Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Романовы – 1 А. Н. Сахаров (редактор) Исторические портреты. 1613–1762




страница3/35
Дата10.01.2017
Размер8.87 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

В столице народ и патриарх Гермоген уже не хотели признавать Владислава русским царем. Но подходило польское войско гетмана Жолкевского. Многие бояре, страшась самозванца с его казаками, среди которых было немало русских простолюдинов, стояли за Владислава:

Лучше служить королевичу, чем быть побитым от своих холопей и в вечной работе у них мучиться.



Гермоген же призывал избрать православного русского царя:

_ Помните, православные христиане, что Карл в великом Риме сделал!

Народ снова заколебался в той тяжелой обстановке. По словам современника, «все люди посмеялись, заткнули уши чувственные и разумные и разошлись».

Филарет прозрел, понял замыслы польского правителя.

Не прельщайтесь, – говорил он москвичам с Лобного места на московской Красной площади. – Мне самому подлинно известно королевское злое умышленье над Московским государством: хочет он им с сыном завладеть и нашу истинную христианскую веру разорить, а свою латинскую утвердить.



Но и его голос не был услышан. Двадцать четвертого июля Жолкевский подошел к Москве, поставил войско на Хорошевских лугах. С другой стороны городу угрожал «тушинский царик». Московское правительство из «седмочисленных бояр», среди которых был и младший брат Филарета Иван Никитич, не контролировало ситуацию в стране, авторитета не имело. Оно сделало Ставку на Владислава и польское войско. С последним соединилось у Коломенской заставы русское, и обе армии пошли против самозванца. Тот предпочел убежать в Калугу с Мариной Мнишек и И. Заруцким, переметнувшимся на ее сторону.

Жолкевский убеждал московских бояр послать посольство к королю. Одна из его, гетмана, целей – убрать из Москвы тех, кто мог претендовать на престол. Посему уговорил, с помощью неприкрытой лести, видного и знатного боярина В.В. Голицына, из Гедиминовичей, возглавить посольство. Стольника Михаила Федоровича Романова, имя которого как возможного претендента на русский престол называлось после свержения Шуйского, не включили в число послов по младости лет. Но его отца, умного и энергичного Филарета, Жолкевский настоял сделать одним из руководителей миссии; он стал представителем от духовенства. Вместе с Голицыным он, по мнению гетмана, отвечал важным требованиям: оба – знаменитые мужи, авторитетные в своей стране; к их голосу – де прислушаются все будущие подданные царя Владислава.

Посольство к Сигизмунду отправили большое – 1246 человек, вплоть до выборных разных чинов людей. Дали послам наказ – речь шла снова о сохранении православной веры, крещении в нее Владислава, его женитьбе на девице «греческого закона» и т. д.

Вместе с послами Жолкевский отправил к королю бывшего царя В.И. Шуйского с братьями (свергнутый мог представлять опасность: патриарх Гермоген, например, не признавал законность его насильственного пострижения в монахи).

Седьмого октября послы приехали к Смоленску. Дня через три их представили королю. Сигизмунд и его советники тянули время. А между тем жолнеры продолжали осаду Смоленска: по окрестным уездам шныряли польские отряды. Послов кормили скудно; вскоре выяснилось, что на московский престол претендует, ссылаясь на молодость сына (пятнадцать лет), сам король. Его тайное и жгучее желание – взять к Польше Смоленскую и Северскую земли.

На первой встрече послов с панами радными последние заявили: отступить от Смоленска и увести войско из России король не может; его стремление – «успокоить» ее, истребить самозванца, освободить русские города и лишь после этого – послать королевича в Москву на престол. Послы резонно отвечали, что их государству будет лучше, если из него выведут польские войска, снимут осаду Смоленска; да и «вор» без них ничего сделать не сможет: большая часть его войска из тех же поляков. Поход же Сигизмундова войска в Россию еще больше ее разорит. Обо всем этом ранее договорились с Жолкевским. Послы подчеркивали это:

Честь государская состоит в ненарушении данного слова. А король не раз объявлял, что предпринял поход не для овладения городами.



Польские представители упорно настаивали на сдаче их королю Смоленска, «вековечной своей отчизны» (!!). Говорили: «Нам до гетманской (С. Жолкевского. – В.Б.) записи дела нет!» Требовали оплатить из московской казны расходы короля и его войска; услышали в ответ: за что, мол? За разорение Московского государства?

Филарет во время одной из встреч спросил Льва Сапегу о крещении Владислава при посажении на русский престол. Услышал ответ весьма уклончивый:

Об этом, преосвященный отец, поговорим в другой раз, как время будет. Я к тебе нарочно приеду поговорить. А теперь одно скажу, что королевич крещен, и другого крещенья нигде не писано.



Пан Сапега таким образом дал понять ростовскому митрополиту, что говорить о переходе Владислава в православие не стоит. Доводы русских послов в том духе, что «никак не может статься, что государю быть одной веры, а подданным другой», поляков не убеждали. Делу не помогло и подключение к переговорам гетмана С. Жолкевского, на обещания и договор с которым постоянно ссылались Филарет и его коллеги по посольству. Тот утверждал, что король соблюдает условия договора, заключенного боярами с ним, Жолкевским. О том же, чтобы король снял осаду со Смоленска, он, гетман, им – де, боярам, не говорил, а советовал лишь, чтобы они просили короля. О «записи», которую он подписал с Елецким и Валуевым при Царевом Займище (в ней и шла речь о тех условиях, на которые теперь ссылались русские послы), гетман сказал: «Писали ее русские люди», а он, мол, подписал ее «не глядючи». «И потому лучше эту запись оставить, а говорить об одной московской (договоре, заключенным Жолкевским с «седмочисленными боярами». – В.Б.), которую и его величество утверждает».

Польская сторона отказывалась от данных ранее обещаний, шла на откровенный обман. Русские послы, естественно, упорствовали, не уступали. Споры, порой очень острые, продолжались. Русские представители уговаривали Жолкевского, чтобы король к Смоленску не приступал. Тот обещал переговорить со своим повелителем. Гетману дали знать, что Филарет очень недоволен: свергнутого царя Василия Шуйского насильно привезли в польский лагерь под Смоленск и представили его, причем в светском платье, Сигизмунду.

Жолкевский оправдывался перед Филаретом: привез – де он Шуйского по просьбе московских бояр, чтобы предотвратить в будущем народное смятение; в Иосифо Волоколамской обители свергнутый царь умирал от голода; светское же платье надели на него потому, что в монахи его постригли насильно; он сам не хочет быть монахом – насильный постриг противен «и вашим, и нашим церковным уставам; это говорит и патриарх». Ростовский митрополит упрекал гетмана:

Правда, бояре желали отослать князя Василия за польскою и московскою стражею в дальние крепкие монастыри, чтоб не было смуты в народе. Но ты настоял, чтоб его отослать в Иосифов монастырь. Его и братьев его отвозить в Польшу не следовало, потому что ты дал слово из Иосифова монастыря его не брать. Да и в записи утверждено, чтоб в Польшу и Литву ни одного русского человека не вывозить, не ссылать. Ты на том крест целовал и крестное целование нарушил; надобно бояться Бога. А расторгать мужа с женою непригоже. А что в Иосифове монастыре его не кормили, в том виноваты ваши приставы; бояре отдали его на ваши руки.



Поляки требовали сдачи Смоленска. Послы слышать об этом не хотели: Филарет укреплял их стойкость.

Того никакими мерами учинить нельзя, чтоб в Смоленск королевских людей впустить. Если раз и немногие королевские люди в Смоленске будут, то нам Смоленска не видать. А если король и возьмет Смоленск приступом мимо крестного целованья, то положиться на судьбы Божий, только бы нам своею слабостью не отдать города.



С этим согласились все члены посольства, а также бывшие при нем смоленские дворяне и дети боярские:

Хотя в Смоленске наши матери, и жены, и дети погибнут, только бы на том крепко стоять, чтоб польских и литовских людей в Смоленск не пустить.



В ноябре и декабре польские штурмы, отбивавшиеся осажденными смолянами, перемежались переговорами. Поляки пытались отколоть от несговорчивых, непреклонных послов некоторых их не столь стойких коллег. Кое кто, позарившись на поместья и другие пожалования от короля, собрался домой. Других пытались уговорить: убедите, мол, смолян сдать город королю. Томила Луговской, думный дьяк, в ответ на убеждения канцлера Льва Сапеги наотрез отказался:

Как мне это сделать и вечную клятву на себя навести? Не только Господь Бог и люди Московского государства мне за это не потерпят, и земля меня не понесет.



Несмотря на уговоры Филарета и Голицына, сорок три человека покинули польский стан и отправились в Москву. Но подавляющее большинство осталось с Филаретом.

В феврале 1611 года послы получили грамоту от московских бояр – те приказывали сдать Смоленск и присягать королю и его сыну. Но и тут Филарет не согласился:

Эта грамота написана без патриаршего согласия. Хотя бы мне смерть принять, я без патриаршей грамоты о крестном целовании на королевское имя никакими мерами ничего не буду делать.



Между тем П. Ляпунов привел под Москву Первое ополчение. Сапега обвинил послов в том, что это они поджигают народ к мятежу. Объявил им, что их отправят в Речь Посполитую. Послов взяли под арест. Вскоре им сообщили о сожжении Москвы, осажденной ополченцами. Снова Филарет стоял на своем:

Мы сами не знаем, что мы такое и что нам теперь делать. Нас отправила вся Русская земля и во первых патриарх. Теперь патриарх, наш начальный человек, под стражею. А Московского государства люди пришли под Москву и бьются с королевскими людьми. Одно средство – отойдите от Смоленска и утвердите договор, с которым мы приехали; тогда мы напишем подмосковному войску, чтоб оно разошлось.



Сапега 12 апреля потребовал от Филарета написать ляпуновскому ополчению, чтобы оно ушло из под Москвы, и М.Б. Шеину в Смоленск о сдаче города.

Я все согласен перетерпеть, – услышал в ответ канцлер, – а этого не сделаю, пока не утвердите всего, что вам подано в договоре.



Ну, так вы завтра поедете в Польшу.

Так и произошло. На следующий день послов ограбили и повезли водою в Польшу. Их слуг перебили. По прибытии в чужую страну Филарета поместил в своем доме тот же Лев Сапега. Началось довольно долгое пребывание митрополита в плену.

Полякам не удалось покорить Филарета и других русских послов. Но обстановка в России, в Москве в частности, складывалась серьезная, весьма опасная. В столице хозяйничали поляки во главе с А. Гонсевским и его подпевалы из русских – боярина М.Г. Салтыкова и «торгового мужика» Ф. Андронова.

В ночь на 3 июня 1611 года королевское войско штурмом взяло сильно ослабленный, исстрадавшийся от голода, цинги Смоленск.
В России развернулось широкое народное движение против интервентов. После неудачи Первого ополчения Второе ополчение К. Минина – Д.М. Пожарского освободило Москву (конец октября 1612 года). Все это время Филарет томился в плену. А в столице России происходили важные, в том числе и для него лично, события.

После почти полутора десятилетий внутренних раздоров и бесчинств иноземцев россияне, объединив усилия, изгнав интервентов из Москвы, ничего большего не желали, как успокоения земли. Для этого нужно было избрать царя. Пожарский и Трубецкой, вожди ополчения, разослали по всей стране грамоты призывы; прислать в Москву представителей от властей и выборных людей от всех чинов на собор – для общего совета о судьбе государства и избрания царя. В начале 1613 года депутаты съехались в столицу на «первый, – по словам В.О. Ключевского, – бесспорно, всесословный Земский собор с участием посадских и даже сельских обывателей». Перед тем как приступить к важному делу, по стране объявили трехдневный пост – необходимо было всем людям, по замыслам устроителей, очиститься от грехов, накопившихся в годы Смуты.

По миновании поста принялись, благословясь, за дело – обсуждение вопроса о кандидатуре на царский престол. Первое заседание собора состоялось 7 января 1613 года. Сразу же постановили: ни польского, ни шведского королевичей (о втором из них шла речь во времена Второго ополчения) иных, немецких, неправославных вер, а также «Маринкина сына» (сына Марины Мнишек и второго самозванца) не выбирать. Нужен свой, природный русский государь.

На том же первом заседании назвали имя Михаила Романова, сына Филарета. Оно упоминалось в этой связи еще в 1611 году, после низложения царя Шуйского. Михаилу было тогда всего четырнадцать лет. Но его кандидатура, как и боярина князя В.В. Голицына (кое кто из знати хотел видеть на престоле именно его), не прошла. «Семибоярское» правительство учитывало тяжелую ситуацию – в Можайске стоял С. Жолкевский с войском, в селе Коломенском, невдалеке от столицы, – отряды второго самозванца. Оно предпочло тогда кандидатуру королевича Владислава. Теперь же, к началу 1613 года, ситуация существенно изменилась.

После освобождения Москвы из польского плена выпустили брата Филарета Ивана Никитича Романова, сына Михаила Федоровича и жену старицу Марфу Ивановну. Последние двое уехали в Кострому, поближе к родовому владению Шестовой (девичья фамилия матери М.Ф. Романова).

В Москве, на соборе, в это время накалялись страсти. Образовались группы депутатов, своего рода фракции, и каждая из них предлагала своего кандидата в цари. Раздоры, взаимные обвинения, угрозы, подкуп депутатов и прочие ухищрения сопровождали борьбу за «превысочайший престол».

Седьмого января бояре отклонили кандидатуру М.Ф. Романова, предложенную казаками, и высказались в пользу Карла Филиппа, шведского королевича. Оказывается, казаки, помимо молодого Романова, имели в виду еще двух кандидатов – князей Д.Т. Трубецкого и Д.М. Черкасского. Но голосовались кандидатуры В.В. Голицына, И.М. Воротынского. «Повесть о Земском соборе 1613 года» приводит в связи с этим также имена бояр Ф.И. Мстиславского, главы «семибоярщины», Ф.И. Шереметева, И.Н. Романова, И.Б. Черкасского. Наконец, всплывали и имена князя Д.М. Пожарского, одного из руководителей Второго ополчения, князя П.И. Пронского.

Некоторые из кандидатов, по сообщениям источников, вели в свою пользу агитацию (в том числе Романовы), тратили немалые деньги на угощения. Например, Пожарский – до двадцати тысяч рублей, по утверждению дворянина Л. Сумина, прозвучавшему, правда, двенадцать лет спустя, да еще в пылу ссоры с князем В. Ромодановским Большим. Д.Т. Трубецкой целых полтора месяца устраивал пиры для казаков, которых в ту пору собралось в Москве немало, десять тысяч человек.

Самым подходящим по знатности (потомок Гедиминаса, великого князя литовского!), уму, способностям считался князь Василий Васильевич Голицын. Но его, как и Филарета, держали в плену предусмотрительные поляки. Остальные кандидаты – люди способностей отнюдь не выдающихся. «Московское государство, – пишет Ключевский, – выходило из страшной Смуты без героев; его выводили из беды добрые, но посредственные люди. Князь Пожарский был не Борис Годунов, а Михаил Романов – не князь Скопин Шуйский. При недостатке настоящих сил дело решалось предрассудком и интригой».

После всех споров, волнений и несогласий победила кандидатура шестнадцатилетнего Романова. Однажды, по рассказу одного хронографа, какой то галичский дворянин подал на соборе письменное мнение о Романове: он – де ближе всех по родству с прежними царями. Среди делегатов говорили и о том, что будто бы сын Грозного, умирая, завещал престол Федору Никитичу Романову, отцу Михаила, теперь монаху и польскому пленнику; что патриарх называл Михаила как возможного преемника царя Шуйского менее двух лет тому назад.

Из среды депутатов раздались возгласы:

Кто принес такую грамоту? Кто? Откуда?



К столу, за которым сидел Пожарский, подошел донской атаман. Тоже протянул письменное мнение. Князь Дмитрий Михайлович спросил его:

Что это ты подал, атаман?

О природном царе Михаиле Федоровиче.

Нужно сказать, что подобные «писания» в пользу Михаила еще накануне подавали группы дворян, богатых купцов, казаков, жителей Северской земли. В литературе распространено мнение, что решение собора в пользу Романова предопределила позиция казаков. Конечно, она сыграла свою роль.

«Повесть о Земском соборе 1613 года», составленная, вероятно, по свежим следам событий, сообщает данные, свидетельствующие в пользу мнения о большой, если не решающей роли казаков в царском избрании. Она, между прочим, описывает «столы честныя и пиры многия на казаков», которые давал Трубецкой, мечтавший, как и некоторые другие вельможи, о царской короне. Но те, кого он с надеждой угощал, всерьез на него как на возможного кандидата не смотрели: «казаки же, честь от него принимающе, ядяще, и пиюще, и хваляще его лестию, а прочь от него отходяще в свои полки браняще его и смеющеся его безумию такову».

Бояре тянули время на соборе, стремясь решить вопрос о царе «втаи» от казаков и дожидаясь их выезда из Москвы. Но те не только не уезжали, но вели себя активней. Однажды, посоветовавшись «всем казацким воинством», они послали до пятисот человек к Крутицкому митрополиту. Насильно, выломав ворота, ворвались к нему во двор и «грубными словесы» потребовали:

Дай нам, митрополит, царя государя на Росию, кому нам поклонитися и служити и у ково жалованья просити, до чево нам гладною смертию измирати!



Испуганный митрополит, «бежа через хоромы тайными пути к бояром», сообщил им:

Казаки хотят мя жива разторгнути, а прошают на Росию царя.



Бояре и дворяне спешно созвали депутатов на собор. Пригласили казаков, и их атаманы повторили казацкое требование о скорейшем избрании царя. Бояре пытались лавировать:

Царские роды минушася, но на Бога упование возложим и по вашей мысли, атаманы, и все войско казачье, кому быти подобает царем: но толико из вельмож боярских.



Далее следует перечень названных выше восьми бояр.

Толико ли, – спрашивали казаки, – ис тех вельмож по вашему умышлению изобран будет?

Да, ис тех изберем и жеребьем, да кому Бог подаст.

Князи и боляра и все московские вельможи! – возражал на соборе казачий атаман. – Не по Божий воли, но по самовластию и по своей воли вы избираете самодержавного. Но по Божий воли и по благословению благовернаго, и благочестиваго, и христолюбиваго царя государя и великого князя Федора Ивановича всея Руси при блаженной его памяти, кому он, государь, благослови посох свой царской и державствовать на Росии князю Федору Никитичу Романову. И тот ныне в Литве полонен. И от благодобраго корене и отрасль добрая и честь – сын его князь Михайло Федорович. Да подобает по Божий воли на царствующем граде Москве и всея Русии да будет царь государь и великий князь Михайло Федорович всея Русии.



Бояре, по словам автора повести, «все страхом одержими и трепетни трясущеся, и лица их кровию пременяющеся». Все молчали, только И.Н. Романов возразил:

Тот князь Михайло Федорович еще млад и не в полнеем разуме. Кому державствовати?

Но ты, Иван Никитич, – услышал ответ он, – стар, в полне разуме, а ему, государю, ты по плоти дядюшка прироженный; и ты ему крепкий потпор будеши.

Настойчивость казаков возымела действие. Но дело не только в ней. Кандидатура Михаила в конце концов устроила большинство депутатов собора. Действительно, сыграли свою роль родство с династией Рюриковичей Калитовичей, хотя бы и по женской линии; имя отца Филарета, митрополита, по решению первого самозванца, патриарха – по воле второго (а среди депутатов, тех же бояр, дворян, казаков, немало было «перелетов», сторонников обоих «воров»). В Михаиле многие, прежде всего представители низов, увидели «доброго» царя, имея в виду нрав, сходный с тем, которым судьба наделила его двоюродного дядю, царя Федора Ивановича.

Окончательный приговор о царе состоялся 21 февраля, ровно полтора месяца спустя после первого заседания собора. До избрания по стране ездили посланные собором представители, выясняя по городам и уездам мнение народа о намеченном кандидате. К назначенному дню приехали в Москву и они, и отставшие выборные депутаты собора, в том числе князь Ф.И. Мстиславский и иные бояре, из членов «семибоярщины», приверженцев поляков и самозванцев. Народ, по сообщениям представителей, с радостью приветствует кандидатуру Романова.

Итак, в первое воскресенье Великого поста, 21 февраля, Земский собор провел последнее заседание. Представители всех чинов подали письменные мнения. Сошлись в едином: царем быть Михаилу Федоровичу Романову. После этого от собора на Лобное место Красной площади, заполненной от края до края народом, вышли Феодорит, рязанский архиепископ (патриарший престол пустовал – бесстрашного Гермогена поляки уморили голодом в тюрьме), келарь Авраамий Палицын, Новоспасский архимандрит Иосиф и боярин Василий Петрович Морозов. Спросили:

Кого вы хотите в цари?

Михаила Федоровича Романова!

Вопрос был решен – царем провозгласили молодого Романова, в котором все «видели, – по словам Ключевского, – не соборного избранника, а племянника царя Федора, природного, наследственного царя». Как говорит один хронограф, Михаила избрали «сродственного его ради соуза царских искр». А. Палицын считает нового царя «избранным от Бога прежде его рождения». Другой его современник, И. Тимофеев, ставит Михаила в один ряд с другими наследственными царями – Федором Ивановичем и его предшественниками, игнорируя при этом Годунова, Шуйского, не говоря уже о самозванцах.

Ф.И. Шереметев, родственник Романовых, один из кандидатов в цари на соборе 1613 года, писал в связи с избранием Михаила князю Б.В. Голицыну в Польшу: «Миша Романов молод, разумом не дошел и нам будет поваден». Боярин говорил то, что и царский дядя Иван Никитич Романов, – о молодости и разуме Михаила. Бояре, как видно, надеялись, что при таком царе всеми делами в государстве будут заправлять они, как это было, хотя и в другой обстановке, при царе Федоре Ивановиче. Они «хотели выбрать не способнейшего, а удобнейшего» (В.О. Ключевский).

Во всяком случае, с избранием царя установится, как полагали россияне, прежний наряд, то есть управление государством, как было заведено при прежних властителях России. Сохранилось известие о том, что царь Романов, как и Шуйский в свое время, дал боярам крестоцеловальную запись: «Не осудя истинным судом с боярами своими, никого смерти не предать и вместе с преступником не наказывать его родственников». Согласно другому свидетельству, царь Михаил дал обещание наказывать вельмож не смертью, а заточением. Трудно сказать, соответствуют ли истине оба эти сообщения. С одной стороны, как будто нет: казнь боярина Шеина, отца и сына Измайловых, после капитуляции их войска под Смоленском в 1634 году противоречит им. Но с другой стороны – лет двенадцать спустя после избрания царь Михаил Федорович сообщал воеводам: «По нашему указу сделана наша печать новая, больше прежней, для того, что на прежней печати наше государское титло описано было несполна. А ныне прибавлено на печати в подписи: самодержец (стало быть, раньше этого слова, очень важного в титулатуре российского государя, не было. – В.Б.). А что у прежней нашей печати были промеж глав Орловых слова (какие неизвестно. – В.Б.), и ныне у новой печати слов нет, а над главами у орла корона». Может быть, такая запись, ограничивающая власть новоизбранного царя, поначалу имелась? И только позднее от нее монарх избавился?

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35