Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


С. С. Ольденбург Царствование Императора Николая II




страница14/25
Дата29.05.2018
Размер5.02 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   25
был противником революционных течений!) — но отношение к Императору Николаю II существенно отличалось от той вражды, смешанной со страхом и невольным уважением, которую враги русской власти питали к Его державному предшественнику. Мягкость обращения, приветливость, отсутствие или по крайней мере весьма редкое проявление резкости — та оболочка, которая скрывала волю Государя от взора непосвященных — создала Ему в широких слоях страны репутацию благожелательного, но слабого правителя, легко поддающегося всевозможным, часто противоречивым, внушениям. Утверждали также, будто на Государя можно всегда повлиять формулой: «Так делалось при покойном Царе». А когда принималось какое-нибудь неожиданное, новое решение, — сейчас же начинали искать «закулисных влияний». Между тем, такое представление было бесконечно далеко от истины; внешнюю оболочку принимали за сущность. Император Николай II, внимательно выслушивавший самые различные мнения, в конце концов поступал сообразно Своему усмотрению, в соответствии с теми выводами, которые сложились в Его уме, часто — прямо вразрез с дававшимися Ему советами. Его решения бывали порою неожиданными для окружающих именно потому, что свойственная Ему замкнутость не давала никому возможности заглянуть за кулисы Его решений. Но напрасно искали каких либо тайных вдохновителей решений Государя. Никто не скрывался «за кулисами». Можно сказать, что Император Николай II сам был главным «закулисным влиянием» своего царствования! Можно даже сказать больше: за первый период своего царствования, Государь понемногу «подчинил себе» министров — едва ли не в большей степени, чем Император Александр III, бывший только «собственным министром иностранных дел». Поворачивая руль экономической политики в сторону деревни, Государь распространял свое непосредственное влияние и на область народного хозяйства. Основные вехи и внешней, и внутренней политики были поставлены самим Государем: во вне — проведение в жизнь «большой азиатской программы», при всемерном охранении мира в Европе; внутри — выпрямление того крена в пользу города, который получился в результате быстрого роста промышленности и отставания сельского хозяйства: проведение преобразований — при непременном условии сохранения неприкосновенности проводящей их самодержавной царской власти, которая представлялась Государю необходимым условием великодержавной мощи и внутреннего процветания России. После, того, как в 1899 г. Государь отказался от расширения местного самоуправления, опасаясь, что этим Он бы усилит стремление к ограничению царской власти, Он как бы проводил в жизнь новую формулу: по мере возможности удовлетворял все те требования реформ, которые не влекут за собою политических последствий. В карикатурном виде, заграничный журнал «Освобождение» изображал эту тенденцию, как стремление подкупить все сколько-нибудь влиятельные слои населения»: купечество, дворянство, рабочих; к этому списку следовало бы причислить и крестьянство, улучшение быта которого было выдвинуто в 1902 г. на первый план. Заграничный журнал, того не сознавая, делал власти высший комплимент, отмечая, как она поочередно стремится удовлетворить потребности всех слоев населения! Еще с конца XIX-го века особое внимание было обращено на рабочих. Их потребность в общении, в самообразовании, в организованной защите их интересов сталкивалась, с одной стороны, с опасениями развития революционных организаций, с другой, с экономическими возможностями страны, где промышленность еще находилась в периоде развертывания. Почин смелой попытки удовлетворить потребности рабочих при одновременном соблюдении интересов власти взял на себя умный и активный представитель администрации, С. В. Зубатов, занимавший одно время пост начальника Московского Охранного отделения. Зубатов исходил из совершенно правильной мысли о том, что интересы государственной власти отнюдь не тождественны с узкопонимаемыми интересами предпринимателей; что рабочие могли улучшить свое положение совершенно независимо от каких-либо политических преобразований. Рабочие организации до тех пор создавались только социалистами, настроенными революционно и стремившимися использовать рабочих в качестве орудия борьбы с существующим строем. Поэтому рабочие организации преследовались властью. Зубатов решил рискнуть предоставить тем рабочим, в «благонамеренности» которых он был уверен, создать вокруг себя профессиональные объединения. Министерство внутренних дел отнеслось с недоверием к этой «затее»; но Зубатов нашел поддержку у Великого Князя Сергея Александровича, зажимавшего пост московского генерал-губернатора. В Москве поэтому был произведен первый опыт легальной рабочей организации. Начали с кассы взаимопомощи. Затем те же организаторы из рабочей среды обратились к ряду профессоров московского университета с просьбой взять на себя устройство лекций и собеседований на общеобразовательные темы, причем в первую очередь освещались вопросы о положении рабочих в России и о тех способах, которыми рабочие на западе добились улучшения условий своей жизни. Английские — в то время еще аполитичные тред-юнионы, рабочее законодательство Бисмарка стали предметом обсуждения в московской рабочей среде. Известные ученые, как историк П. Г. Виноградов, профессора Ден, Озеров, Вормс, Мануйлов охотно приняли участие в этом общении с рабочими. Из Москвы движение распространилось также на западный край. Была основана, в противовес социалистическому Бунду», еврейская независимая работая партия, главные деятели которой не были «подкупленными агентами», а действительно считали, что для улучшения быта рабочих полезнее сотрудничество с государственной властью, нежели борьба с нею. Шаевич — в Одессе, Мария Вильбушевич в Минске были главными руководителями этого движения. 19 февраля 1902 г. московские рабочие, под руководством т. н. «зубатовских» организаций, устроили внушительную монархическую манифестацию; в Кремль, к памятнику Александра II с пением «Боже Царя храни» собрались толпа свыше 50.000 рабочих для совершения молебствия в день освобождения крестьян. Почти в то же время, новая организация приняла активное участие в забастовках на нескольких московских заводах. Против «зубатовской затеи» тогда был предпринят натиск с самых противоположных сторон. Mocковские фабриканты, во главе с французом Гужоном, обратились к министру финансов Витте с жалобой — на московскую полицию, поощряющую забастовки». В то же время, в интеллигентской среде шли яростные кампании против какого либо участия в «полицейских» рабочих организациях. Пускались слухи, что лекторы, выступающие в рабочей среде, подкуплены правительством, что эти организации только ловушка для вылавливания «неблагоприятных» рабочих элементов. «У нас нет уважения к мнению, отличному от нашего» — писал по этому поводу проф. И. X. Озеров, подвергавшийся сугубым нападкам. «Ответом служит клевета, грязная клевета»... Моральное давление оппозиционной среды возымело успех: большинство лекторов поспешило отказаться от дальнейшей деятельности; и вместо профессоров московского университета рабочим организациям пришлось удовольствоваться чтениями духовных лиц и немногих случайных лекторов, напр. председателя московского цензур наго комитета В. В. Назаревского. Тогда же, весною 1902 г., со смертью Д. С. Сипягина и приходом к власти В. К. Плеве, несколько изменилось и отношение власти: новый министр внутренних дел был противником «рискованных опытов» и предпочитал прибегать к старым испытанным пpиемам простого запрета. Организации, тем не менее, остались; и хотя в Москве их влияние пошло на убыль, в западном крае они продолжали успешно бороться с «Бундом»; в С.-Петербурге возникло на тех же основаниях «Общество фабрично-заводских рабочих». Правительство со своей стороны приняло и новые законодательные меры в интересах рабочих. В 1903 г. были изданы: закон 2 июня об установлении ответственности предпринимателей за несчастные случаи с рабочими и затем закон 10 июня о создании фабричных старост, выборных представителей для сношений с «хозяевами» и с властями. До закона 2 июня 1903 г., фабриканты отвечали только по суду; нужно было доказать их вину; по новому закону, фабриканты освобождались от ответственности только если могли доказать вину рабочего. Пострадавшим, в случае утраты трудоспособности, причиталась пенсия в размере двух третей заработка; на лечение выдавалось пособие в половинном размере заработной платы. Число рабочих к тому времени превысило два с половиной миллиона. Еще больше усилий было приложено властью для улучшения постановки учебного дела. С назначением ген. П. С. Ванновского министром народного просвещения (в марте 1901 г.) ускоренным темпом стали разрабатываться проекты школьной реформы на всех ступенях обучения. Правда, радикальные проекты «единой школы» (о полезности которых еще и сейчас идут споры в западноевропейских странах), были в конце концов отвергнуты Государем, а ген. Ванновский после годовой деятельности был уволен в отставку и заменен Г. Э. Зенгером — классиком и переводчиком Пушкина на латинский язык; но, несмотря на это «замедление темпа», в учебном деле были проведены серьезные реформы. В области средней школы произошел разрыв с системой гр. Д. А. Толстого, основанной на первенствующем значении древних языков: с осени 1901 г. была отменена обязательность греческого языка, и сильно сокращено преподавание латыни; (сохранено было только пять гимназий со старой программой). Были также приняты меры для устранения переобремененности учебными занятиями. В высшей школе были разрешены научные и литературные общества, и (уже при Г. Э. Зенгере) было также создано студенческое самоуправление в лице курсовых старост. Советы профессоров, по предложению правительства, деятельно обсуждали планы дальнейших реформ, в частности упразднения инспекции. Кредиты на народное образование все время неуклонно росли; с 1894 г. по 1904 г. они более чем удвоились: бюджет министерства народного просвещения увеличили с 22 до 42 миллионов рублей, тогда как кредиты на церковные школы выросли с 2,5 до 13 милл.; а одни казенные ассигнования на коммерческие училища (которых раньше вообще не было) достигли 2—3 милл. в год. Примерно в такой же пропорции увеличились за десять лет земские и городские ассигнования на нужды просвещения: к 1904 г., если соединить учебные расходы всех ведомств и местного самоуправления, сумма ежегодных расходов на народное образование уже превышала 100 милл. рублей. Наряду с начатыми в 1902 г. обширными работами по подготовке нового крестьянского законодательства, закончено было — к 1903 г. — составление нового уголовного уложения; по общему мнению, много более «либерального», чем действующие законы; оно было опубликовано, но срок его введения в действе не был пока установлен. Хороший урожай 1902 г. облегчил положение деревни; промышленный кризис начинал в 1903 г. сменяться новым подъемом. За первые годы нового века в русской литературе почувствовалось оживление; появился ряд новых имен. Наряду с А. П. Чеховым, обратившимся на новое поприще драматурга, и М. Горьким, в котором «деятель» начинал уже заслонять писателя, появились Леонид Андреев, бесспорно талантливый писатель со склонностью к болезненным, мучительным переживаниям; Бунин, Куприн (особенный успех имела его повесть из быта армейского офицерства «Поединок»). Кроме этих писателей, группировавшихся вокруг «марксистского» издательства «Знание», значительно выросло и усилилось «модернистское», «декадентское» течение: вслед за «Миром Искусства» появились журналы «Новый Путь» (с 1903 г.) и «Весы» (с 1904 г.). Еще ранее было основано издательство «Скорпион»; Бальмонт, Брюсов, Гиппиус, Мережковский, Ф. Сологуб издали за эти годы едва ли не лучшие свои сборники стихов; Андрей Белый выступил со своей первой «симфонией»; А. Блок начал печатать стихи в. «Новом Пути». Необычный для русской интеллигенции интерес к религиозным вопросам вызвал с зимы 1901—1902 г. к жизни религиозно-философские собрания в С.-Петербурге, в которых — необычайное сочетание — участвовали представители церкви и духовного ведомства, профессора богословия, «последние славянофилы» вроде ген. Киреева, наряду с писателями и журналистами, близкими к журналу «Новый Путь». Обсуждались вопросы о христианском догмате, о свободе совести, о браке. об учении Толстого. Д. С. Мережковский, смело признавший, что Св. Синод был прав, отлучая от церкви гр. Л. Н. Толстого, подвергся за это резким нападкам в среде интеллигенции. «В России — писал он по этому поводу — образовалась вторая цензура, более действительная. более жестокая, чем первая — цензура «общественного мнения». Эта вторая цензура распространялась даже и на область художественной критики. «Что мне делать» — писал в «Новом Пути» Антон Крайний. «Литература, журналистика, литераторы — у нас тщательно разделены на двое и завязаны в два мешка; на одном написано «консерваторы», на другом «либералы». Чуть журналист раскроет рот — он уже непременно оказывается в котором-нибудь мешке. Есть сугубо жгучие вопросы, имена, о которых совсем нельзя высказывать собственных мыслей. Мыслей этих никто не услышит — слушают только одно: одобряешь или порицаешь. Порицаешь — в один мешок, одобряешь — в другой, и сиди, и не жалуйся на неподходящую компанию. Сам виноват... Великое несчастье — эта наша литературная теснота, недостойная даже и такого малокультурного человека, как наш современный «литератор»!. (Эти мысли служили вступлением к меткому отзыву о значении творчества Горького: «...Жить и дышать все-таки еще можно, и человек еще человек. Нужен резкий толчок, чтобы выкинуть людей сразу в безкислородное пространство, прекратить их человеческие мучения. Этот толчок, несущий человеку окончательное смертное освобождение, фонтан углекислоты — проповедь Максима Горького и его учеников»). В этих протестах немногих остававшихся вне борьбы, ярко сказывается трагическое раздвоение исторического момента. Все русское образованное общество, за весьма малыми исключениями, находилось в состоянии резкой, непримиримой, слепой оппозиции к власти. Именно в эти годы быль выдвинут и стал ходячей фразой краткий и категорический боевой клич «долой самодержавие», принимавший в легальных изданиях форму нападок на «бюрократию». Среди организованных революционных сил выделялись два главных течения: социалисты-народники, мечтавшие о крестьянском восстании (а то и военном бунте — ведь армия в большинстве из крестьян) и действовавшие путем террора; социалисты-марксисты, делавшие ставку на рабочее движение и расчитывавшие пропагандой и забастовками «раскачать» город на более активные выступления. Боевая организация социалистов-революционеров поставила себе целью, при помощи убийства непопулярных представителей власти, терроризовать правительство и вызвать «подъем духа» в обществе. Ее первыми жертвами были Н. П. Боголепов и Д. С. Сипягин. Она же в 1902 г. организовала покушения на виленского губернатора ф.-Валя, на харьковского губернатора кн И. М: Оболенского. Она открыто выносила «смертные приговоры»: «Боевая организация — (гласила революционная листовка) — находит себя вынужденной выполнить лежащий на ней гражданский долг и сместить князя Оболенского единственным оставшимся в ее распоряжении средством смертью» А на револьвер, из которого был произведен выстрел в харьковского губернатора, стояла мелодраматическая надпись «Смерть царскому палачу и врагу народа» Социал-демократы — так назвали себя марксисты еще в 1898 г — имели заграницей регулярно выходивший периодический орган «Искру». Их учение было определеннее, чем у народников и вообще кадры их были многочисленнее. Летом 1903 г., в Брюсселе, они созвали свой второй партийный съезд, в котором приняли участие представители примерно двадцати местных нелегальных комитетов из России, а также деятели эмигрантских центров. В съезде принимал участие и еврейский «Бунд», но его делегаты, не желая отказываться от своей особой «национальной» программы, затем ушли со съезда (перекочевавшего из Бельгии в Лондон). На этом же съезде произошло разделение на «большевиков» и «меньшевиков». После ухода делегатов «Бунда», Hа съезде получилось преобладание крайней революционной группы, лидером которой был Ленин (Ульянов). При этом случае ею поддержал «ветеран» движения, известный эмигрант Г. В. Плеханов, тогда как другие лидеры — Мартов (Цедербаум), Аксельрод, Вера Засулич, Троцкий (Бронштейн), тогда еще «нажинающий», и т. д. оказались в меньшинстве. Суть разногласия была в том, что Ленин хотел превратить партию в строго централизованную организацию, повинующуюся воле центра — пусть менее многочисленную, но зато более крепко спаянную, — тогда как «меньшевики», по образцу западноевропейских социалистов, стремились к возможно широкому привлечению рабочих масс в ряды партии и возражали против слишком широкой власти центрального комитета. Ленин, впрочем, вскоре разошелся и с Плехановым, ушел из редакции «Искры» и основал свой собственный — тоже заграничный — орган «Вперед». Эти организованные революционные течения были бы, однако, бессильны, если бы общественное мнение русской интеллигенции не склонилось в то время к революционным путям борьбы. Предзнаменованием такого оборота было появление в 1900 г. нелегальной книги «Россия на рубеже ХХ-го столетия», написанной некогда враждебным всякой «нелегальщине» профессором Б. Н. Чичериным. В июне 1902 г. оппозиционные несоциалистические круги сделали более решительный шаг: в Штутгарте, под редакцией П. Б. Струве, начало издаваться «Освобождение». Та широкая оппозиционная среда, органом которой явился новый журнал, простиралась от умеренных социалистов до земской легальной оппозиции; разнородная по своим положительным идеалам, она была объединена общей враждою к власти, к «самодержавию», к «бюрократии». Ее основным требованием была — конституция. «Широких финансовых и экономических реформ, в которых так нуждается страна, нельзя ждать и нелепо требовать от г. Витте» — говорилось в передовой статье первого номера «Освобождения». «Их может дать России только хорошо организованное народное представительство». Эти слова звучат почти иронически теперь, когда даже парламентарная демократия, для проведения экономических и финансовых реформ, вынуждена прибегать к чрезвычайным полномочиям; но тогда в это верили. В отличие от социалистических органов, представлявших собою смесь теоретических рассуждений с боевыми лозунгами, «Освобождение» поставило своей целью освещение — со своей точки зрения — всех событий русской жизни. Его «сила» была в хронике, в «корреспонденциях с мест». Обладая связями в самых разнообразных кругах, — не только в земствах, но и на верхах той же «бюрократии», «Освобождение» занялось печатанием разных секретных записок, протоколов, циркуляров, подбирая их, разумеется, в «обличительных» целях и отводя в своих корреспонденциях широкое место политическим сплетням. В первую очередь появились в свете записки Витте о «Самодержавии и земстве» и материалы о студенческих волнениях. Редакция, в известной мере, старалась выдерживать более умеренный тон, и даже порою протестовала против «фельдфебельского тона» социалистов. Значительное число экземпляров печаталось на тонкой бумаге и посылалось в Россию в запечатанных конвертах под видом частных писем. «Освобождение» вышло в свет уже после убийства Д. С. Сипягина. Новый министр внутренних дел В. К. Плеве, назначенный Государем как бы в ответ на убийство его предшественника, был человеком умным энергичным. Но он, по-видимому, сам не верил в те начала, которые был призваны защищать; в частных беседах он не раз это высказывал. Считая, что самодержавная власть себя «изжила», и в то же время приняв на себя обязанность ее защищать, В. К. Плеве не мог придумать ничего, кроме новых репрессивных мер. Охранение без творчества было основной чертой его политики. Будь то совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности, или «зубатовские» профессиональные союзы, или земства, или профессорские коллегии университетов — В. К. Плеве видел во всем прежде всего опасную, отрицательную сторону. Трагедия власти была в том, что зачастую он бывал прав: все эти органы могли быть использованы врагами власти, и, конечно, эти враги не упускали ни одного удобного случая! Всякое движение поэтому требовало двойных усилий; но и отказ от движения приносил власти только мнимое облегчение. «Беспрерывно и бесконечно возрастающая административно-бюрократическая опека, превзошедшая все примеры бывшие дотоле, приводит общественные силы к расслаблению... Так воспитываемая нация не может не терять постепенно политического смысла и должна превращаться все более в «толпу». В толпе же непременно возобладают демократические понятия верховенстве» — писал об этом времени Л. А. Тихомиров в своей книге «Монархическая государственность». В самом начале деятельности В. К. Плеве, 6 июня 1902 г. было издано распоряжение о прекращении статистических работ по исследованию деревни в 12 земских губерниях. Было установлено, что на эти работы шли, главным образом, люди «неблагонадежные». «Постоянное общение с крестьянами дает широкое поле для противоправительственной пропаганды, бороться с которой при слабости полицейского надзора в селениях представляется крайне затруднительным», говорилось в правительственном сообщении. Приводился также любопытный факт: при 20 — 25 постоянных статистиках на губернию, штат «временных» достигал 30—70 человек, а в Полтавской губернии, где как раз произошли крестьянские волнения, «временных» статистиков было до шестисот! «Политическая неблагонадежность земской статистики есть, конечно, несомненный факт — (отзывалось на это «Освобождение») — и было бы жалкой уловкой отрицать или замалчивать ее... Вся идеалистически настроенная интеллигенция неблагонадежна». Этот эпизод весьма характерен: регрессии, несомненно имели серьезные основания; в то же время В. К. Плеве в сущности как бы признавал, что «благонадежных» людей почти нет, и что только и можно — прекратить работы, хотя бы по существу и полезные. Дальнейшая подготовка реформ, намеченных Государем, конечно, продолжалась; но дух пессимизма исходил от нового министра внутренних дел. Казалось, он был согласен с революционными кругами в том, что существующий строй не выдержит никакой серьезной реформы. Он старался убедить Государя отложить преобразования в виду роста смуты в стране. Но смута углублялась; вражда к политике власти проявлялась все сильнее. Выработался целый ряд условных понятий: на вечерах, на концертах декламировали стихи о «ночи», и о «заре», которая должна ее сменить, о грозе, которая должна грянуть... «Лес рубят! молодой, еще зеленый лес» — звучало с эстрады, и публика бурно аплодировала, понимая, что речь идет — о студенческих волнениях... В начале 1903 г. деятельность Особого Совещания о нуждах с. х. промышленности начала замирать. «Плеве испрашивает повеление остановить работы Совещания — и на них ставится крест» пишет по этому поводу Н. А. Павлов. Это не вполне точно: работы по ряду вопросов (о мелком кредите, о путях сообщения) продолжались еще весь год. Но наиболее серьезные вопросы были сняты с обсуждения. В начале марта в Златоусте разразились серьезные рабочие волнения, возникшие из-за недовольства новыми расчетными книжками, но быстро принявшие угрожающий характер. Полиция оказались бессильной в борьбе с толпой рабочих, осаждавших здание заводского управления и квартиры начальствующих лиц. На четвертый день с начала волнений, 13 марта, на завод был приведен отряд войска. Но и речи военного начальства не подействовали: толпа начала наступать на солдат. После троекратного сигнала, в толпу был произведен первый залп; рабочие сперва легли на землю, но потом поднялись и снова двинулись вперед; и только после трех залпов бросились бежать. Убито было 45 человек и ранено 83. Такого кровопролитного столкновения еще не было за все царствование Государя. И хотя действия власти были вынуждены горькой необходимостью, в обществе эти события вызвали громкие протесты; в петербургском университете состоялась снова неразрешенная сходка. В начале 1903 г. произошло событие, весьма значительное по своим последствиям: кишиневский погром. О нем сложилось не мало легенд, и поэтому необходимо тщательно восстановить основные факты. Кишинев — город со значительным еврейским меньшинством; остальное население представляет собою пеструю смесь молдаван, русских, цыган и т. д. Революционного брожения в городе не замечалось; между евреями и другими группами населения, как в большей части южнорусских городов, бывали некоторые трения, но резких вспышек вражды до 1903 г. не бывало. В городе издавалась антисемитская газета «Бессарабец» (П. Крушевана), но особого влияния в неграмотной, да и в большинстве нерусской, массе населения она не имела. Эта газета, между прочим, поместила в марте 1903 г. сообщение и ритуальном убийстве в селении Дубосары, но это известие было в ней же опровергнуто местными властями. 6 апреля, в первый день Пасхи, на городской площади возникли инциденты между евреями и христианами — показания об этих инцидентах так и остались противоречивыми — и затем, в какие нибудь полчаса, значительная часть города была охвачена беспорядками: громили и грабили еврейские магазины, а затем и дома. Полиция, застигнутая событиями врасплох, растерялась; губернатор фон Раабен, благодушный старик, отставной генерал, метался по губернаторскому дому, телефонировал в участки, в казармы — где большинство офицеров и часть солдат были в отпуску из-за праздника Пасхи. В течение нескольких часов в городе царил хаос. К вечеру беспорядки затихли, но волнение не улеглось. В громившей толпе царило сильное возбуждение и озлобление, рассказывали всевозможные басни о жестокости евреев; на следующий день с утра беспорядки возобновились; слабые попытки к сопротивлению со стороны евреев только увеличили ожесточение нападавших и началось избиение евреев, в некоторых домах чуть не поголовное: озверевшая толпа не щадила порою ни женщин, ни детей. К середине дня на улице появились вызванные из казарм войска, и начали рассеивать толпы громил; те стали разбегаться, бросая награбленное имущество. Когда порядок восстановился, выяснилось, что 45 евреев было убито, 74 — тяжело ранено, а легко пострадало около 350 человек. Разгромлено было 700 жилых домов и 600 магазинов. Из «христиан» было убито 3—4 человека; это показывало, насколько слабо было сопротивление. Такого погрома в России не было свыше двадцати лет. Беспорядки в Шполе (1897 г.), в Николаеве (1899 г.), сводились к разграблению еврейских лавок; тут же была пролита кровь... Было несомненно, что местные власти не проявили достаточной энергии и расторопности, и только на второй день, с помощью войск, овладели положением. Об этой нерасторопности властей говорилось и в циркуляре министра внутренних дел. Кишинев был объявлен на положении усиленной охраны. За участие в погроме арестовано было около тысячи человек. Губернатор Раабен был уволен от должности; вице-губернатор и полицмейстер переведены были в другие города. «Государь Император Высочайше соизволил подтвердить начальникам губерний и городов, что им вменяется в долг, за личной их ответственностью, принимать все меры к предупреждению насилий и успокоению населения, дабы устранить поводы к проявлению к какой-либо его части опасений за жизнь и имущество», — гласил циркуляр Плеве от 24 апреля. Помощь пострадавшим была оказана в первую очередь за счет правительства; затем широкой рекой стали притекать пожертвования, в значительной мере из-за границы. В первый момент возмущение было всеобщим. Не только левые, но и правые органы печати громко его высказывали. «Человеческих жертв сотни, как после большого сражения», писал «Киевлянин», — «а между тем и драки то не было. Били смертным боем людей безоружных, ни в чем неповинных». — «Такого погрома, как Кишиневский, не было еще в новейшей истории, и дай Бог, чтобы он не повторился никогда... Невежество, дикость всегда одинаковы и злоба во все времена ужасна, ибо она будит в человеке зверя», стояло в передовой статье «Нового Времени». — «Самый факт остается гнусным и постыдным не только для среды, в нем участвовавшей, но и для тех, кто должен был предупредить и возможно скорее прекратить безобразие», писал «Русский Вестник». Епископ Антоний Волынский (Храповицкий), в житомирском кафедральном соборе, произнес 20 апреля резкое слово о громилах. «Под видом ревности о вере, говорил владыка, они служили демону корыстолюбия. Они уподоблялись Иуде: тот целованием предавал Христа, омраченный сребролюбия недугом, а эти, прикрываясь именем Христа, избивали его сродников по плоти, чтобы ограбить их стяжания... Так поступают людоеды, готовые на убийство, чтобы насытиться и обогатиться». Признавая, что одной из причин обострившейся племенной вражды было вынужденное скопление евреев в городах черты оседлости, правительство (22 мая) опубликовало указ. об открытии для поселения евреев еще около 150 городов и местечек. Если бы прискорбный факт погрома произошел в иной общей атмосфере, эта вспышка племенной злобы была бы единодушно осуждена; полиция, отвыкшая от борьбы со стихийно возникающими волнениями, подтянулась бы, выработала бы более быстрые приемы прекращения беспорядков. Виновные понесли бы наказание по суду; потерпевшие, в меру возможного, получили бы возмещение убытков; и эта печальная страница закрылась бы. Но в отравленной политической атмосфере 1903 г. кишиневский погром был использован врагами русской власти, как сильнейшее средство политической борьбы. Бездействие и растерянность местных властей были тотчас же истолкованы, как пособничество. Больше того: была выдвинута версия, будто этот погром был сознательно допущен — а затем уже прямо говорили: организован — министром внутренних дел! В иностранную печать было пущено якобы «перехваченное» письмо Плеве к бессарабскому, губернатору, предупреждавшее о готовящемся погроме и указывавшее на нежелательность применения оружия против толпы. И хотя это «письмо» было тут же опубликовано в русской печати с категорическим заявлением о его подложности, а корреспондент «Timesa» Брахам, явившийся передатчиком этой клеветы за границу, был выслан из России — «навет» на русскую власть пустил глубокие корни. Князь С. Д. Урусов, назначенный губернатором на место уволенного Раабена, приобретший в Кишиневе репутацию «юдофила», (впоследствии — оппозиционный член I-й Думы) пишет в своих мемуарах, что он должен «решительным образом восстать против обвинения Раабена в сознательном допущении погрома и разрушить легенду о письме, будто бы написанном ему по этому поводу министром внутренних дел». Князь Урусов указывает, что Плеве был слишком умен, чтобы желать погрома, а Раабен, кроме того, совершенно не подходил по всему своему характеру для выполнения подобных замыслов. Тем не мене, легенда укоренилась и нанесла огромный вред русскому государству; она имела самые разнообразные последствия. Она усилила приток денег в кассы революционеров, в особенности «Бунда», под предлогом организации защиты от погромов. Она сильно повредила престижу русской власти заграницей. Если верить известному деятелю охранного отделения Л. Ратаеву, она же толкнула еврея Азефа, верно служившего двенадцать лет «осведомителем» власти в революционных организациях, на ту страшную двойную роль охранника-террориста, с которой навсегда осталось связанным его имя... Насколько превратные представления о русских порядках сложились заграницей, рассказывает тот же кн. Урусов: летом 1903 года в Кишинев приехал для наведения справок один англичанин, который был крайне поражен, убедившись, что участники погрома сидят в тюрьме, ожидая суда, что ведется нормальное следствие. В результате, английское правительство, на основе консульских донесений, представило обеим палатам доклад о положении в Кишиневе, опровергнувший фантастические слухи. Но еще в декабре 1903 г. в Кишиневе появился американский корреспондент, прибывший взглянуть — на рождественский погром! Все лето разбирались «малые» дела о погроме (о расхищении имущества): судилось 566 человек; из них 314 было присуждено к тюремному заключению. В ноябре началось разбирательство процесса 350 обвиняемых в убийствах и грабежах. Чтобы не возбуждать племенных страстей пространными и неизбежно тенденциозными отчетами в газетах, было решено разбирать его при закрытых дверях; отчеты, впрочем, в тот же день переправлялись в Румынию и печатались во всей иностранной печати. Князь С. Д. Урусов, присутствовавший на процессе, отмечает две его черты: это — стремление представителей «гражданского иска», левых адвокатов, использовать суд для «обличения» правительства, — тогда как они не проявляли никакого интереса к уличению обвиняемых; и характерная недостоверность свидетельских показаний о народных смутах: «свидетели, сидевшие во время погрома в подвалах, видели то, что происходило за две улицы от них; свидетели убийств показывали на разных обвиняемых»... Процесс тянулся чуть не годы и закончился рядом обвинительных приговоров. 6 мая был убит в уфимском городском саду местный губернатор Богданович, «доблестной смертью запечатлевший свою службу Престолу и отечеству», как писал Государь его семье. Убийца на этот раз скрылся. В этом деле была рука Азефа; его заведомая причастность к охране, по-видимому, и породила нелепые толки о том, будто этого убийства желало министерство внутренних дел. Убийство Богдановича было планомерным осуществлением плана социалистов-революционеров: «карать смертью» всех представителей власти, проявляющих энергию в борьбе с волнениями. В кн. Оболенского стреляли за подавление крестьянских беспорядков в Харьковской губ.; в Богдановича — за прекращение волнений в Златоусте. Попытка запугать представителей власти осталась, правда, бесплодной: едва ли нашлись такие губернаторы, которых от исполнения долга удержала угроза убийства от рук. революционеров! Но в интеллигенции сложилось представление о «революционном правосудии»; и с «готтентотской моралью», столь характерной для периодов острой политической борьбы, общество оправдывало, а то и одобряло эти самочинные «казни» за неугодное направление, и возмущалось, когда правительство в некоторых случаях отвечало на убийства смертными казнями. Следующая волна беспорядков возникла в июле. В Одессе началась забастовка служащих трамвайной компании и портовых рабочих. Видное участие в ней приняла независимая рабочая партия, и позиция поэтому не считала нужным вмешиваться. 17 июля была устроена грандиозная рабочая демонстрация. «Был момент, когда весь город был во власти рабочей массы» писало об этом «Освобождение». Дело клонилось ко всеобщей забастовке сочувствия бастующим трамвайным рабочим. Были случаи насилия над лицами, не желавшими подчиниться бастующим. Командующий войсками округа, ген. Каульбарс, перепугался не на шутку; полиция была уже бессильна; были вызваны из окрестностей войска, которые к вечеру заняли город. Столкновений не было. Беспорядки на следующий же день прекратились. Однако, решив, что такие выступления при участии «зубатовских организаций — опасная игра с огнем, власти выслали из Одессы, к большому удовольствию социал-демократов, руководителя независимой рабочей партии Шаевича. Менее мирно сошли рабочие выступления в Киеве (21—25 июля). Там во время забастовки в железно-дорожных мастерских, рабочие останавливали поезда, кидали камнями в полицию и войска; толпа била стекла в некоторых кварталах. Войска, появившиеся на сцене только на третий день беспорядков, дважды вынуждены были прибегать к оружию. в общем, было убито 4 человека и ранено несколько десятков. Происходившие в том же июле (27—29) беспорядки в Елизаветграде, в Николаеве (август) были прекращены без человеческих жертв. Другую значительную группу волнений, наряду с выступлениями рабочих, представляли собою протесты армянского населения против передачи имущества армяно-григорианской церкви в ведение властей. Мера эта была выдвинута В. К. Плеве по последующим основаниям: армянские церковные имущества, управлявшиеся лицами назначенными армянским патриархом (католикосом), проживавшем в монастыре Эчмиадзин, давали крупные доходы, часть которых, по агентурным сведениям, шла на поддержку армянских национально-революционных организаций в России и в Турции. Желая это прекратить, В. К. Плеве представил Государю проект передачи этих имуществ в управление казны (с тем, чтобы все выдачи на законные церковные и культурные потребности армянского наделения удовлетворялись по-прежнему — но только под контролем власти). 12 июля был издан соответствующий Высочайший указ. Армянское население восприняло этот указ., как попытку отобрать в казну его церковные имущества, как посягательство на его священные права, и во всех городах, где было много армян, наблюдались сцены, сильно напоминавшие то, что можно было видеть во Франции примерно в те же годы при описях церковного и монастырского имущества: толпы собирались вокруг церквей, не допускали совершения описей, бросали камнями в представителей власти. В Александополе, Елисаветполе, Эривани, Баку, Тифлисе, Карсе, Шуше происходили (в июле—сентябре) столкновения, порою кровавые (так, в Елисаветполе было 7 убитых, 27 раненых). В итоге, эти меры едва ли сильно повредили армянским революционным организациям, но восстановили против власти лояльную «толщу» армянского населения. Особое место в ряду волнений 1903 г. занимают беспорядки в Гомеле (29 августа — 1 сентября). В этом городе евреи составляют большинство населения, и уже и раньше проявляли умение постоять за себя. Так еще в апреле 1897 г., вследствии слухов о готовящемся погроме, толпы евреев высыпали на улицы; и в результате получился процесс — об избиении нескольких русских солдат еврейской толпой. Суд признал, что произошла драка, виновников которой трудно определить, но приговорил 5 евреев к тюремному заключению за сопротивление полицейскому патрулю. Вести о Кишиневском погроме, рост революционного движения в рабочей среде, влияние «Бунда», начавшего побеждать в Западном крае независимую рабочую партию, все это создавало нервное настроение и в Гомеле. 29 августа на рынке возникли пререкания между еврейскими и русскими рабочими, быстро перешедшие в драку. «В этой первой драке перевес был на стороне евреев» — отметило «Освобождение» 31 августа группы русских рабочих, желая «отомстить за поражение», направились в еврейский квартал и начали бить стекла и громить дома; пострадало 140 домов. Еврейская самооборона выступила в свою очередь, энергично отбиваясь и отстреливаясь. В город как раз возвращались войска из летних лагерей; до них дошли слухи о том, что «евреи режут русских», и первые их удары были направлены против тех домов, из которых отстреливались евреи. Это затем навлекло на власть обвинение в пристрастии. Волнения, впрочем, были быстро подавлены. Число жертв достигало: со стороны русских — 4 убитых, 5 раненых; со стороны евреев — 2 убитых, 9 раненых. Гомельские беспорядки, в отличие от кишиневского погрома, носили «встречный» характер, что отразилось и на составе подсудимых соответствующего процесса: евреев и русских было примерно поровну. В тот самый день 17 июля, когда в Брюсселе открывался съезд социал-демократов, а в Одессе происходили массовые рабочие демонстрации, застигнувшие врасплох местные власти, — на другом конце России совершались события совершенно иного порядка: Государь прибыл в Саровскую пустынь, на перенесение мощей св. Серафима Саровского. Саровские дни были значительным событием в жизни Государя. Он живо интересовался личностью преподобного Серафима (старца— подвижника, скончавшегося в 1833 г.); когда Синод объявил о причислении Серафима Саровского к лику святых. Государь пожертвовал большие средства на украшение обители, на сооружение раки для хранения мощей святого, и на устройство торжественных празднеств по этому случаю. Приготовления к торжествам длились полгода; левая «легальная» печать по своему выражала к ним свое отношение, храня полное молчание: заграничные издания, в том числе и «Освобождение». иронизировали по поводу готовившихся празднеств и доказывали, между прочим, будто канонизация преподобного Серафима незаконна, так как его тело не осталось нетленным... Саровская пустынь расположена среди густых лесов, на рубеже Нижегородской и Тамбовской губерний, в сотне верст от ближайшей железной дороги. Около монастырской ограды, в предвидении большого числа паломников, были построены временные бараки на несколько десятков тысяч человек. Молва о торжествах разнеслась по всей России, и с самых разных концов стали собираться в Саров богомольцы и больные, жаждущие исцеления. Вместе с населением окрестных уездов, массами повалившими в пустынь — отчасти на богомолье, отчасти, чтобы увидеть Царя — в Сарове собралось не менее трехсот тысяч человек. Государь, обе Императрицы, Великие Князья Сергий Александрович, Николай Николаевич и Петр Николаевич, другие члены Царской Семьи, митрополит с.-петербургский Антоний, епископы нижегородский, казанский, тамбовский, прибыли в Саров к вечеру 17 июля. На следующее утро Государь отправился пешком в скит, куда удалялся временами св. Серафим. Вдоль всей дороги теснились паломники, гл. обр. крестьяне, громко приветствовавшие Царя... Днем, после богослужения в Успенском соборе, шествие проследовало в Зосимо-Савватиевскую церковь, где стоял гроб св. Серафима; Государь, Великие Князья и архиереи подняли гроб и понесли его на носилках в собор. Это было уже вечером; по обе стороны шествия стояли ряды молящихся с зажженными свечами. «Выйдя из церкви — пишет участник торжеств — мы очутились, поистине, в другом храме. Наполнивший монастырскую ограду народ стоял в благоговейном молчании, у всех в руках горящие свечи. Многие, стоя на коленях, молились по направлению к собору. Вышли за монастырскую ограду, — там та же картина, но еще величественнее, еще грандиознее: там стоят еще большие толпы народа и также со свечами, иные держат целые пуки их. Было так тихо, что пламя свечей не колыхалось. «Тут был в буквальном смысле стан паломников. Среди масс народа стояли телеги и разных видов повозки, с привязанными к ним лошадьми... Из разных мест доносилось пениe. То кружки богомольцев и богомолок пели разные церковные песнопения. Не видя поющих, можно было подумать, что звуки пения несутся с самого неба... Минула полночь, a пение не умолкало». На третий день торжеств, после литургии, говорил проповедь архиепископ казанский Димитрии. «Уединенная подвижническая обитель превратилась в многолюдный город», — говорил он. «Всегда пустынный молчаливый лес саровский полон ныне волнения и говора, движения и шума. Но это — не шум житейской суеты... Это могучий подъем и неудержимо-сильное проявление сильного и здорового духа благочестия, которым живет и дышит православная Русь». За саровские дни, Государю также представлялись нижегородские дворяне с их предводителем А. Б. Нейдгардтом, и тамбовские с предводителем кн. Чолокаевым. Государь разделял братскую трапезу монахов обители. Когда, на четвертый день, 20 июля, настал момент отъезда, епископ тамбовский Иннокентий, служивший молебен в часовне барачного поселка паломников, указал на великое значение тесного общения Царя со Своим народом, пережитое за эти памятные дни. Саровские торжества укрепили в Государе веру в Его народ. Он видел вокруг себя, совсем близко, несчетные толпы, охваченные теми же чувствами как и Он, трогательно выражавшие Ему свою преданность. Он видел и крестьянство, и духовенство, и дворянство, и невольно Ему казалось, что та смута, которая тревожила Его за последний год, и казалась такой грозной Его министрам, — что эта смута наносное, внешнее, чисто городское явление, тогда как сердце России еще здорово и бьется за одно с сердцем ее Государя. В этом убеждении, игравшем большую роль во всех действиях Государя, была и доля правды, и доля самообмана. Та часть населения которой не было в Сарове, которая в эти самые дни все более углублялась в упорную, предвзятую враждебность к власти. была необходимым звеном в строении государства. Между Государем и массой не хватало промежуточных звеньев; не хватало исполнителей Его воли «не за страх, а за совесть». Попытки вызвать к жизни идейные правые организации делались, но не имели большого успеха. В С. Петербурге возобновило деятельность «Русское Собрание». Среди студенчества получили некоторое распространение союзы «академистов», восстававших против засилья политики. В Харькове — проф. А. С. Вязигин, в С.-Петербурге — приват-доцент Б. В. Никольский организовали правые кружки, читали доклады. Интеллигенция применяла против таких отдельных «смельчаков» оружие морального террора и клеветы: рядовой интеллигент был глубоко убежден, что те, кто не разделяют его воззрений, либо подкуплены, бесчестные личности, либо, в лучшем случае, люди не совсем нормальные... За границей первые три года ХХ-го века не принесли заметных внешних перемен. Во Франции правил левый «блок» Вальдека Руссо; в Германии — Бюлов, в Англии — еще держался консервативный кабинет. Не было ни новых войн (англо-бурская закончилась в начале 1902 г.), ни революций в больших странах. На этом бледном фоне выделился переворот 29 мая 1903 г. в Сербии, убийство короля Александра Орбеновича с супругой и приближенными. Это убийство вызвало в Европе глубокое возмущение; заговорили о возможности разрыва сношений с Сербией. Однако, новая династия Карагеоргиевичей сумела приобрести авторитет и популярность в стране; и — что было особенно существенно для России— с этой переменой австрийская ориентация сербской политики сменилась снова ориентацией русской. Семья Карагеоргиевичей имела давние связи с Россией; сыновья кн. Петра, Георгий и Александра воспитывались в С.-Петербурге, первый в Александровском корпусе, второй — сначала в Императорском Училище Правоведения, потом в Пажеском Его Величества корпусе. Мать их была сестрой русских великих княгинь Анастасии Николаевны и Милицы Николаевны. Между Россией и Францией поддерживались корректные союзные отношения, несмотря на явное взаимное несочувствие в вопросах внутренней политики. В сентябре 1901 г. Государь во второй раз посетил Францию. Он присутствовал на маневрах французского флота в Дюнкерке и на маневрах армии в Реймсе. В Париже Государь не был, к великому разочарованию парижан. Но тон отношений с Францией, при новом правительстве был несколько иным: сам Государь не высказал желания посетить столицу, да и французское правительство на этом не настаивало... Приходится сказать, что этот второй приезд русской царской четы не вызвал прежнего общего порыва народной радости» — отмечала «Revue des deux mondes». Весною следующего года, (7—9 мая 1902 г.) отдавать визит приехал в Петербург французский президент Лубэ. В тех речах, которыми при этом обменялись Государь и французский президент, не было ничего, кроме общих слов о неизменности союза. Отношения с Германией за этот период были несколько сложнее. Германское правительство отвергло английские попытки завязать с ним союз, длившийся почти три года (1898—1901 г.). Ошибочно считая интересы Англии абсолютно несовместимыми с интересами Франции и России, Германия с некоторой тревогой наблюдала за первыми шагами в сторону англо-французского «сердечного согласия» Император Вильгельм II старался поддерживать связь с Россией, главным образом путем личной переписки с Государем. Хотя Царская семья за первое десятилетие царствования Государя насколько раз гостила в Германии у родственников Императрицы, эти приезды не имели характера политических визитов. Но независимо от этого, оба монарха имели за 1901—1903 годы три серьезных «деловых» свидания: в Данциге (сентябрь 1901 г.), Ревеле (август 1902 г.) и Висбадене (конец октября 1903 г.). Брат Императора Вильгельма, принц Генрих Прусский, гостил у Государя в Спале осенью 1901 г., и вынес из этого длительного общения с Ним совершенно иные представления о русском монархе, нежели те, которые господствовали в германских правящих кругах. «Царь благожелателен, любезен в обращении, но не так мягок, как зачастую думают», — докладывал принц Генрих германскому канцлеру. — «Он знает, чего хочет, и не дает никому спуску (lasst sich nichts gefallen). Он настроен гуманно, но желает сохранить самодержавный строй. Свободно думает о религиозных вопросах, но никогда публично не вступит в противоречие с православием. Хороший военный». Принц Генрих далее отметил, что Государь «не любит парламентов», и что Он сказал об Эдуарде VII; «он в своей саране ровно ничего не может делать». Отношения с Австрией продолжали оставаться в рамках соглашения 1897 г. о поддержании status quo на Балканах. В 1903 г. эти отношения подверглись испытанию вследствие волнений в Македонии, вызвавших жестокие репрессии со стороны турок и заступничество за повстанцев со стороны Болгарии. Дело еще осложнилось убийствами двух русских консулов — Г. С. Щербины в Митровице, в марте, и А. А. Ростковского в Битоле, в июле 1903 г. Отправка русского флота к турецким берегам (в августе) быстро заставила Турцию принять энергичные меры для наказания виновных. В сентябре 1903 г. Государь, в сопровождении министра иностранных дел Ламздорфа, прибыл в Вену, и там, во время охоты около горного курорта Мюрцштег, Он имел беседу с Императором Францом-Иосифом при участии обоих министров иностранных дел (гр. Ламздорфа и гр. Голуховского). «С самого начала волнений, возникших в Македонии — писал по этому поводу официальный Journal de St. Petersbourg (19. IX. 1903) — обе соседних и дружественных империи, верные соглашению, которое с 1897 г. служило основой для их балканской политики, не переставали деятельно работать в целях замирения». Стремясь к сохранению status quo, Россия и Австрия действовали также и простив македонских повстанцев, поддерживаемых Болгарией: «Комитеты эти, говорилось в русском правительственном сообщении 17 сентября, — в своекорыстных целях добиваются изменения административного строя провинции в смысле образования «Болгарской Македонии» в ущерб правам и интересам других христианских народностей, и интересы коих одинаково дороги православной России». «Мюрцштегская программа» реформ в Македонии сводилась к следующему: в управлении Македонией должны были участвовать прикомандированные к губернаторам представители России и Австро-Венгрии; в жандармерию должны были быть введены иностранные инструкторы; в судах должно было быть поровну христиан и мусульман. Турция приняла эти требования, но их выполнение и в дальнейшем «оставляло желать лучшего». Не будет преувеличением сказать, что ключом ко внешней — и в известной степени ко внутренней политике первого периода царствования Императора Николая II следует считать вопросы Дальнего Востока, «большую азиатскую программу». Во время Ревельского свидания, Государь сказал Императору Вильгельму, что Он питает особый интерес к Восточной Азии, и рассматривает укрепление и расширение русского влияния в этих областях как задачу именно Своего правления. Государь и в ревельской, и в данцигской беседах, соглашался в принципе, что всякая ссора между Россией и Германией была бы только в интересах революции. Его однако в первую очередь интересовало другое: какую позицию займет Германия в делах Д. Востока А в этом отношении Вильгельм II избегал принимать на себя какие либо определенные обязательства. «Адмирал Атлантического океана приветствует адмирала Тихого океана» — таким сигналом прощался в Ревеле германский император с русским Царем. В этом приветствии было больше заносчивости, чем лести: Россия была в ту пору близка к первенству на Тихом океане, тогда как германский флот в 1902 г. не мог равняться не только с английским, но и с французским флотом. Рост русской мощи тревожил все другие державы, в том числе и Германию. «Если Англия и Япония будут действовать вместе, писал Бюлову (5. III. 1901) Вильгельм II, они могут сокрушить Россию... Но им следует торопиться, — иначе русские станут слишком сильными». Еще определеннее выражался Бюлов в любопытном меморандуме от 12 февраля 1902 г.: «Бесспорно, к самым примечательным явлениям момента принадлежит постепенное выявление антирусского течения, даже там, где этого меньше всего ожидаешь... Для меня растущая руссофобия — установленный факт, в достаточной мере объясняющийся событиями последней четверти века». Бюлов указывает затем на быстрый рост русской мощи в Азии, на ожидающейся распад Турции... действительно, при обеспеченном азиатском тыле, Россия могла бы и на Ближнем Востоке за говорить по новому. Линия России шла вверх; со страхом и завистью смотрели на нее другие. Примечательно — и трагично — что «большая азиатская программа», оцененная по достоинству иностранной дипломатией, встречала полное непонимание в русском обществе, которое что то лепетало о «маньчжурской авантюре», и готово было искать причины русской политики на Д. Востоке, единой в течение всего первого периода царствования Государя, в материальной заинтересованности каких-то «царских адъютантов»... в лесных концессиях на территории Кореи. Это поняли задним числом и представители русского «марксизма»: «Нет более убогого взгляда на вопрос, чем взгляд буржуазных () радикалов, сводивших все дело к концессионной авантюре на Ялу» — пишет коммунистический «Красный Архив» (№ 52) и повторяет в другом месте: «Концепция об авантюризме различных придворных клик является не только недостаточной, но и убогой». Главным препятствием на пути к русскому преобладанию на Д. Востоке была, конечно, Япония. Столкновение с нею предвиделось Государем уже давно, хотя всегда была надежда, что страх перед силой России удержит Японию от нападения. Государь учитывал, что близость к театру возможной войны и отсутствие удобных сообщений между Европейской Россией и Д. Востоком даст Японии на первых порах преимущество, и не желал столкновения и вообще, а особенно пока не был закончен Великий Сибирский путь. «Я не хочу брать себе Корею, говорил Государь принцу Генриху (в октябре 1901 г.), но никоим образом не могу допустить, чтобы японцы там прочно обосновались. Это было бы casus belli. Столкновение неизбежно; но надеюсь, что оно произойдет не ранее, чем через четыре года — тогда у нас будет преобладание на море. Это — наш основной интерес. Сибирская дорога будет закончена через 5—6 лет». Поздней осенью 1901 г., видный японский государственный деятель, маркиз Ито, приезжал в Россию, для того чтобы попытаться заключить соглашение о размежевании сфер влияния. В основе, его предложение сводилось к тому, чтобы за Россией осталась Маньчжурия, а Япония бы получила свободу действий в Корее. В то время, Россия уже владела Маньчжурией, а Япония еще искала возможности найти опорную точку на азиатском материке. Соглашение не давало России ничего нового. «Полный отказ от Кореи составит слишком дорогую цену для соглашения с Японией», высказался по этому поводу военный министр А. Н. Куропаткин. Государь пометил на докладе о переговорах с маркизом Ито: «России никак нельзя отказаться от прежнего ее права держать в Корее столько войск, сколько там находится японских». Трудно сомневаться в том, что Япония, укрепившись в Корее, заявила бы дальнейшие притязания; не следует также забывать, что лишение покровительства Кореи, полагавшееся на русскую защиту против Японии, нанесло бы тяжкий удар престижу России в Азии. Следующим ходом в дипломатической игре на Д. Востоке было заключение англо-японского союза, — 3017 января 1902 г. Англия и Япония обещали друг другу дружественный нейтралитет в случае войны против одной державы, и военную поддержку — в случае борьбы с двумя. Русская дипломатия тотчас же учла значение этого шага и приложила большие усилия для того, чтобы побудить Францию и Германию на «контрвыступление». Германское правительство, однако, уклонилось от участия, вопреки настояниям германского посла в С.-Петербурге, Альвенслебена, оказывавшего, что Государь, придает этому выступлению большое знамение, и что отказ может сильно повредить русско-германским отношениям. Франция, со своей стороны, корректно выполнила свой долг союзницы: 163 марта была опубликована франко-русская декларация, отвечающая на англо-японский союз, хотя и насколько расплывчатая по содержанию: в случае «агрессивных действий третьих держав» или «беспорядков в Китае», Россия и Франция оставляли за собою право «применить надлежащие средства». Корея сохраняла, между тем, формальную независимость; а корейское правительство еще с ранних времен русско-корейской дружбы выдало лесные концессии нескольким русским военным. В виду надвигавшейся опасности столкновения с Японией, эти концессии, расположенные преимущественно в районе пограничной (между Маньчжурией и Кореей) реки Ялу, открывали возможность не только изучить местность, но и подготовить некоторую передовую оборонительную линию, «заслон» перед маньчжурской границей. Об этих стратегических задачах, разумеется, нельзя было открыто писать, и в русском обществе сложилось превратное представление, будто речь шла о каких то исключительно выгодных концессиях, которые «жадная придворная клика» никак не хочет отдавать Японии, хотя бы это грозило России войной. В 1902 г. С. Ю. Витте совершил поездку на Дальний Восток, и вынес из нее весьма пессимистические впечатления. Он склонялся к мнению, что русское дело там проиграно, и готов был советовать самые крайние уступки. Государь, со своей стороны, посылал от себя на Д. Восток «разведчиков», (из которых наибольшую известность получил статс-секретарь А. М. Безобразов). Считая азиатскую политику «задачей своего правления», Государь не мог согласиться с пессимистическими выводами Витте; если многое еще не доделано — необходимо удвоить усилия; если сейчас соотношение сил невыгодно — следует «лавировать»; но никоим образом нельзя отказываться от выполнения исторической миссии России. На опасность положения указывал и командующий русскими вооруженными силами на Ляодунском полуострове, адм. Алексеев; но он требовал принят срочных мер по усилению обороны на Д. Востоке, а не давал совета «свертываться». Япония энергично готовилась к войне; она построила себе в Англии значительный флот и вела переговоры о покупке некоторых южноамериканских судов. Наступал опасный момент: Сибирская дорога была не вполне закончена (сквозное движение открылось в августе 1903 г., но не хватало Круго-Байкальской дороги, а переправа через Байкал на судах-паромах создавала «пробку» посреди пути); а из русских броненосцев новейшего образца был готов только один («Цесаревич»). Государь считал, что в 1905—6 годах Россия будет достаточно сильна на Д. Востоке, чтобы более не бояться Японии. Но был еще 1903-й год. Ближайшие полтора-два года были периодом наибольшего риска. Война становилась реальной возможностью, причем ее повод, конечно, нельзя было угадать заранее. 25 января 1903 г., в особом совещании по делам Д. Востока обсуждалось создавшееся положение. Русский посланник в Токио, барон Р. Р. Розен, указывал, что риск столкновения существует. Япония готовит захват Кореи — «иначе — к чему японские вооружения». Посланник в Пекине, Лессар, сообщил о новой политике китайского правительства, поощряющего колонизацию Маньчжурии китайцами. Военный министр, А. Н. Куропаткин, заявил, что именно стихийный характер китайской колонизации Маньчжурии «должен побудить к решительным мерам, иначе в короткий срок вся местность до Амура окажется заселенной, и тогда трудно будет сдержать наплыв желтой расы в Приамурье». Витте на этом совещании отстаивал политику непротивления, и доказывал, что никакой реальной опасности войны нет, что с Японией вполне можно сговориться. А на чрезвычайном военном совете 26 марта Витте утверждал, что предположения русского военного агента на Д. Востоке ген. Вогака «могут и не сбыться», и что вообще положение там «вовсе не столь угрожающее»! Было ли это тактическим приемом — из нежелания резко разойтись с планами Государя, или действительным непониманием положения на Д. Востоке, — но С. Ю. Витте вообще занял своеобразную позицию: он предлагал уступать, не принимать военных мер, говоря, что в будущем Маньчжурия или должна присоединиться к России или стать от нее в полную зависимость, но что нужно «предоставить совершение этого процесса историческому ходу дела, не спеша и не насилуя естественного течения событий». Между тем, этот «естественный ход» — в случае отступления России — вел прямо к закреплению Японии на материке, в Корее, и к быстрой колонизации Маньчжурии китайцами. Та пассивность, которую проповедовал Витте, вела к вытеснению России с Д. Востока. Это понимали даже столь далекие от власти люди, как некоторые сотрудники «Освобождения». Князь Г. М. Волконский, возражая другому автору в «Освобождении» (№ 49) писал: «Я бы согласился с мнением г. Мартынова, если бы мне доказали, что при нашем экономическом и политическом бездействии в Маньчжурии, Япония не заняла бы по порядку Корею, Порт Артур, Маньчжурию, Приморскую область и Приамурский край». Сопротивление, даже в случае неудачи, было все-таки менее рискованным, нежели пассивность. То отношение к самому ответственному вопросу момента, которое проявилось у С. Ю. Витте, привело бы к его немедленной отставке, если бы в России в ту пору существовал объединенный кабинет. В данном случае однако «разнобой», — умеряемый, но не устраняемый воздействием Государя, — продолжался почти год; и, можно думать, нежелание С. Ю. Витте считаться с потребностями активной политики на Д. Востоке сыграло известную роль в недостаточной подготовленности России к войне. Ведь, противодействие Витте не уменьшало шансов войны: оно только уменьшало шансы русской победы. Вернувшись из Сарова с возросшей верой в силы русского народа, Государь принял две меры, имевшие целью упрочить положение на Д. Востоке и устранить в этом вопросе колебания: 30 июля было учреждено наместничество Д. Востока; 16 августа С. Ю. Витте был уволен с поста министра финансов. Учреждение наместничества (причем наместником был назначен адм. Алексеев, уже начальствовавший несколько лет в Квантунской области) — должно было объединить все органы русской власти на Д. Востоке для общей цели противодействия ожидавшемуся нападению. Наместнику подчинялись войска, флот и администрация, (включая полосу Китайской Восточной дороги). Отставка С. Ю. Витте была, по-видимому, для него неожиданной, хотя теперь, на расстоянии, скорее трудно понять, что она не имела места раньше. Хотя была избрана весьма почетная форма отставки — назначение председателем Комитета Министров (на место скончавшегося в начале лета И. Н. Дурново), — Витте воспринял ее, как личную обиду; и не будет преувеличением сказать, что с этой минуты он сделался личным врагом Государя, хотя, по обстоятельствам момента, и старался временами это скрывать. Русская печать была озадачена отставкой Витте; существо дальневосточных вопросов было ей чуждо и неясно; газеты указывали на недочеты экономической поли гики Витте, но выражались сдержанно. И даже «Освобождение» не могло сразу решить — «опала» ли это или повышение «Гражданин» писал: «В результате, на ряду с развитием фабрики, у нас стало замечаться падете сельского хозяйства, что обрушилось всею тяжестью на два важнейших сословия — дворянство и крестьянство». «Новое Время» в передовой статье осторожно смешивало похвалы с критическими замечаниями. Во время свидания в Висбадене (в конце октября 1903 г.) Государь говорил императору Вильгельму, что внутреннее положение Франции ему не нравится; абсолютное безверие Его отталкивает; виною этого масоны, которые сильны и в Италии. Но Он должен поддерживать связь с Францией, чтобы та не перешла в лагерь Англии. Царь хочет избежать войны с Японией, — отметил при этом Бюлов, — если только сами японцы не нападут на Владивосток или Порт-Артур. Это значит: Он не хочет войны, ни готовится к ней. В это время уже начал вырисовываться и повод войны: не Корея, как думали долгое время, а сама Маньчжурия. Россия, после боксерского восстания, помогла Китаю выйти из затруднений без особого урона, и хотела заключить с ним договор об особых преимуществах России в Маньчжурии. Этот вопрос был снят с очереди, так как все другие державы в тот момент (начало 1901 г.) этому воспротивились. Русские, однако, занимали Маньчжурию; и хотя в соглашении 1902 г. говорилось, что область будет постепенно передана китайским властям (за исключением полосы отчуждения Китайской Восточной ж. д.) — державы фактически примирились с русским господством в Маньчжурии. Германия открыто объявила о своей незаинтересованности в этом вопросе; Франция была с Россией в союзе; Япония, через маркиза Ито, попыталась получить «компенсацию» в Корее. Англия и Америка интересовались преимущественно вопросом об открытых дверях (равных условиях торговли) в Маньчжурии. Но когда приблизился «критический момент», Япония начала выступать в качестве защитницы прав Китая, и настаивать на том, чтобы Россия выполнила русско-китайское соглашение 1902 г. и эвакуировала Маньчжурию в установленный им срок (к концу 1903 г.). Россия в ответ указывала, что условия эвакуации не выполнены Китаем. Одновременно Япония протестовала против русских предприятий в Корее. Переговоры тянулись почти весь 1903 г. Россия готова была на значительные уступки в Корее, но она не могла признать за Японией права становиться арбитром русско-китайских отношений. В сущности, Япония только искала повод для сведения счетов в благоприятный для нее момент, и она выбрала повод довольно удачно — англо-саксонское общественное мнение сочувствовало требованию об уходе русских из Маньчжурии, тогда как его едва ли бы пленила перспектива японского захвата Кореи. Отдельные перипетии переговоров не имеют особого значения. Япония требовала; Россия, в основном, не могла уступить. От Японии зависело, в какой момент прервать переговоры, так как Россия вообще не имела желания вступать в конфликт и нападать бы не стала. России оставалось только одно: деятельно готовиться к отпору. В конце 1903 г. на Д. Восток были отправлены только что выстроенный в Тулоне броненосец «Цесаревич» и броненосный крейсер «Баян»; вслед за ними вышли броненосец «Ослябя» и несколько крейсеров и миноносцев. В западноевропейских столицах все более проникались представлением о неизбежности войны. Германский поверенный в делах в Лондоне, гр. Бернсторф, писал, что Японии необходимо действовать теперь же: в Англии назревает охлаждение к англояпонскому союзу, да и русские силы в Восточной Азии растут с каждым днем. Французское правительство сочло нужным разъяснить, что франко-русский союз относится только к европейским делам. Германия заверяла и Россию, и Японию в дружественном нейтралитете. Русская внутренняя борьба, между тем, шла своим чередом. Ярким фактом на рубеже 1904 г. были репрессии против тверского земства. Это всегда было одно из наиболее либеральных земств, и как раз в декабре губернское земское собрание вступило в конфликт с тверским уездным земством, высказавшимся в пользу передачи земских школ в введение Синода. Губернское земство решило прервать с уездным всякие сношения. и, в меру возможности, лишить его кредитов. В это время для ревизии общего положения в губернию был прислан из С.-Петербурга директор департамента общих дел Б. В. Штюрмер. На основании его доклада, Плеве испросил у Государя Высочайшее повеление о чрезвычайных мерах против тверского земства. 17 января 1904 г. в газетах появилось сообщение о том, что выборная тверская земская управа (и уездная новоторжская) устраняются от должности; созыв губернского земского собрания отменяется; новая управа назначается правительством; министру внутренних дел предоставляется право «удалить из губернии лиц, вредно влияющих на ход земского управления». Эти чрезвычайные меры, не предусмотренные в законах о земстве, мотивировались тем, что среди земских служащих, и особенно в народных школах новоторжского уезда, распространены революционные течения. Доказательством этому служили данные о характере преподавания в школах, об антирелигиозных чтениях, о «туманах картинах», изображавших пугачевский бунт с сочувственными комментариями и т. д. Опять таки, как в вопросе о мерах против земской статистики, эти обвинения были, в сущности, обоснованы. Среди народных учителей было не мало социалистов, — особенно там, где земство бывало либеральным. Социалисты, со своей стороны, даже рискуя увольнением, считали своим долгом распространять свои учения. Получался заколдованный круг: непротивление поощряло пропаганду, — репрессии восстанавливали против власти весьма широкие, даже и умеренные круги. Земскую статистику еще можно, пожалуй, было просто «сократить», но как поступить со школами Нельзя же было их закрыть — и где было найти заместителей Как во всех других вопросах, власть и тут наталкивалась на трагичное для нее явление: недохват лояльно настроенных представителей — интеллигенции и полуинтеллигенции. То же было с земской статистикой; то же с рабочими организациями... Легальная печать не имела возможности отозваться на меры против тверского земства и только «красноречиво молчала» (включая «Новое Время»). В эти самые дни, не выждав даже последнего русского ответа на свою ноту, Япония заявила о разрыве дипломатических сношений. «Японский посланник передал ноту о решении Японии прекратить дальнейшие переговоры и отозвать посланника», — говорилось в русской циркулярной ноте 24 января 1904 г. — «Подобный образ действий токийского правительства, не выждавшего даже передачи ему отправленного на днях ответа Императорского Правительства, возлагает на Японию всю ответственность за последствия». 26 января (8 февраля) русский посол в Лондоне, гр. Бенкендорф, еще обращался к английскому министру иностранных дел лорду Лэнсдоуну с просьбой о посредничестве для предотвращения конфликта. С той же целью явился к лорду Лэнсдоуну французский посол, крайне взволнованный. Английский министр отказался что-либо сделать; он сказал, что поздно; кроме того — «Япония не желает ничьего посредничества». Момент разрыва сношений (который по существу был предрешен давно) был выбран с большой точностью: купленные в Италии (точнее, перекупленные у Аргентины) броненосные крейсера «Ниссин» и «Кассуга» только что миновали Сингапур, и их уже не могли нигде задержать в пути; тогда как последние русские подкрепления («Ослябя», крейсера и миноносцы) еще находились в Красном море. Вечером 26 января (8 февраля) Япония, без официального объявления войны, начала под Порт-Артуром военные действия. ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   25

  • Своему
  • политических
  • фонтан углекислоты
  • Охранение без творчества
  • постепенное выявление антирусского течения
  • шансов войны