлович, что так слу­чилось; вам, конечно, приятно было бы провесть у нас вечер...» Ужасно не хотелось выйти; мы были одни, смотреть на нее было так сладко, что я и сам удивляюсь. О, если б я мог видеть ее всякий день, подобно Портнову, которому, признаюсь, завидую. Прости, мой единственный друг, портфель. Прости! ,. .. ■ ■ 6-го. Вторник. Рад для нее, не рад для себя: ее комната готова, менее будет сидеть в гостиной. После многократно по­вторенной просьбы посмотреть святилище, наконец при­глашенный, с изумлением прислушивался к биению своего сердца. На первом шагу приметив, что нет Муханова портрета, в один миг преисполнился бессметием идей, надежд, заключений. О, если б ты, мой друг, мой бог Варинька, могла видеть мои чувства в сие мгнове­ние, то, верно, не повесила бы портрета, — ты, добрая, щадила бы человека, посвятившего все свое бытие тебе, единственно тебе. За обедом, приметно задумавшись, она слишком вы­дернула платок, засморканный табаком, который ста­ралась скрыть лишь от меня одного, ибо лишь на меня смотрела, ни на кого больше. Как я понимаю все по­добные мелочи и как высоко ценю их! Александр Николаевич становится весьма экономен: новую бекешь подложил ветхою стежкою из-под старой бекеши. Хороший ексельбант в 275 рублей выжег и продал за 105. Подробности сего последнего случая ясно доказывают, что он очень нуждается в деньгах. Мне это страшно больно, гораздо больнее всех собственных нужд. 8-го. Четверток. Сей день не благоприятствовал. Несмотря на ужас­нейшую бурю со снегом, я ходил к источнику отрад и не нашел их. Сонюшка больна, кажется, простудою с появлением какой-то сыпи. Прасковья Михайловна и Варинька сидят над нею в детской; Александр Нико­лаевич пробыл в правлении до двух часов. Я оставался один в гостиной. Хотел, желал уйти — ах! — очень желал, и никак не умел, не увидев Вариньки. Жестокая не показывалась до самого обеда. Пренебреженный, грустный, я взял книгу «Medecine domestique par Buchon, torn IV» 228, по оглавлению нашел статью о жен­ских болезнях и с особенным вниманием дважды про­читал о бесплодии, которое, по мнению автора, чаще встречается в высшем сословии, нежели меж людьми трудящимися, и которое он советует исправлять дви­жением на воздухе, холодными банями и пищею из овощей и молока. Не утверждая себя правым, признаюсь, что сегодня все мучило меня. Подставляя стакан, она всякий раз делала новую улыбку учтивости, приличной меж чу­жими и излишней, даже оскорбительной меж друзьями. Это походит на «вы» после «ты». Из-за стола прямо ушла в детскую; я смотрел ей вслед с таким стеснением духа, которое, не испытав, нельзя понять. Долго стоя как вкопанный, я наконец ничего не мыслил, ничего не чувствовал, будто умер. Владимир с подносом кофею привел меня в память и очень удивился толикому за­бвению... Грустно. Еще слово: не думайте вы, листки, поверенные моей души, что я сердит на своего божка; нет, нимало, мне лишь грустно. Может быть, облегчусь в постели. Про­стите! 10-го. Суббота. Мой милый, мой прекрасный друг, священная Ва­ринька, как жаль, что ты не знаешь ни меня, ни меры моей страсти; не зришь во мне чувств, тебя достойных. Тебе мечтается, будто бы я изменился последним пись­мом Юшневской. Возможно ли Впрочем, мне приятно твое, мой ангел, сомнение; оно, равно объяснению, доказывает, что ты неравнодушна ко мне. Сей день прекрасен тем более, что не ожидал ничего подобного. С самого утра я был очень грустен; можно сказать, что, еще не проснувшись, мучился мыслию не увидеть любезной по причине Сонюшкиной болезни; самое сновидение было таково. Душа, сильно объемлемая каким-либо предметом, занимается им и во сне. Мне снилось, будто я где-то в заключении порывался бежать посмотреть на Вариньку и никак не мог уйти. Вовсе иное случилось наяву. Послав спросить о здоровье Сонюшки, получил в ответ: «Слава Богу, легче». — «Конечно, слава Бо­гу», — сказал я своему мальчику и ну скорее одеваться. Прасковья Михайловна, говоря, что Сонюшка еще не совсем выздоровела и потому учиться не будет, при­бавила, что ей весьма приятно, что я, несмотря на то, обедал у них. Все занимались почтою до трех часов; я опять взял Бюшона, отыскал начало статьи о женских болезнях, многому удивлялся и многое затвердил к сбережению здоровья своей будущей жены. Чтение пре­рвалось просьбою Александра Николаевича надписать несколько кувертов. Вскоре затем явилась в кабинет и Варинька чудесно прелестною. При величайшем желании увидеть после долгого ожидания я, казалось, съел бы ее глазами. За обедом, налив ей пить с самыми приятнейшими229 ощу­щениями, я вдруг смутился. «Вы, пожалуйста, поста­райтесь быть у нас к 28-му», — сказала она Портнову, собирающемуся в Верхнеудинск, и тем напомнила мне прошлогодние именины Прасковьи Михайловны и ны­нешние, 22 августа... Сорвался лев с привязи роз, но чрез минуту, оглянувшись, смиренно возвратился в прекрасные узы любви. Казалось, никто ничего не при­метил. Тотчас после кофею милая Патя прибежала сказать, что Сонюшка просит меня к себе. «Она у княжны Варвары Михайловны, — подхватила Прасковья Ми­хайловна, — пожалуйте туда». Удивленный, обрадован­ный, вторично вошел я в тот приют счастия, в который заглянуть, верно, не упустил ни одного случая и где быть мне столь неизъяснимо приятно. Какой святыней мне кажется Варинькина постель, покрытая простым белым коленкоровым покрывалом! Это очень в тоне Весты. Ах! Как я дрожу при мысли, что сия божественная женщина достанется мужу, ее недостойному, или несчастному Муханову. Боже, Боже, вонми молениям... Я в пылу чувств увлекаюсь; оставлю перо для охлаждения. На благодарность за приглашение она дважды по­вторила: «Я никогда не воспрещала вам входу в мою комнату, но, конечно, случай не завсегда одинаково удобен». Сонюшка подала стул, на котором сидя, я был истинно в раю. Мы много кое о чем говорили: меж прочим заметив, что сегодня я смутен, хотела знать причину и уверяла, будто последнее письмо Юшневской подействовало. Отвечая пустяками, я внутренне жалел, что не можно рассказать ей, как не письмо, а ее незаб­венный разговор о самом письме произвел сильнейшее действие, но совершенно противуположное ее мнению; как с того времени мне думается, что она согласна быть моею; как трудно, как мучительно провесть день, не повидавшись с нею; как, почасту смотря на нее, молюся ей, молюся об ней. Сия беседа — не взирая на портрет Муханова, кото­рый, стоя на столе, мучил, как острое лезвие в груди, и, конечно, был причиною замеченного смущения, — сия беседа, хочу я сказать, принадлежит к счастливей­шим мгновениям моей жизни230. На вопрос: «Где счастие» — могу отвечать: «Я од­нажды видел счастие в Варинькиной спальне». Природа дала мне чувства пылкие, роскошные. Я всегда думал, что для моего счастия необходимы бога­тые утвари — картины, мраморы, и бронзы, и фарфоры; сегодня в Варинькиной спальной я в первый раз почув­ствовал, что, кроме сей божественной женщины, мне ничего не нужно. С какою бы радостию я отказался от всех прочих благ мира!.. Теперь воображение чрезвычайно распылено: мне думается, что если б в природе были духи и я был бы Манфред, то б немногого потребовал от своих невиди­мых служек. Я велел бы дать мне опочить на Варинь­киной постели только один час, в продолжение которого Варинька, сидя подле и целуя меня, произнесла бы обет быть моею с тем, чтоб я был ее достоин; потом духи должны бы примчать меня в Петербург — все прочее я, предприимчивый, готов взять на себя и — верно жил бы в объятиях и дружбы, и любви... Какие мечты! Не сплю, а брежу! Уже два часа полночи. Прости! Портрет опять наполнился и не дает расстаться с листком. Переделка комнаты доставляла удобнейший случай спрятать, ибо на его прежнем месте висит зер­кало из гостиной. Судьба удивительно располагает об­стоятельства: я очень редко бываю у Портнова, без дела решительно никогда; я был в то самое время, как он собирался оклеивать портрет Муханова (август, 18-го); чрез несколько дней (23-го) у Александра Николаевича, вошед в гостиную, увидел, как она показывала Камиле Дантю вновь оклеенный портрет своего любовника. Воз­можно ли не заключить, что она нарочно украсила оный к сему случаю, дабы счастливец узнал о том от невесты своего друга. Намеднись, говоря об этом со мною, она сказала: «Я никогда не думала переменять рамку: Портнов сам вызвался, зашел в мою комнату посмотреть Патю, тогда как у ней ножка болела». Из сих немногих слов видно, как она умна, как осторожно говорит и как угадывает меня. Спать пора, а нимало не хочется. Думаю помолиться Богу: вовсе не то на уме. Я вижу лик неотразимый; Она в уме, она в речах, Она в моленье на устах. 14-го. Среда. Давно замечено, что пред несчастием бывает счастие. В субботу я был у Вариньки в спальной; за то с тех пор не вижу ее четыре дни, четыре века. Нет возможности объяснить, как тоска, постепенно умножившись, стала нестерпимою. Сегодня страсть, как змея, обвившись вкруг сердца, гложет его. Я не мог обедать, а ужинать даже и подавать не велю; ночь, верно, не сомкнет веждей и уподобится худшим из ночей шлиссельбургских. Видеться с нею делается необходимою физическою потребностью жизни! Воскресенье все они ужинали у Александра Степа­новича, да и обедали не дома — у губернатора. В понедельник, ждав вечера, как постник ждет Пас­хи, я ужинал у Александра Николаевича; но Варинька и Прасковья Михайловна были у Елисаветы Алексан­дровны, снова заболевшей. Прасковья Михайловна при­езжала на полчаса домой, посмотреть, поцеловать детей и мужа; в сии полчаса Портнов, отъезжающий в Вер-хнеудинск, явился в сибирском дорожном одеянии, то есть зверем в парке, и, прощаясь, подходил к руке Прасковьи Михайловны, причем я, странно оцепене­лый, благодарил Бога, что Варинька в гостях, и обещал не роптать на сей вечер, но не сдержал слова, искренне данного в глубине души. Вчера, во вторник, при известии, что обедают у Александра Степановича, я вовсе одурел. Давно не слу­чалось три дня не видеть. Мысль сходить на паперть Тифинской церкви, чтоб издали посмотреть на своего божка, казалась смешною, глупою: я не хотел идти, но как-то против воли пошел, ждал, дождался и нимало не утешился. Сегодня я очень грустен, мрачен, совершенно ни к чему не способен. Не могши льститься надеждою уви­деть ее сего вечера, не мог обедать, ибо узнал, что опять будет у Елисаветы Александровны. Для рассеяния хотел выйти со двора, но не пошел. Прежде я находил удовольствие в обществе всех пригожих женщин; ныне они мне скучны, иные даже противны, особенно Н.М. Цейдлер, жена Терменя и ее сестра губернаторская Верушка; без сих двух последних я любил бы быть у Терменя; он преуслужливый и, что называется, un bon diable231. Теперь я знаюсь лишь с одним холостяком Жюлиани. Право, согласился бы ослепнуть, с тем чтоб мой бог Варинька была моею женою и чтоб я мог видеть ее одное, и больше ничего. Я взялся за журнал с надеждою развеселиться, но нет, не полегчает. Впрочем, тоска не от одного несвидания: я приметно все более и более грущу с того времени, как набрел на портрет Муханова у Портнова. Тщетно призы­ваю на помощь рассудок; ничто не облегчает. Злодей пред ней всегда на столе и с моею надписью Lheureux! Прости! 28го. Среда. Именины Прасковьи и моей милой Пати и день вашего рождения, любезные листки о Вариньке свя­щенной. Не помню, чтоб я был когда-нибудь так расположен к молитве, как сего утра, лежа в постели и впотьмах слушая глухой звон к заутрени. Длинная, многосмыс-ленная молитва заключалась почти в одном слове: «Бо­же!» — которое жарко повторял я, осыпая поцелуями своего другого бога — Вариньку. Тут многие захохочут, крича: безумец! Как жалки вы, коих любовь столь преисполнена материализма, столь не чиста, что должно стыдиться ее не только перед Богом, но даже пред себе подобными людьми. Долгая ночь, без сна проведенная, раздула огнь, возженный вчерашним днем — днем, который почти весь проведен в доме Александра Николаевича среди прелестнейших семейственных сцен: первым действием был детский стол, где Прасковья Михайловна, кормя и лаская Ваню, поминутно заглядывала в пук писем; слезы текли по лицу, улыбавшемуся к сыну. Варинька тут же сидела со своим участком листков и горестей. «Почта привезла весьма неприятные известия, — ска­зали они мне в один голос, — Клеопатра нездорова». Верно, никто не в состоянии вообразить, сколь много высказали мне сии немногие слова. В един миг вспомнилось все в три года слышанное о сей Клеопатре: об ангельском нраве, о телесных пре­лестях, о мучительной болезни, о ничего не щадивших заботах вылечить, о чрезвычайных издержках, на то употребленных, о нынешнем расстроенном состоянии лучшей матери и т.п. Последнее обстоятельство особен­но разрождало мысли с быстротою молний бессметием вдруг. (Я не могу ни объяснить, ни надивиться подо­бным мгновением в своей душе.) Читая все Варинькины думы...232 ОКУМЕНТЫ И ЛИТЕРАТУРА О РОМАНЕ МЕДОКСЕ Дело архива III отделения собственной Его Величества канцелярии по I экспедиции № 18 — о Романе Медоксе (за 1813—1859 годы). Дело № 178 по секретной части канцелярии дежурного генерала о содержащихся в Шлиссельбургской крепости (от 8 апреля 1826 года). Дело по секретной части канцелярии дежурного генерала № 60 об освобождении из крепости Р. Медокса и об определении его на службу рядовым (от 4 марта 1827 года). Бумаги в Музее Революции СССР, относящиеся к пребыванию А.Н. Муравьева в Сибири и к провокации Р. Медокса (1832—1838 годы). Дело о ящике с письмами государственных преступников, тайно отвезенном в Москву. Центральный архив Восточной Сибири, картон N» 5, опись № 103, от 20 июля 1832 года. Дело о недозволенной переписке государственных преступников и жен их. Архив бывшего департамента полиции (III отделения), № 61, часть 15 (1832—1834 годы). Дело о рисовальной бумаге, присланной от жены государственного преступника Юшневского к рядовому Медоксу. Центральный архив Во­сточной Сибири, картон № 6, опись № 123, от 10 мая 1833 года. Дело по отношению министра внутренних дел об отыскании рядового Р. Медокса. Центральный архив Восточной Сибири, картон № 8, опись № 161, от 29 мая 1834 года. Р. Медокс. Мое предприятие составить Кавказско-горское ополчение в 1812 году. — «Чтения Московского общества истории и древностей», 1859 год, книга I, отдел V, стр. 81—88; «Русская старина», 1879 год, № 12. Ольга Чаянова. Театр Маддокса в Москве. М., 1927 год. С.Я. Штрайх. Провокация среди декабристов. М., 1925 год. Э.И. Стогов. Роман Медокс. — «Русская старина», 1880 год, № 8. К. Медокс. P.M. Медокс (биографическая заметка). — «Русская ста­рина», 1880 год, № 9. К. Медокс. Происхождение русских дворян Медоксов. — «Русский архив», 1886 год, № 10. А. Зиссерман. Самозванец Медокс. — «Русская старина», 1882 год, №9. Ярославский старожил. Самозванец Медокс. — «Русский архив», 1886 год, № 6. Архив АЛ. Закревского. — «Сборник Русского исторического обще­ства», т. 73, стр. 383. Ириней, архиепископ Иркутский. — «Русская старина», 1882 год, № 10. Н.Ф. Дубровин. Отечественная война в письмах современников. СПб., 1882 год. Н.Ф. Дубровин. Письма главнейших деятелей в царствование импе­ратора Александра I. СПб., 1883 год. Н.Н.Муравьев-Карский. Записки. — «Русский архив», 1886 год, № 4. ИМ. Пущин. Записки о Пушкине и письма. Под ред. С.Я. Штрайха. М., 1927 год. С.Я. Штрайх. Кающийся декабрист (А.Н. Муравьев). — «Красная новь», 1925 год, № 10. АЛ. Сиверс. П.А. Муханов: «Памяти декабристов». Сб. I. Изд. Ака­демии наук. Л., 1926 год. Б.Л. Модзалевский. Декабристы на пути в Сибирь. Сб. «Декабристы». Изд. Общества политкаторжан. М., 1925 год. Алфавит декабристов. Под ред. и с примеч. Б.Л. Модзалевского и А.А. Сиверса. Л., 1925 год. H.В. Сушков. О Р. Медоксе — «Русский вестник», 1859 год, т. 22. 1 Его диковинные часы с массой двигающихся фигур были в 1872 году выставлены на Московской политехнической выставке. 2 Еще князь Потемкин старался, по титулу российских государей-«повелителей горских народов», достать лейб-кавказско-горскую сотню; ему не удалось, потому что все делалось через десятые руки. Недавно (писано в 30-х годах XIX века. — Прим. С.Я. Штрайха) эти попытки были возоб­новлены. Генерал от кавалерии Тормасов склонил Большую Кабарду послать в С.-Петербург депутатов, которые, быв там обласканы и одарены, обещали лейб-сотню; но их самих, возвратившихся в отчизну, осудили за то на изгнание по приговору аллиев, то есть божьих людей или правите­лей. В этот раз виноват г. Тормасов: ему надлежало происками назначить депутатов; он допустил ехать людям маловажным, коих обещание ничего не значило в невежественной аристократии. (Прим. Р. Медокса.) 3 Известно, как в греко-российской церкви произошел раскол от исправления церковных книг и как исступленники вящше расплодились от страху казни. Одни из них возжгли мятежи, другие, рассеявшись по всей России
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12