Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


С. Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века




страница1/12
Дата21.07.2017
Размер3.58 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
С.Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века.

(По изд. М.: Воениздат, 2000)

ПРЕДИСЛОВИЕ С.Я. ШТРАЙХА К ИЗДАНИЮ 1929 ГОДА
Свыше полувека судьба Романа Медокса представляла загадку для русских историков. При Александре Первом он был заточен в Шлиссельбургскую крепость и просидел там безвыходно четырнадцать лет как опасный государственный преступник. Известно было, что в 1812 году Медокс, вырядившись блестящим свитским офицером, вился с подложным царским повелением на Кавказ, собирал там среди горских народов ополчение для борьбы Наполеоном и получил по фальшивым ордерам крупные деньги из разных отделений государственного казначейства. Освобожденный Николаем Первым в 1828 году из крепости, он недолго пробыл на воле, вскоре был снова заточен в Шлиссельбургскую крепость и на этот раз просидел там целых двадцать два года.

В одном месте своего Дневника Медокс говорит, что он подобно гомерову Юпитеру хотел двумя шагами достигнуть края вселенной, но очутился на одной из самых низших ступеней человечества. Два раза Медокс пытался сделать карьеру крупными авантюрами, и оба раза сорвалось: юпитеровы шаги привели его в крепость на тридцать шесть лет. Только смерть Николая Павловича освободила Медокса из каменного мешка, но уже там он был тогда на краю могилы и через три года после выхода из крепости умер, оставив неразъясненной загадку своего вторичного заключения.

Уходя в могилу, старый авантюрист позаботился еще о том, чтобы имя его было окружено легендою. За полгода до смерти Медокс опубликовал в специальном историческом сборнике записку о своих кавказских похождениях, выставляя себя в этой записке плутарховым героем, последователем Минина и Пожарского и Орлеанской девы. Ни словом не обмолвился он здесь о том, что делал на свободе с 1827 по 1834 год и за что был посажен в крепость при Николае Первом.

Только двадцать лет спустя стали появляться в русских исторических журналах сведения о Медоксе, нисколько, однако, не способствовавшие разъяснению его судьбы после восстания декабристов в 1825 году и не дававшие даже намека на то, что судьба эта была тесно связана с историей декабристов после их ссылки в Сибирь. Мало того: один из родственников Медокса, исходя из своих фамильных интересов, всячески старался осложнить за­гадку и, пользуясь письмом самого авантюриста, пытался, по поводу рассказа об его сношениях в 30-х годах с жандармским ведомством, создать легенду о том, что вто­ричное заточение Медокса в крепость вызвано было бояз­нью правительства Николая Первого, что он сбежит в Европу и опубликует там какие-то важные разоблачения.

Так и вошел Роман Медокс в энциклопедические словари с ореолом неразгаданной тайны. Трудно было догадаться, что таинственная связь Медокса с III отде­лением в начале 30-х годов обусловливалась ловко за­думанной провокацией, которая одно время грозила ухудшить положение сосланных в Сибирь декабристов и причинила много неприятностей их семьям в России.

Ничего нового не дали для разъяснения загадки Медокса ставшие после революции 1917 года доступ­ными для исследователей дела декабристов и другие документы, сохранившиеся в разных правительствен­ных архивах. Только благодаря случайно попавшейся мне пачке бумаг я имел возможность раскрыть тайну второго, двадцатидвухлетнего заточения Медокса.

Хотя вся изложенная в этой книге история очень ярка и красочна, хотя она полна захватывающей интриги и драматизма, мне не пришлось прибегать к фантазии ни в один из моментов продолжительного и сложного труда. Достаточно было выбрать из многочисленных документов наиболее сочные эпизоды, достаточно было систематизи­ровать весь материал и извлечь из него самые интригу­ющие отрывки, чтобы получилась книга, которая чита­ется как злободневный кинематографический роман.

Сама собою, без специальных стараний автора этих строк, перед читателем вырисовывается картина нравов той среды, которая на развалинах тайных обществ правила Россией в первое десятилетие царствования Николая Павловича, и выясняется обстановка, которую создавала эта среда для побежденных ею заговорщиков, хотевших освободить народ от рабства политического и социального, проходит на экране цветистая фигура самозванца, задумавшего на фоне этой эпохи и обстановки вывести грандиозную провокацию.

Появившиеся в печати — отечественной и зарубеж­ной — многочисленные отзывы о моей работе отмечали чрезвычайную занимательность включенного в книгу материала, который в настоящем издании пополнен новыми письмами и записками Медокса, а также очень интересным в историко-литературном и бытовом отно­шении Дневником его.

Занимательность повести о похождениях Медокса объ­ясняется живым изложением ее: во всей книге рассказ ведется от имени самого героя. Теперь еще больше, чем в указанной выше работе, я ограничил свою роль группи­ровкой и систематизацией собственных писаний Медокса, обладавшего хорошим литературным слогом и большой начитанностью. К тому же писания Медокса исполнены того пафоса лжи, о котором говорит Гоголь в своем указа­нии актерам, как играть Хлестакова: «Он сам забывает, что лжет, и уже сам почти верит тому, что говорит».

Кроме своего историко-литературного и бытового значения в качестве документов для характеристики эпохи хлестаковщины собранный мною материал инте­ресен также для истории пребывания декабристов на каторге и для истории отношения правительства Нико­лая Первого к побежденным в 1825 году заговорщикам, даже тени которых боялся могущественный император. Из вновь публикуемых здесь документов особенно интересны списки книг, читавшихся декабристами в Петровском заводе.

Надо еще отметить значение собранных здесь доку­ментов для истории русского общественного движе­ния — ими выявляются источники русской политиче­ской провокации. Переписка Медокса с шефом жандар­мов А.Х. Бенкендорфом дает возможность видеть корни Азефовщины в медоксовой авантюре: уже в 30-х годах прошлого столетия царское правительство нащупывало почву для создания кадра агентов-провокаторов.

Вообще же все вновь включенные в настоящую работу материалы, с одной стороны, еще более рельефно, чем прежде, выявляют провокационный характер авантюры Медоксл среди декабристов, с другой стороны, отчетливо вскрывают готовность правительства Николая Первого поддержать этого авантюриста в целях окончательного ущемления побежденных заговорщиков.

Ввиду содержания этой книги нет надобности давать общую характеристику Медокса — она сама вырисовывается в его писаниях.

Но мне все-таки кажется интересным подчеркнуть здесь особенности в характере Медокса, роднящие его с гениальнейшим авантюристом всех времен — Казановой. Как и этот крупный международный шарлатан, Медокс был наделен от природы весьма щедро, и подобно Казанове он мог обращать свои дарования только на авантюры. И если бесконечно далеко Медоксу до бессмертия Казановы, то, может быть, только потому, что волею судеб ему приходилось действовать в XIX веке, который не был так благоприятен для грандиозных авантюр, как XVIII век, когда жил и действовал Казанова.

Подобно своему духовному предку, наш герой также происходил из театральной семьи, унаследовав от отца способность к перевоплощениям — моральным и физи­ческим. Подобно Казанове, Медокс в совершенстве знал главные европейские языки, был хорошо начитан, умел разбираться в серьезных научных вопросах; как этот прославленный обольститель, он был привлекателен для женщин, причем в отношении к ним у него преобладало начало эротическое, отличавшее также отношения Ка­зановы к женщинам.

Но главной страстью для Медокса — что особенно роднит его с Казановой — была безудержная страсть игрока, у которого всегда про запас имеется колода крап­леных карт. И подобно Казанове он стал авантюристом не из нужды, а по врожденному темпераменту, всю жизнь не умея, при всех своих блестящих данных, заняться чем-нибудь положительным, чем-нибудь серьезным, ибо, как говорил о себе сам Казанова, разумный образ жизни был противен натуре Медокса, ибо, как и для Казановы, для Медокса являлось отправлением организма — шар­латанить, ослеплять, одурачивать и водить за нос.

По условиям времени и обстановки Роман Медокс разменялся на мелочи, но размах и замыслы были у него большие, дающие ему право на включение в гале­рею крупных авантюристов.


ПОТОМОК ФИНИКИЙСКОГО ПЛЕМЕНИ

«Чрез сие объявляется, что славной Аглинской Эк­вилибрист Меккол Медокс 15 числа сего октября месяца на театре, что при деревянном зимнем доме, искусство свое показывать будет, к чему всех охотников почтен­нейше приглашает». Это объявление было напечатано в № 81 «Санкт-Петербургских Ведомостей» от 9 октября 1767 года. А через 120 лет внук Медокса, старавшийся доказать древнее и благородное происхождение своего рода, писал: «Фамилия Медокс, вероятно, происходит от древнефиникийских племен, живших в нынешнем Закавказье... Михаил Георгиевич Медокс родился в Англии 14 мая 1747 года. Будучи профессором матема­тики Оксфордского университета, в 1766 году прибыл в Россию и через посредство английского посланника милорда Макартнея был представлен графу Н.И. Пани­ну и определен преподавателем физики и математики к наследнику великому князю Павлу Петровичу, по окончании образования которого, около 1775 года, сде­лался учредителем и владельцем московских театров».

Несмотря на всю решительность заявления внука М.Г. Медокса о том, что последний был в 19 лет про­фессором знаменитого английского университета и на­столько признанным ученым, что Екатерина II вместо отказавшегося от ее предложения великого француз­ского математика Даламбера пригласила Медокса пре­подавателем к наследнику престола, — этому заявле­нию верить не приходится.

Правдоподобнее предположение о том, что М.Г. Ме­докс успешно продолжал в течение ряда лет в Петер­бурге, а затем и в Москве свою славную деятельность эквилибриста. Во всяком случае, в № 15 «Московских Ведомостей» от 19 февраля 1776 года появилось такое объявление: «Показывающий московской благоприятельствующей публике до сего времени любопытства достойные! механические и физические представления англичанин г. Маддокс; во-первых, за долг почитая принести спою всенижайшую благодарность всем удо­стоившим его своим смотрением представляемых им .чабан и с надлежащим почтением имеет донести, что оные по окончании сего месяца более показываемы не будут; а дабы не лишить удовольствия желающих в последний раз видеть, через сие с надлежащим почте­нием просит и приглашает».

Конечно, оба приведенные здесь объявления упраз­дняют легенду об оксфордской профессуре родоначаль­ника русских Медоксов, хотя, как допускает О.Э. Ча­янова в своем интересном и обстоятельном исследовании о деятельности М.Г. Медокса как учредителя и много­летнего директора московского Большого театра, это не исключает возможности того, чтобы он в качестве пре­восходного механика был приглашен ко двору показать Павлу Петровичу свое искусство и давал ему разъясне­ния по этой части.

Что касается «древнефиникийского, закавказского» происхождения Медокса, то старая Москва была на этот счет иного мнения, чем внук ее популярного антрепре­нера. Мемуаристы начала XIX века, люди, знавшие М.Г. Медокса лично или по рассказам отцов, — от Е.П. Яньковой (знаменитые «Рассказы бабушки», из­данные Д. Благово в 1885 г.) до Ф.Ф. Вигеля (его за­писки переизданы мною в 1928 году), — называют его английским жидом. И спустя много лет после прекра­щения антрепризы М.Г. Медокса, глава жандармского ведомства в циркуляре, разосланном по всей России, о поимке скрывшегося P.M. Медокса называет последне­го «сыном бывшего содержателя московского театра, английского жида».

Правда, Роман Медокс в своем письме к тому же шефу жандармов с предложением своих услуг в качестве разоблачителя нового, им самим выдуманного, заговора декабристов опровергает версию о своем еврейском про­исхождении и предлагает жандармам удостовериться в Москве, «сколь ложны справки циркуляра, будто по­койный отец - - английский жид; отец так прозван актерами, ибо достоинства всегда возбуждают зависть». Л спустя десять лет, в письме к брату из Шлиссельбур­ге кой крепости, он объясняет распространение Бенкен­дорфом ложных сведений о еврейском происхождении Медоксов боязнью шефа жандармов держать англича­нина в крепости.

Но если не выяснен вопрос о том, был ли М.Г. Медокс чистокровным англичанином или происходил от анг­лийских евреев, то вполне установлено, что от эквилиб­ристики он перешел к механическим и физическим представлениям, проявив в этой области большое ис­кусство 1, а своей последующей тридцатилетней антреп­ренерской деятельностью заслужил почетное имя в ис­тории русской культуры. Его театральное дело, по сло­вам исследователя, «воистину явилось тем горнилом, из которого родилось национальное русское театральное искусство».

Что касается его сыновей, которых у московского антрепренера было трое, то об одном из них — адъю­танте генерала Вельяминова — А.П. Ермолов писал в 1822 году А.А. Закревскому, что это — «величайшая дрянь». Несущественно, к какому из двух находивших­ся тогда в военной службе сыновей М.Г. Медокса отно­сится это определение знаменитого боевого генерала, но третий его сын, герой нашей повести, Роман Михайло­вич, гораздо больше привлекал внимание своих совре­менников и оставил по себе яркий след в истории русского быта первой половины XIX века.
МИНИН—ПОЖАРСКИЙ И ЖАННА д'АРК

Первое выступление Романа Медокса на обществен­ном поприще относится к 1812 году — к моменту на­ивысшего напряжения сил русского народа в борьбе с нашествием Наполеона. Невозможно установить с точ­ностью, сколько лет было P.M. Медоксу в то время: сам он несколько раз заявлял, что родился в 1795 году, племянник его утверждал, что дядя родился 18 июля 1789 года, но правдоподобнее всех других дата жандар­мов, считавших, что Роман Медокс родился в 1793 году. Получив хорошее и разностороннее образование в доме своего отца, P.M. Медокс вступил в военную службу и при своих недюжинных способностях мог сделать хо­рошую карьеру. Но, унаследовав отцовский размах и стремление ко всему внешнему и блестящему, его склон­ность к чудесным превращениям и переодеваниям, P.M. Медокс всю свою предприимчивость умел обра­щать только на авантюры уголовного характера.


КРАТКАЯ ЗАПИСКА МОЕГО ПРОЕКТА СОСТАВИТЬ

КАВКАЗСКО-ГОРСКОЕ ОПОЛЧЕНИЕ ПРОТИВ ФРАНЦУЗОВ



В 1812 ГОДУ

В те дни, как Россия, зрев пламенем объятую Москву, мечтала снова пасть рабою пред другим Батыем, я, семнадцати лет от роду, в пылу юности рвался на ее защиту, быв корнетом по кавалерии, и по ходатайству лейб-медика Виллие — при атамане донских казаков графе Платове. Не излишне сказать, что я, сын доброго англичанина, от детства питался ненавистию к Бона­парту, а от многого чтения, при романическом вообра­жении, дышал духом плутарховых героев. Когда же Москва, моя родина, обратилась в груды пепла и ее окрестности усеялись смердящими трупами людепй, то во мне родилось какое-то презрение и к жизни, и к смерти. В бранном жару, я ощутил в себе силы сделать б о л е е в о з м о ж н о г о в с т р о ю; объятый хаосом отважнейших предприятий, кои, смею сказать, ободрил сам монарх, вызывав подражателей Пожарскому, Палицыну и Минину, я, без малейшей мысли самохранения, вздумал составить конное и пешее ополчение: конное из казаков кубанских, моздоцких, волжских, гребенских и терецких. А так как они, обще с регулярными поисками, защищают Кавказскую линию, то, дабы их уменьшение не ободрило хищных горцев к вящшим набегам, я предполагал набрать Его Величеству л е й б-к а в к а з с к о-г о р с к у ю с о т н ю из заграничных владетельных князей, которые, отправленные вместе с помянутыми казаками о главную армию, служили бы заложниками к обузданию их родственников2 . Потом я хотел ехать в Стародубовские старообрядческие слободы (Черниговской губернии), вы­звать там охотников для пехоты и, с ними присоединясь к коннице, идти на поле брани3 .

Вот в таком-то смысле я написал себе инструкцию, будто бы данную мне по высочайшему повелению правив­шим должностию военного министра князем Горчаковым, с предоставлением власти действовать по совету командующего на Кавказской линии, не спрашивая раз­решения по дальности расстояния.

По прибытии в Георгиевск я переменил эти предна­чертания. Начав с лейб-сотни, я спешно склонил в службу его величества многих весьма знатных особ, а именно: султана Арслан-Гирея (родного племянника последнего крымского хана Шагин-Гирея, потомка Чингисхана), князя Расламбека, князя Албуриаджио, князя Бекича и прочих, с их узденями, то есть дворянами4 .

Вслед за ними горцы съезжались ко мне толпами, явили возможность составить целое кавказско-гор­ское ополчение, что я и предпринял немедленно. Для совещания я пригласил к командующему на Кавказской линии генерал-лейтенанту Портнягину тамошнего гражданского губернатора Брискорна и губернского про­курора Озерского: они все трое подписали «Запись совета о составлении кавказско-горского ополчения».

Здесь за краткостию нельзя да и не нужно распрост­раняться о всех средствах достижения сей цели; один случай достаточно покажет путь действия, неоскорби­тельного величию Российской империи. Лазутчики, мною в горы посланные для расхваливания богатых добыч в войне с французами, хотя и произвели возбуждение, но желанных последствий не оказывалось по причине рас­сеянности аулов (деревень; там нет ни одного города, нет прочных сообщений).

Приметив это и узнав, что закубанцы очень нужда­ются солью, я от своего имени послал к их князю Айтек-Мисоусту двести пудов оной для раздачи неимущим. Народ, в свирепую зиму бедствовавший, собравшись за солью и подстрекнутый задаренными, вдруг взволновался идти служить России, так что князь Айтек-Мисоуст был принужден сам выехать и обещаться договариваться о том со мною, что он и сделал. Мы виделись на границе, в Усть-Лабе. Он имеет пятнадцать тысяч конницы и дать две тысячи вершников; но я был задержан до окончания переговоров. Во всех же городах можно было наврать от пятнадцати до двадцати тысяч человек.

Всем известно, сколь чудесно храбры обитатели подошв хребта Кавказского и сколь в войне полезны их легкие стаи всадников; но не бывший в том краю не может вообразить того зрелища, какое представляли мною собранные витязи в их блестящих кольчугах и полном азиатском вооружении.

Надобно сказать, что это ополчение было предприня­то а декабре 1812 года, когда вспять гонимые французы уже с проходили границы России, и что я весьма разумел негодность оного в бытность неприятеля внутри России; ибо в подобных случаях чужие вспомогательные войска не помогают, а грабят и по возможности завоевывают. Сей урок твердят летописи почти всех государств, да и в своих мы читаем, что шведы, Шуйским на помощь против поляков безрассудно призванные, разорили Новгородскую область и потом на Столбовском миру принудили к уступке земель.

Да позволится на мгновение отступить, чтоб вспом­нить великое деяние Минина, и рассмотреть, можно ли и полезно ли бы сделать точно то же через два столетия? Выслужив урочные годы простым рядовым, Кузьма Минин возвратился на свою родину, в Нижний Новгород, и взялся за отцов промысел, торговать мясом. Когда же Россия, внутрь и вне терзаемая, молила о помощи, то он бросил топор, но не пошел в стан князя Трубецкого, предводительствовавшего московскими силами, где его гений был бы ничтожен, как капля в океане.

«Великие люди выходят готовыми из рук природы», Сказал Фонтенель в похвальном слове Петру Великому; то же самое можно сказать и о Минине, впрочем, не равняя воина с просветителем народов. Он на площади принес в жертву отечеству коробку жениных нарядов; но его примеру явились груды богатств, которые он забрал к себе, и чрез то сделался, так сказать, государственным казначеем.

Имея ум и деньги, можно успеть во многом. Он неко­торых склонил, других принудил уполномочить его подпискою в распоряжении их имуществом и даже в праве, при крайности отечества, продавать их самих с детьми в рабство. Потом его старанием составилось ополчение, которое он вручил своему прежнему военачальнику князю Пожарскому и которое на пути в Ярославль, а оттоле к Москве, спешно умножившись, стало многочисленною ратию и спасло Россию, бывшую на краю падения.

Легко видеть, что если б я хотел сделать точно то, что Минин, то был бы столь же смешон, как если б, с желанием нравиться Пленире, явился на бульвар, убрав­шись во французскую пару и большой, по плечам кудри развевающий парик, ибо в подобном наряде Людовик XIV был счастливейшим Адонисом. Годное в одном случае негодно в другом. В старину наши крестьяне могли бить­ся с поляками врукопашную; против же нынешних регу­лярных войск с конною артиллериею им нет возможно­сти действовать. Тут была бы брань почти столь же неравная, как нагих мексиканцев с Кортесом. Надобно и то рассудить, что нынешнее местное начальство не допустит частного человека даже и приступить к со­ставлению войск. Если б знаменитый Минин, воскресши во время нашествия французов, снова одушевил завалить площадь пожертвованиями, то, разумеется, градоначаль­ство приставило бы к оным свою стражу. Что же сделал бы он без денег? А если б сей герой российской летописи взял что-нибудь в свое распоряжение, то увы! не степень думного дворянина, не бессмертие и не памят­ник, десницею Александра сооруженный, а позорная казнь торговая была бы мздовоздаянием любви его к отечеству.

С помощью собственных денег 3000 рублей я богато оделся офицером Конной гвардии, назвался пору­чиком, флигель-адъютантом, и с ложным предписанием о содействии поехал на Кавказскую линию. По получении там на расходы 10 000 рублей ассигнациями я на другой же день, с донесением о том и описанием проекта, послал Казанского пехотного полка прапорщика Зверева курье­ром к находившемуся при государе министру полиции Балашову для донесения его величеству.

Помянутые 10 000 рублей розданы большею частию в присутствии командующего на Кавказской линии из­вестным людям и под расписки, находящиеся в моем журнале. Так, дано князю Бекичу 4000 рублей, султану Менгли-Гирею 1000 рублей, князю Албуриаджио 1000 рублей, курьеру 500 рублей, за соль 300 рублей. Были расходы и другого рода, в коих нет расписок, на­пример: осьмилетней дочери султана Менгли-Гирея по­дарена турецкая шаль в 600 рублей; свидание с князем Айтек-Мисоустом стоило более 1000 рублей; но все это известно по следствию, которое производил сам с.-петер­бургский главнокомандующий граф Вязъмитинов.

Конечно, невзирая ни на что, погиб бы я безвозвратно, если б император Александр Павлович, среди самого раз­гару величайшей войны, не имел присутствия духа за­няться жребием ничтожного юноши, а предал бы суду законному. Судьи, смотря в книги законов, не загляды­вают ни в сердце виновного, ни в источник преступления. Судьи не судят, а лишь, подобно эху, повторяют слова законодателей, предоставивших дела необыкновенные благорассмотрению самих венценосцев. Посему-то даже и в Англии, где среди царских утварей председает едина тень монарха, королю дано право прощать законами осужденных.

«Добродетели, говорит Декарт, не всегда про­истекают от познания блага, например: простота рож­дает милость, страх набожность, отчаяние храб­рость». Так точно и преступления не всегда проистека­ют от зла и порока.

Без сомнения, странно, что юноше вздумалось соста­вить войско. Но тут надобно вспомнить, как деревенская девушка Жанна д'Арк, назвавшись посланною от Бога, предводительствовала в битвах и освободила Орлеан от осады и как в награду ее сожгли живую, а потом чтили наравне со святыми.

Роман Медокс.
Так рисовал Роман Медокс свои кавказские похожде­ния значительно позднее — в записке, представленной Николаю I приблизительно в 1830—1831 году, когда он осуществлял свою авантюру с новым заговором декабри­стов, и направленной к оправданию этой провокационной затеи («имея ум и деньги, можно успеть во многом»). Не так изображает его подвиги 1812 года материал, сохра­нившийся в различных архивных делах.

Когда Медокс, назвавшись флигель-адъютантом Соковниным, явился в центр тогдашнего управления Кав­казом — город Георгиевск — в качестве адъютанта все­сильного министра полиции генерала А.Д. Балашева, то убеленные сединами и украшенные орденами мест­ные представители высшей власти приняли этого мо­лодого человека с подобающими его служебному поло­жению почестями. Губернатор барон Врангель вопреки прямому требованию закона предписывал казенной па­лате выдать Соковкину 10 000 рублей, командующий войсками генерал С.А. Портнягин, имевший большие боевые заслуги, соревновался с губернатором в старании облегчить блестящему столичному офицеру выполнение

его задачи.

Все вообще местные начальники наперерыв чество­вали юного, но облеченного царским доверием гостя обедами и увеселительными прогулками, устраивали в честь него праздники, и все спешили уведомить высшую власть о своем усердии, стремились лично оповестить министров о том, как они, несмотря на помехи со стороны других местных начальников, содействуют Соковнину в выполнении возложенного на него патрио­тического поручения.

Барон Врангель сообщал 19 декабря 1812 года гене­рал-адъютанту Балашеву, что «наставления о завязании сношений с горскими народами, преподанные ему через адъютанта Соковнина, он постарается выполнить». Ми­нистру финансов Д.А. Гурьеву Врангель рапортовал, что вот-де адъютант министра полиции Соковнин тре­бует денег, а казенная палата не дает, считая полномо­чия приезжего офицера недостаточными. Но так как губернатор имеет переданное ему тем же Соковниным предписание генерала Балашева оказывать Соковнину содействие, то он словесно велел выдать деньги. Палата снова отказалась, заявив, что сомневается в подписи министра финансов. А он, губернатор, не сомневается и дал палате письменное предложение отпустить Соков­нину деньги, чтобы «не задерживать успеха дела».

Генерал Портнягин старался превзойти барона Вран­геля усердием, ведь дело, ради которого приехал Со­ковнин, — военное, как же ему отставать от граждан­ских властей в помощи Соковнину. Генерал разослал воззвания на местных наречиях к горским князькам, сам вызвался сопровождать Соковнина в объезде Кав­казской линии, показывал ему все крепости, устраивал смотры.

В рапорте военному министру от 31 декабря 1812 года генерал Портнягин сообщал, что, хотя и не имеет прямого предписания ни от своего начальства, ни от министра полиции, но так как «Соковнин сообщил ему откровенно», что командирован по высочайшему пове­лению, то он и старался помочь молодому человеку, «горя ревностным усердием содействовать во всем том, что относится к пользе и славе государя и отечества». При этом Портнягин отмечал успешность действий Соковнина и писал, что «если этот молодой офицер будет так же и впредь действовать, то успех несомнителен». Казенная палата продолжала сомневаться и составила подробный доклад министру финансов о выдаче Соковнину 10 000 рублей, представив этот доклад на под­пись губернатору. Барон Врангель подписал доклад и показал его Соковнину как знак доверия к нему. Но адъютант министра полиции не верил губернатору и немедленно принял свои меры. Он предъявил местному почтмейстеру предписание центральной власти о том, чтобы Соковнину выдавалась для ознакомления вея официальная переписка губернатора, как идущая от него в столицу, так и поступающая из министерств к нему. А так как Соковнин сфабриковал это предписание в качестве «секретного», подлежащего ведению одного лишь почтмейстера, то последний и не задумался о совершенной несуразности такого распоряжения. Убе­дившись, что губернатор не обманывает его, Соковнин поспешил обезвредить неприятные для него рапорты не в меру усердствующих Портнягина и Врангеля, а в особенности доклад казенной палаты. Он заявил гене­ралу Портнягину, что правительство не доверяет барону Врангелю и что он должен отправить секретный доклад министру полиции о действиях местной губернской власти.

Старый боевой генерал, ни минуты не сомневаясь, дал в распоряжение ловкого самозванца специального офицера для его собственных особых поручений. С этим офицером, минуя всякий надзор почтовых и других властей, Соковнин послал рапорты о своих действиях министру финансов и министру полиции. Генералу Балашеву Соковнин послал рапорт в качестве его адъютанта о своих действиях по вербовке войск среди горских народов и этот рапорт показал Портнягину.

В таком виде он и отправил этот рапорт в Петербург, приложив к нему без ведома Портнягина особое письмо министру полиции, где заявлял: «Если Монтескье мудр, говоря, что много таких случаев, в которых преступления делаются добродетелью, то я, конечно, не преступник; если Петр Великий был великим, простив Долгорукова, разорвавшего его высочайший указ, то и ныне царствующий монарх, будучи великим, простит меня, нарушившего законы для пользы отечества. Буде же я ошибаюсь, то не раскаиваясь умру, желав спос­пешествовать благу человечества».

Далее Соковнин говорит в письме к Балашеву о Дон Кихоте, о ветряных мельницах, рассказывает, как он сам написал от имени министра финансов отношение в казенную палату о выдаче ему денег, просит Балашева подтвердить от имени государя все его действия и вы­сказывает уверенность, что Балашев поспешит сделать это. Зная, что министру уже известны его проделки, Соковнин пишет Балашеву: «Может быть, нарочный от вашего высокопревосходительства летит уже арестовать меня как преступника. Без страха ожидаю его и без малейшего раскаяния умру, споспешествуя благу оте­чества и его монарха».

С тем же офицером Соковнин послал секретное письмо министру финансов Гурьеву, которому сообщал, что взял по подложному от его имени ордеру в кавказской казенной палате деньги для «великой важности государственного дела»; при этом он предлагал министру финансов ничего не предпринимать без предварительного сношения с ми­нистром полиции Балашевым, «который все знает». В конце письма Соковнин добавляет, что ему еще понадо­бятся деньги для того же государственного дела.

Возможно, что денежные операции Соковнина ус­пешно продолжались бы еще довольно долго, возможно, что он получил бы еще раз 10 000 рублей на свое кавказское ополчение: его наглость производила оше­ломляющее впечатление, а большой размах аферы гип­нотизировал всех крупных местных чиновников, но он поскользнулся на мелких жульнических проделках. Еще до получения доклада о выдаче Соковнину на Кавказе 10 000 рублей в Министерстве финансов пол­учены были сообщения о том, что из казенных палат Тамбовской, Воронежской и Ярославской проезжавший на Кавказ адъютант министра полиции взял по несколь­ку сот рублей, представив бумаги о командировке по важным государственным делам и предписание мини­стра финансов об оказании ему содействия.

Это были удачные репетиции обширной кавказской инсценировки, окрылившие Соковнина, но и ускорив­шие его провал. В министерстве всполошились, забили тревогу, дело перешло к главнокомандующему в столице генералу С.К. Вязьмитинову, который предписал кавказскому губернатору задержать Соковнина. Ловкий самозванец сумел отдалить арест, умудрившись замешать в свою историю еще известного московского глав­нокомандующего Ф.В. Ростопчина и даже Комитет ми­нистров, но все-таки 6 февраля 1813 года Соковнин был арестован в Георгиевске и 14 февраля отправлен в Петербург в сопровождении специально присланного от Комитета министров чиновника.

При аресте самозванец сознался, что фамилия Соковнин — вымышленная, и назвался Всеволожским. Под этим именем он был доставлен в Петербург 28 мирта. На допросе самозванец снова переменил фамилию и назвался князем Голицыным. Вся история была изложена в докладе Вязьмитинова царю, причем самозванцу была дана такая характеристика: «Получа от природы изящные способности, образовал он их хоро­шим воспитанием, которое доказывается на первый чай знанием иностранных языков: французского, немецкого и английского, сведениями в литературе и в истории, искусством в рисовании, ловкостью в обра­щении и другими преимуществами, свойственными че­ску благовоспитанному, а особливо основательным знанием отечественного языка и большими навыками изъясняться на оном легко и правильно». Со слов самозванца аферы его объяснялись тем, что «из честолюбия сделался он мечтателем».

Еще более красочно изображена вся эта история в докладе, сохранившемся в военно-ученом архиве Глав­ного штаба. Здесь имеются любопытные подробности, характеризующие административный быт эпохи.

«Среди смутных в 1812 году для России обстоятельств явился в город Георгиевск один молодой человек под именем Соковнина, якобы лейб-гвардии Конного полка поручик и адъютант министра полиции; он предъявил надлежащие документы, как бы от правительства ему данные на имя гражданского губернатора и в казенную палату. В тех бумагах он показывался нарочито посланным по высочайшей его императорского величества воле для набора войск из черкес и разных племен кавказского народа. Для обмундирования же сего войска и отправления куда следует якобы поручено было сему Соковнину требовать деньги из казенной палаты.

Бывший тогда на Кавказе гражданским губернатором Яков Максимович Брискорн находился в жестокой бо­лезни, от которой чрез несколько дней и умер, а губер­ния лишилась в нем добродетельного и опытного чи­новника. Посему дело о сформировании черкесского войска поступило к вице-губернатору Врангелю, кото­рый, желая оказать в исполнении столь важного пред­приятия деятельнейшее содействие, приказал, вопреки мнению советника казенной палаты Хандакова, без за­медления выдать десять тысяч рублей Соковнину, как доверенной от министра особе.

Ген. Портнягин, соревнуя в сем государственном де­ле, зависящем более от военной части, не желал явить усердия менее вице-губернатора: он тотчас склонил кня­зя Бековича-Черкасского уговорить кабардинцев к из­бранию и вооружению из собственного круга сколь можно более князей и узденей, обещав дать для пред­варительных издержек некоторую сумму денег. Князь Бекович приступил к сему со всем усердием и в ожи­дании награждения употребил не мало собственных денег для приготовления себя и товарищей к службе. От Соковнина деньги были раздаваемы черкесам в Моздоке при комендантах и за их свидетельством. Каж­дый кабардинец получал не более 500 рублей. Замеча­тельно, что Соковнин почти все десять тысяч рублей роздал черкесам, не употребив ничего в свою пользу. Одно только открытие его ложного предприятия унич­тожило успех.

Генерал-майор Портнягин поручил также султану Менгли-Гирею сделать подобный набор относительно закубанских народов. Озабоченный как нельзя более, он повез мнимого адъютанта министра полиции по крепостям Кубанской линии, в Четь-Лабе обязал темиргойского владельца Мируста Айтекова постараться о наборе войска из закубанцев, который обещал это и обнадежил. После этого генерал возвратился в Георгиевск в ожидании событий, долженствовавших увенчать успехом ревностно предпринятые им меры.

Между тем каждый из двух начальников военной и гражданской части наперерыв заботились угощать, за­бавлять и лелеять сего мнимого чиновника: одни праз­дники сменялись другими увеселениями, и все, будучи в надежде на успех от набора черкесского войска и занимаясь единственно сим предметом, казалось, забы­ли тягостное положение отечества, уже страдавшего от вторжения неприятеля. Может быть, все они желали со всею искренностью способствовать намерению пра­вительства об усиления войска набором черкесских наездников; может быть, действительно никакая легкая кавалерия неприятельская не устояла бы против их стремления и удара, но жаль, что все это было не иное что, как игра воображения предприимчивого юноши.

Еще до отъезда Портнягина с Соковниным по крепо­стям на Кавказскую линию советник Хандаков, желая оправдаться против вице-губернатора в том, что он не соглашался на выдачу казенных денег мнимому адъю­танту министра полиции, и не доверяя, чтобы столь важное дело формирования войска из черкес могло быть поручено юному офицеру, требовал официально обстоя­тельства сего дела с его мнением представить министру финансов. Таким образом, донесение, подписанное всеми советниками и самим вице-губернатором, было послано с эстафетою в Петербург. Мнимый Соковнин, узнав о том и усматривая невыгодные для себя последствия, поспе­шил выпросить у генерала Портнягина расторопного пор­тупей-прапорщика для отправления с чрезвычайными донесениями министру полиции. Его желание исполнили без замедления: Казанского пехотного полка портупей-прапорщику Звереву предписано было отправиться в действующую армию, которая уже преследовала расстроен­ного и бежавшего неприятеля.

Неизвестно, что заключалось в бумагах Соковнина, но кажется, что, признаваясь во всем откровенно он старался оправдать свои поступки рвением к пользе отечества, дабы через то избегнуть или смягчить заслу­женное наказание. Невзирая на сомнительное свое по­ложение, Соковнин не терял присутствия духа, он даже уверял генерала Портнягина, что в вознаграждение сильных его стараний к сформированию черкесского войска выпрашивает ему столовые деньги, как необходимые офицеру в звании командира Кавказской линии При этом объявил за тайну, что он усматривает из вновь получаемых бумаг недоверчивость министра полиции к поступкам вице-губернатора, а потому требовал, чтобы все бумаги на имя господина Врангеля, приходящие с эстафетою, перехватывали и передавали ему, Соковнину. Таким средством он думал предупредить угрожавшее себе несчастие и выиграть время для получения ответа, ожидаемого от министра полиции, на милость которого он довольно надеялся. Но последствия разрушили сию окончательную хитрость. По прошествии некоторого времени с полученного почтою сия комедия получила развязку. Главнокомандовавший в Петербурге генерал Вязьмитинов, узнав из донесения министра финансов о явившемся на Кавказской линии нового рода само­званце, предписал его немедленно задержать и отпра­вить под строгим караулом в столицу».

Убытки казны по этому делу были переложены на доверчивых кавказских администраторов, которые пол­учили официальные выговоры и замечания и, подобно героям «Ревизора» через двадцать лет, старались один на другого свалить вину в признании самозванца. Кавказ­ские похождения Медокса долго еще были памятны начальствующим лицам тех местностей, где он действовал в 1812 году. Н.Н. Муравьев-Карский рассказывает в сво­их Записках, что когда он молодым офицером был в 1816 году с важным поручением по военному делу на Кавказе, то один из местных начальников, гвардейский полковник Д.Н. Крылов, заподозрил в нем самозванца и «стал на­поминать приключения Соковнина, который строил чу­деса на линии с поддельным открытым листом».

Еще один бытовой штрих, и над кавказской эпопеей нашего героя можно будет опустить занавес. В обшир­ной записке известного начальника тайной полиции Я. де Санглена, отправленной в феврале 1813 года для осведомления находившегося на театре военных дейст­вий Александра I о «с.-петербургских слухах, известиях и анекдотах », рассказывается история Соковнина. Здесь по поводу получения им в Воронеже 275 рублей гово­рится, что деньги были выданы «из уважения к особе министра полиции» А.Д. Балашева. Если сопоставить это выражение со словами доклада Главного штаба о том, что Соковнин «довольно надеялся на милость ми­нистра полиции», и если иметь в виду, что впоследствии А.Д. Балашев был замешан в грязной истории с попыт­кой присвоения наследства богатейших купцов Баташевых, причем аристократический царский генерал-адъютант не гнушался доказывать свое родство с куп­цами, ссылаясь на ошибку в начертании одной из этих фамилий, то получится довольно любопытная подроб­ность для характеристики приближенных императора.

Александр I приказал заключить самозванца в кре­пость навсегда «для воздержания от подобных поступков ». Соковнина—Всеволожского—Голицына посадили в Петропавловскую крепость и продолжали выяснять его личность. Оказалось, как отмечено в одном из поз­днейших докладов III отделения, что это — «Роман Медокс — сын бывшего содержателя московского теат­ра, английского жида Медокса, который за распутство его у себя не держал (М.Г. Медокс умер в 1822 году), был писарем при полиции, унтер-офицером в армейском полку, потом был в ополчении (1812 год) и у начальника похитил две тысячи рублей». Это были деньги для прокормления ополчения, и они дали Медоксу возмож­ность сшить мундир лейб-гвардейского офицера и пое­хать на Кавказ для совершения своих подвигов во славу царя и в память о Минине—Пожарском, подкрепленном Орлеанской девой.

Любопытные подробности об этой истории находим также в переписке главнокомандующего в Петербурге С.К. Вязьмитинова с главнокомандующим в Москве Ф.В. Ростопчиным. Петербургский воевода, не сообщая московскому подробностей о кавказских похождения Соковнина, просил Ростопчина собрать для него сведе­ния о сыне англичанина Медокса. «Он должен быть лично известен обер-полицеймейстеру как по отце, так и сам по себе, будучи не последним из числа всегдашних посетителей московских бульваров и притом хорошим каламбуристом ».

Ростопчин собрал сведения, между прочим, у надвор­ного советника Яковлева, в доме которого Медокс снимал квартиру в 1812 году, и сообщил Вязьмитинову, что Роман Медокс, изгнанный отцом из дому за распутство, был писарем при полиции, но и оттуда изгнан. Затем он определился унтер-офицером в какой-то армейский полк, бывший во время последней войны со Швецией в походе в Финляндии, и оттуда, по-видимому, «утек».

В июне 1812 года, при наборе ополчения, Медокс пристал к полку, формировавшемуся в Дмитрове князем Одоевским, которого вскоре сменил князь Касаткин-Ро­стовский. Когда полк перешел в Тарутино, Медокс ук­рал у Касаткина деньги и скрылся. Позднее, во время своей авантюры с новым заговором декабристов, Медокс пытался отомстить Касаткину-Ростовскому за сообще­ние об этой краже и назвал его одним из главарей тайного общества. Касаткину пришлось перенести мно­го неприятностей в связи с этим доносом.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

  • ПОТОМОК ФИНИКИЙСКОГО ПЛЕМЕНИ
  • МИНИН—ПОЖАРСКИЙ И ЖАННА дАРК