Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


С. С. Ольденбург Царствование Императора Николая II




страница8/25
Дата29.05.2018
Размер5.02 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   25
ГЛАВА ПЯТАЯ. «Будущее России — в Азии». — Идеи кн. Э. Э. Ухтомского — «Желтая опасность». — Резолюция Государя от 2 апреля 1895 г. — Договоры 1896 г. с Китаем (о железной дороге) и с Японией (о Корее). Притязания Германии на Кяо-Чао; занятие этой бухты. — Размолвка Государя с Вильгельмом II. — Занятие Порт-Артура. — Договор об аренде Ляодунского полуострова. — Россия и англобурская война. Беседа Государя с князем Бюловым в ноябре 1899 г. Boсстаниe «боксеров». — Отправка международного отряда в Китай. — Особая позиция России. — Занятие Маньчжурии русскими войсками. — Итоги первых лет азиатской политики. — Отмена ссылки в Сибирь. Любивший эффектные краткие формулы германский император Вильгельм II провозгласил, что «будущее Германии — на морях». Император Николай II, если бы он не отличался особой нелюбовью к громким словам и театральным жестам, мог бы сказать, в то же время выражая основную мысль своей политики: «будущее России — в Азии». Много было причин, указывавших России этот новый (в сущности, очень старый) путь. Целей, поставленных в XIX веке — балканских, австрийских и турецких — можно было достичь только в результате огромных общеевропейских войн. Притом, даже в лучшем случае, обладание проливами открывало для России только возможность участвовать в новой дальнейшей борьбе за преобладание в Средиземном море, которое в свою очередь было крепко заперто английскими засовами; а объединение западных и южных славян вокруг «старшего, северного брата», этих форпостов, выдвинутых в Европу, не давало русскому народу такой несокрушимой, недоступной для внешних ударов, основы, того неиссякаемого источника сил и средств, который Россия могла npиобрести, опираясь на преобладание в Азии. Другие государства завладевали колониями во всех концах земного шара; для их защиты они создавали себе флоты; они вступали друг с другом в соревнование из-за клочков земли, расположенных у антиподов. Россия, продолжая дело первых завоевателей Сибири, создавала себе нечто много лучшее, нежели колонии; она сама врастала в Азию, раздвигая свои пределы. Это был органический рост, увеличение русской территории, а не завоевание далеких чужих земель. Этот рост продолжался и в последние царствования: Уссурийский край с Владивостоком были присоединены к России горько в 1859 г., южная часть Сахалина — в 1873 г., средне-азиатские владения на рубежах английской Индии — уже в 1880-х годах, при Императоре Александре III. Но Азия была не Африкой; там существовали большие государства с древней, по своему глубокой культурой; и Россия, завладевая северной каймою Азии (широкой в сущности только по карте, из-за необитаемых пространств северной тайги и тундры) должна была найти свое решение для основного вопроса в Азии — китайского вопроса. «Недвижный Китай» (который был так назван Пушкиным в 1831 г.), с середины XIX века сотрясался внутренними взрывами. За 50-е, 60-е, 70-е годы гражданская война, не затихая, свирепствовала — почти тридцать лет! — вспыхивая то в самом сердце Китая, в долине Голубой реки (тайпинги), то на крайнем западе (дунганское восстание в Китайском Туркестане), то на крайнем юге, (в Юннанe, у границы Индокитая). Европейцы уже начали использовать ослабление Небесной империи. и в 1860 г., в разгар гражданской войны, международный отряд дошел до Пекина и добился открытия 25 портов для иностранной торговли; (за эти годы Россия без войны присоединила к себе Уссурийский край). Маньчжурская династия теряла власть и влияние; но волею судеб среди ее представителей нашлась энергичная женщина, вдова императора Сянь-Фына, «железная» императрица Це-Си, которая в течение двух последующих царствований, с 1861 по 1908-й год, была фактической правительницей Китая и восстановила, если не внешнюю мощь Небесной империи, то по крайней мере ее внутреннее единство. Россия, во время дунганского восстания в Китайском Туркестане занявшая в 1871 г. Кульджинский округ, чтобы предохранить его от разгрома и разорения, в 1880 г. вернула его Китаю, оставив себе «в награду» только небольшую часть его. В то время, как другие державы строили свои расчеты на распад и раздел Китая, политика России была в общем направлена на его сохранение, и это не только не противоречие «большой азиатской программе», а было прямым выводом из нее. Постройка Сибирской железной дороги, решенная и начатая еще при Императоре Александре III, показывала, что планы преобладания в Азии не были чужды и отцу Государя; установление прямых сообщений с редко населенной окраиной едва ли оправдывало бы, само по себе, такие огромные затраты и усилия; но только при Императоре Николае II азиатская «миссия» России была выдвинута с полной отчетливостью на первый план. Князь Э. Э. Ухтомский, спутник Государя при Его поездке вокруг Азии, знаток и любитель буддийского Востока, собиратель ценных коллекций предметов восточного искусства, не играл, правда, решающей роли в русской внешней политике; но он, несомненно, оставался близок Государю, которому его мнения были хорошо известны. Идеи, выражавшаяся в печати кн. Э. Э. Ухтомским, сыграли свою роль в событиях на Дальнем Востоке. Кн. Ухтомский исходил из представления о глубоком духовном сродстве России и Азии. Между Западной Европой и азиатскими народами, говорил он, лежит пропасть; и чем они ближе соприкасаются, тем эта пропасть очевиднее; только между русскими и азиатами такой пропасти нет. «Там, за Алтаем и за Памиром, та же неоглядная, неисследованная, никакими мыслителями еще неосознанная допетровская Русь, с ее непочатой ширью предания и неиссякаемой любовью к чудесному, с ее смиренной покорностью посылаемыми за греховность стихийными и прочими бедствиями, с отпечатком строгого величия на всем своем духовном облике». «Чингисы и Тамерланы, вожди необозримых вооруженных масс, создатели непобедимых царств и крепких духом, широкодумных правительств — писал кн. Ухтомский — все это закаливало и оплодотворяло государственными замыслами долгополую, по китайски консервативную змиемудрую до-петровскую Русь, образовавшую обратное переселению восточных народов течение западных элементов вглубь Азии, где мы — дома, где жатва давно нас ждет, но не пришли еще желанные жнецы». ...„Иные говорят: «К чему нам это У нас и так земли много». Кн. Ухтомский на это отвечал: «Для Всероссийской державы нет другого исхода, — или стать тем, чем она от века призвана быть (мировой силой, сочетающей Запад с Востоком), или бесславно и незаметно пойти по пути падения, потому что Европа сама по себе нас в конце концов подавит внешним превосходством своим, а не нами пробужденные азиатские народы будут еще опаснее, чем западные иноплеменники». Но на Азию был и другой взгляд, имевший не менее влиятельных сторонников. Еще в 1895 г. Император Вильгельм II прислал Государю свою известную символическую картину, где изображались народы Европы, с тревогой смотрящие на кровавое зарево на Востоке, в лучах которого виднеется буддийский идол. Народы Европы, оберегайте свое священное достояние» — стояло под этой картиной. Та же мысль тревожила русского философа и мыслителя Вл. С. Соловьева, которому представлялось новое нашествие монголов на Европу, первой жертвой которого опять должна была стать Россия. (В. С. Соловьев в своем известном стихотворении «Панмонголизм» в ту пору пророчествовал: «О Русь, забудь былую славу — Орел двуглавый сокрушен, — И желтым детям на забаву — Даны клочки твоих знамен»...). Французскому мыслителю графу Гобино, теория которого оказала такое влияние на развитие «расовой» идеи в Германии, грезилась, наоборот, царская Россия, ведущая народы Азии на приступ «арийской» Европы... Но как ни смотреть на Азию — как на грозную опасность или как на источник русской мощи, основу нашего будущего — несомненно было одно: Россия должна была быть сильной в Азии. Сибирская дорога была для этого необходимым условием, но еще недостаточным. Еще в 1895 г., когда Россия, вместе с Германией и Францией, вмешалась в японо-китайскую борьбу и не дала Японии утвердиться на материке. Государь начертал на докладе министра иностранных дел (2 апреля 1895 г.) «России безусловно необходим свободный в течение круглого года и открытый порт. Этот порт должен быть на материке (юго-восток Кореи) и обязательно связан с нашими прежними владениями полосой земли». Обстановка момента не давала возможности немедленно достигнуть этой цели: русские силы на Д. Востоке были недостаточны, приходилось действовать совместно с другими державами. «Теперь-то представляется удобный случай разом и без хлопот покончить с Китаем, разделив его между главными заинтересованными державами», писали в то время либеральные «Новости». Но русская политика была сложнее. Россия не желала раздела Китая. Она стремилась сохранить его в целости, с тем, чтобы утвердить в нем свое первенствующее влияние. Для этой цели, с 1895 г., с Симоносекского мира, был взят курс дружбы с Китаем. Во время коронационных торжеств китайская делегация, во главе с Ли-Хун-Чаном, пользовалась особым вниманием. С Китаем был заключен договор, по которому Россия обещала ему свою поддержку, а Китай разрешил провести Великий Сибирский путь через Маньчжурию, вотчину китайского императорского дома, (в то время еще почти не заселенную). Еще более близкие отношения установились у России — с Кореей. После японо-китайской войны, японцы получили там преобладание, и содействовали т. н. «партии реформ». Встречая сопротивление со стороны двора, особенно королевы, сторонники Японии 9 октября 1895 г. ворвались во дворец, убили королеву и захватили в плен короля. Но это вызвало в стране национальное движение протеста; «партия реформ» утратила популярность. Достаточно было того, что русский консул вызвал двести моряков для защиты здания миссии в Сеуле, чтобы в Корее — в конце января 1896 г. — произошел резкий поворот: король бежал из плена, укрылся в русской миссии, и оттуда отдал приказ — казнить премьера и других министров-японофилов — что и было сделано. Считая русских своими защитниками и покровителями, корейский король был готов согласиться на все их пожелания; но Россия не могла в то время — без флота, без Сибирской дороги — до конца использовать этот случайный успех. Она пошла на компромисс с Японией на основе признания независимости Кореи и суверенной власти корейского короля; Россия и Япония взаимно обязались держать в корейских пределах одинаковое число войск (около тысячи человек) для охраны своих миссий и своих торговых интересов. Рост русского влияния на Д. Востоке беспокоил не только Японию, но и западные державы. Сибирская дорога, каждый год продвигаясь на несколько сот верст, была выстроена, примерно, на треть (около 2.300 в. за Челябинск), когда, в конце 1897 г., произошли события, сильно изменившие положение. Когда император Вильгельм II гостил в Петергофе летом 1897 г., он поднял вопрос о предоставлении Германии стоянки для судов и угольной станции в Китае, и спросил Государя, не возражает ли Он против того, чтобы для этой цели была избрана бухта Kиao-Чао (Циндао), где русские суда имели право зимовать по соглашению с китайским правительством. Согласно записи Бюлова, сопровождавшего Вильгельма II, Государь ответил, что «русские заинтересованы в сохранении доступа в эту бухту, пока они не заручились более северным портом... На вопрос германского императора о том, не возражает ли Император Николай II против того, чтобы германские суда в случае надобности, с разрешения русских властей, заходили в эту бухту, Государь ответил отрицательно». Осенью того же года два германских миссионера были убиты китайцами в провинции Шандунь, недалеко от Kиao-Чао. Германия не замедлила воспользоваться этим поводом для активного выступления в Китае. Император Вильгельм потребовал отправки военных судов в Kиao-Чао; канцлер Гогенлоэ посоветовал раньше запросить Росcию. Вильгельм II телеграфировал непосредственно Государю, спрашивая разрешения послать суда в Kиao-Чао, чтобы покарать убийц двух миссионеров, «так как это единственный пункт, откуда можно достать до этих мародеров». Государь ответил (7 ноября): «Не мне одобрять или осуждать отправку судов в Kиao-Чао. Наши суда только временно пользовались этой бухтой. Опасаюсь, что суровые кары могут только углубить пропасть между китайцами и христианами». Смысл этой телеграммы был ясен: Государь не мог «разрешить» Германии посылать свои суда в порт суверенного государства — Китая; и он не советовал этого делать, чтобы не углублять вражды между белыми и китайцами. Министр иностранных дел Муравьев, в дополнение к этой телеграмме, указал, что советовал Китаю удовлетворить требования о наказании убийц, после чего отправка эскадры станет уже излишней. При помощи «нажима на тексты», германское правительство истолковало телеграмму Государя — не только как разрешение отправить эскадру в Kиao-Чао, но за одно — и как согласие устроить там постоянную стоянку для германских судов! Это вызвало первую крупную размолвку между Государем и Вильгельмом II. Государь был возмущен превратным истолкованием телеграммы; русское правительство указало, что если уж говорить о правах на бухту, то Poccия имеет на нее «право первой стоянки»; если она им сейчас не пользуется, это не значит, что она уступает его другим. Но Германия решила действовать — независимо от желания России. «Россия с Францией могут подстрекнуть Китай на сопротивление, и потребуются большие силы и затраты» доносил из Лондона германский посол Гатцфельдт, — но эта перспектива Германию видимо не смущала. И хотя Китай согласился на все требования в инцинденте с убийством миссионеров, германские суда заняли бухту Kиao-Чао и высадили отряд на берегу. Это был «новый факт» огромного значения. Россия должна была определить свое отношение к этому факту. Крайним, быть может, наиболее последовательным решением (с точки зрения русско-китайской дружбы) была бы — война с Германией за права Китая. Война с Германией означала бы при том войну со всем Тройственным союзом, при враждебном отношении Англии и Японии — едва ли и Францию могла прельщать перспектива войны в таких условиях. Такая возможность имелась в виду весьма недолго: уже 1830 ноября, после беседы с русским послом Остен-Сакеном, Бюлов писал: «По моему впечатлению, pyccкие не нападут на нас из-за Kиao-Чао и не захотят с нами в данный момент ссориться». Сторонники китайской дружбы, как кн. Ухтомский, предлагали выжидать и поддерживать Китай в пассивном сопротивлении. Через несколько лет, говорили они, когда Сибирская дорога будет готова, такая политика принесет свои плоды. Той же точки зрения по-видимому держался в то время и министр финансов Витте. Но такая политика имела и оборотную сторону. Время — существенный фактор в международной жизни; где была гарантия, что оно будет работать в пользу России Раздел Китая мог далеко подвинуться вперед за эти годы; маньчжурская династия, на дружбу с которой делалась ставка, легко могла оказаться свергнутой за эти годы; и Россия в борьбе за китайское наследство оказалась бы где-то далеко на севере, без незамерзающей базы для флота. Уравновешивалось ли это китайскими симпатиями Да и существовало ли, как реальная политическая величина, это русско-китайское «сродство душ» Из этих противоречивых тенденций, вытекло в итоге решение: заручиться в Китае опорным пунктом, по возможности не порывая дружбы с китайским правительством. Даже для защиты Китая от дальнейшего радела, такое решение представлялось целесообразным. 315 декабря 1897 г. русские военные суда вошли в Порт-Артур и Талиенван, те самые гавани на Ляодунском полуострове, которые были отняты у Японии два с половиной года перед тем. В течение двух-трех месяцев после этого велась сложная дипломатическая игра. Германский император с большой торжественностью напутствовал в Киле своего брата, принца Генриха, отправлявшегося с эскадрой на Д. Восток. Англия неожиданным же стом предложила России вступить с ней в переговоры о разделе Турции и Китая. Государь, придерживаясь соглашения с Австрией насчет сохранения status quo на Балканах, уполномочил гр. Муравьева вести переговоры только о Д. Востоке, и то, в особой пометке, указал, что «Нельзя делить существующее независимое государство (Китай) на сферы влияния». В интересной статье китайского публициста в одной пекинской газете от конца декабря 1897 г. доказывалось, что при самых лучших намерениях Россия будет владеть Порт-Артуром и Талиенваном, пока Китай не станет достаточно силен, чтобы защитить их без чужой помощи: «При таких условиях, я опасаюсь, что никогда не наступит день возвращения их Китаю. Приняв на себя это тяжелое бремя, Россия, даже если бы пожелала избавиться от него, то не могла бы это сделать... От этих двух бухт за Китаем останется одно только пустое имя». Предсказывая мрачное будущее своей стране, китайский публицист далее писал: «Наше положение совершенно тождественно с тем, когда, при вторжении разбойников в дом, вся семья, сложив руки, ждет поголовного истребления. Конечно, пассивная ли смерть от рук. злодеев, или же смерть после взаимной борьбы с ними, будет та же смерть, но смерть неодинаковая... Связанное животное и то борется, а тем более человек. В настоящее время Китай хуже всякого животного». И в заключение в этой статье Китаю предлагалось оказать Германии сопротивление: Германии, а не России, так как занятие Порт-Артура всеми рассматривалось только как ответный шахматный ход на десант в Kиao-Чао. Если бы в Китае нашлось достаточно энергии и решимости на борьбу, если бы он в тот момент не продолжал «быть хуже связанного животного», pyccкие друзья Китая, вроде кн. Ухтомского, могли бы в этом найти опору для своей политики. Но Китай пока оставался мертвым телом; и не без помощи крупных «комиссионных» руководящим китайским политикам, во главе с Ли-Хун-Чаном, 15 (27) марта 1898 г. в Пекине было подписано новое русско-китайское соглашение. В нем официально подтверждалась неизменность русско-китайской дружбы, и в качестве нового ее доказательства, России предоставлялись на 25 лет в аренду «порты Артур, Талиенван, с соответствующими территорией и водным пространством, а равно предоставлена постройка железнодорожной ветви на соединение этих портов с великой сибирской магистралью». «Обусловленное дипломатическим актом 15 марта мирное занятие русскою военно-морской силою портов и территории дружественного государства как нельзя лучше свидетельствует, что правительство богдыхана вполне верно оценило значение состоявшегося между нами соглашения», говорилось в правительственном сообщении по этому поводу. Занятие Ляодунского полуострова было сочтено естественным и неизбежным не только в Западной Европе, но и в значительной части русского общества. «Нельзя отрицать, — писал либеральный «Вестник Европы» — что момент для сделанного нами шага выбран удачно... Приобретение нами Порт-Артура и Талиенвана не в чем не нарушает установившейся международной практики, а напротив вполне соответствует ей... Если Россия удовлетворяет свою действительную потребность в удобном и незамерзающем порте на берегах Тихого океана, она только исполняет свой долг великой державы». Разумеется, более левые течения, хотя бы «Русское Богатство», (осуждавшее и французскую колониальную политику в Индокитае), хранили по этому вопросу несочувственное молчание. Протестующее, хотя и в осторожной форме, голоса раздавались только со стороны «китаефилов». В беседе с германским публицистом Рорбахом, кн. Э. Э. Ухтомский весною 1898 г. говорил: «Я сейчас в оппозиции нашему министерству иностранных дел. Я против занятия Порт-Артура. Я осуждал занятие немцами Kиao-Чао. Мы должны делать все возможное для укрепления престижа Пекинского правительства. Если в Китае разразятся беспорядки, маньчжурская династия будет свергнута и ей на смену явится фанатичная национальная реакция... В сущности, продолжал кн. Ухтомский, в Пекине уже нет правительства. При таких условиях можно без сопротивления добиться заключения на бумаге любых договоров. Но когда династия падет — иностранцев вырежут». Заключая договор об аренде Порт-Артура, Россия в то же время сделала некоторую уступку Японии в корейских делах: в марте 1898 г. были отозваны из Кореи русские военные инструктора и финансовый советник. «Россия может отныне воздерживаться от всякого деятельного участия в делах Кореи, в надежде, что, окрепшее благодаря ее поддержки, юное государство будет способно самостоятельно охранять как внутренний порядок, так и внешнюю независимость», стояло в правительственном сообщении по этому поводу. Тут же, впрочем, добавлялось: «В противном случае Императорское правительство примет меры к ограждению интересов и прав, присущих России, как сопредельной с Кореей великой державы». В Японии занятие Порт-Артура — так недавно у нее отобранного — вызвало большое озлобление. Впрочем, Япония уже с 1895 г. со своей легкой победы над Китаем, преследовала цели, несовместимые с русской политикой первенства в Азии, и конфликт уже с этого времени представлялся неизбежным — разве только Россия была бы настолько сильнее, что Япония не решилась бы на нее напасть. Сибирская дорога строилась одновременно на нескольких отрезках, но к тому времени, как на Дальнем Востоке развернулись новые события, сплошное движение было открыто по ней только до Байкала. Вслед за Германией и Россией, Англия также заручилась морскою базой в Китае, переняв от Японии порт Вей-Ха-Вей (который японцы занимали в качестве залога, для обеспечения уплаты китайской контрибуции за войну 1894—95 г.г.). Английское правительство всячески добивалось от России признания принципа сфер влияния в Китае; оно заключило соглашение с Германией о принципе открытых дверей в долине Янцекианга; с Россией, после двух лет переговоров, было подписано в конце 1899 г. соглашение, по которому Россия обещала не добиваться железнодорожных конфессий на юге от Янцекианга, а Англия — обещала то же насчет северного Китая. Вопрос об уже начавшей строиться на английские деньги железной дороге Пекин-Мукден остался при этом открытым. После того, как Гаагская конференция — и в особенности отношение держав к русской ноте 12 августа — наглядно показали, что при данном международном положении нельзя рассчитывать на упразднение войны, Россия, как и другие державы, должна была приняты меры для утверждения своего положения в мире — таком как он есть. И это не только не стояло в противоречии с инициативой Государя — как инсинуировали потом враги русской власти (вплоть до графа Витте) — это было логическим выводом из неуспеха Гаагской конференции: в мире, где все строится на силе, где вопрос об ограничении вооружений встречает только недоверие и вражду, Россия должна была быть сильной — и для сохранения мира, и на случай войны. Но Государь, считаясь с тем, что на Дальнем Востоке борьба почти неизбежна, в то же время сохранял неизменное миролюбие, и с точки зрения поклонников «превентивных войн» быть может даже упустил «удобный момент» для нанесения удара Англии. Со второй половины 1899 г. Англия ввязалась в Южно-Африканскую войну, которая оказалась много труднее, чем думали все. Народ в несколько сот тысяч человек, почти без артиллерии, оказался в состоянии связать почти на три года военные силы Британской империи. Непопулярность Англии во всех европейских государствах была так велика, что отовсюду к бурам стремились десятки, сотни добровольцев. Государь разделял общее отношение к этой борьбе «Давида с Голиафом», как тогда говорили, — то отношение, которое побудило гласного московской городской думы А. И. Гучкова отправиться добровольцем в Южную Африку. В письмах к близким Он не скрывал своих чувств, и писал Великой Княгине Ксении Александровне, насколько Ему приятна мысль о том, что Он бы мог решить исход этой борьбы, двинув войска на Индию. Но Государь сознавал, что это было бы трудным и рискованным начинанием, которое могло бы вылиться в общеевропейскую войну. Дальше замечаний в частных письмах Он не пошел, хотя некоторые министры и склонялись к желательности использовать английские затруднения. Англия, со своей стороны, делала некоторые шаги навстречу России и (31 августа 1899 г.) впервые согласилась на учреждение должности русского консула в Бомбее, в той Индии, которую так старательно оберегали от русских влияний. В ноябре 1899 г., германский статс-секретарь по иностранным делам Бюлов, (который вскоре после этого был назначен канцлером), имел с Государем крайне знаменательную беседу в Потсдаме, где Государь, на шестом году своего царствования, в первый раз остановился проездом из Гессена. Государь говорил с Бюловым прямо и определенно. Отозвавшись с сочувствием о бурах, Он сказал, что Россия не будет вмешиваться в африканские дела. Россия хочет мира. Она не желает и конфликта между Англией и Францией.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   25

  • «разрешить»