Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Романовы – 1 А. Н. Сахаров (редактор) Исторические портреты. 1613–1762




страница28/35
Дата10.01.2017
Размер8.87 Mb.
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   35

Елизавета Петровна
Она была настоящей женщиной с прекрасной внешностью, обаянием, капризами и слабостями, настроениями и пристрастиями. Ее чувственная натура тянулась к блеску и радостям жизни и не терпела упорного труда. Но, завладев престолом, она вынуждена была по мере сил и способностей нести тяжелое бремя самодержавной власти в огромной стране. Не имея заметных талантов государственного деятеля, она обладала умом и интуицией, разбиралась в жизни и отнюдь не была бесцветной личностью. Именно поэтому характер, взгляды и вкусы императрицы в немалой степени определили своеобразие двадцатилетия российской истории, которое с полным основанием можно назвать елизаветинской эпохой.

Цесаревна
Елизавета, вторая дочь царя Петра I и бывшей лифляндской крестьянки Марты Скавронской (после перехода в православие – Екатерины Алексеевны) родилась 18 декабря 1709 года в селе Коломенском под Москвой. Брачные отношения Петра и Екатерины в момент рождения Елизаветы еще не были оформлены, и впоследствии это обстоятельство неоднократно влияло на судьбу дочери великого преобразователя. Вместе со старшей сестрой Анной Елизавета воспитывалась под присмотром «мамушек» и кормилиц из простонародья, благодаря чему с младенчества знала и любила русские обычаи. Примерно с 1716 года для воспитания царевен привлекались гувернантки из Франции и Италии, лифляндец – учитель немецкого языка и француз танцмейстер. По справедливому замечанию В.О. Ключевского, «Елизавета попала между двумя встречными культурными течениями, воспитывалась среди новых европейских веяний и преданий благочестивой отечественной старины».

Однако европейское воспитание преобладало: царевен учили главным образом иностранным языкам, танцам и придворному этикету.

Эти знания и навыки дочерям Петра I были необходимы, так как их готовили к браку с представителями европейских династий. Елизавету отец намеревался выдать замуж за французского короля Людовика XV или какого нибудь принца из семьи Бурбонов, однако длительные международные переговоры по этому вопросу не увенчались успехом.

Елизавета в совершенстве знала французский и немецкий языки, понимала итальянский, шведский и финский, прекрасно танцевала. При царевнах в годы их раннего детства состояли не только русские няньки, но и уроженки Ингрии. В целом образование девочек носило весьма поверхностный характер. По свидетельству Д.В. Волкова, близкого ко двору, Елизавета Петровна «не знала, что Великобритания есть остров».

Неизвестно, кто учил царевен русскому письменному языку и почему они столь по разному в этом преуспели. Если письма Анны грамотны и стилистически гладки, то письма Елизаветы красноречиво говорят о том, что она была не в ладах с орфографией, часто не понимала различия между звуками и буквами и не давала себе труда облекать мысли в красивую и легкодоступную форму.

Грамоте Елизавета обучилась в возрасте не старше восьми лет и в конце 1717 года порадовала своим письмом отца, о чем известно из ответного письма Петра I. За тот же год сохранилось первое письмо Анны и Елизаветы, хотя и не собственноручное, но с подписями царевен. Оно было адресовано А.Д. Меншикову, которого девочки просили распорядиться о помиловании некоей простой женщины, подвергнутой медленной и мучительной казни – ее закопали по горло в землю. Анна и Елизавета писали, что она «закопана уже ныне немалое время и при самом часе смерти ее» и просили «ее от той смерти… освободить и отослать в монастырь». Первый известный документ за подписью Елизаветы свидетельствует, таким образом, о ее милосердии. 1717 год отменен также первым упоминанием о красоте дочери царя, а в двенадцатилетнем возрасте Елизавета очаровала недавно прибывшего в Россию Б.X. Миниха. Впоследствии знаменитый фельдмаршал вспоминал, что «еще в самой нежной юности… она была уже, несмотря на излишнюю дородность, прекрасно сложена, очень хороша собой и полна здоровья и живости. Она ходила так проворно» что все, особенно дамы с трудом могли поспевать за нею; она смело ездила верхом и не боялась воды».

Позже жена английского резидента в Петербурге К. Рондо столь же высоко оценила внешние данные дочери Петра I: «Принцесса Елизавета красавица. Она очень бела, у нее не слишком темные волосы, большие и живые голубые глаза прекрасные зубы и хорошенький рот. Она расположена к полноте, но очень мила и танцует так хорошо, как я еще никогда не видывала».

По свидетельству современников, характер Елизаветы соответствовал ее внешности. Утверждали, что она «чрезвычайно веселого нрава», «в обращении ее много ума и приятности», цесаревна «обходится со всеми вежливо, но ненавидит придворные церемонии», она «грациозна и очень кокетлива, но фальшива, честолюбива и имеет слишком нежное сердце». Последняя фраза, очевидно, означает, что девушка отличалась влюбчивостью и умением притворяться. А честолюбие Елизаветы в немалой степени предопределило ее жизненный путь.

В августе 172 1 года Петр I принял императорский титул, после чего Анна и Елизавета стали именоваться цесаревнами, то есть дочерьми императора. Этот титул отделял детей Петра I от других членов семьи Романовых. Например, Петр, сын казненного царевича Алексея, мог называться только великим князем, а племянницы Петра I Екатерина и Анна Ивановны – царевнами.

Смерть Петра I 28 января 1725 года не разрушила счастливый мир Елизаветы, поскольку на престол вступила ее мать Екатерина I. Через четыре месяца Анна Петровна была выдана за герцога Голштейнского Карла Фридриха. Екатерина страстно любила своих дочерей, и после замужества старшей младшая находилась при ней безотлучно. Имеется много упоминаний о том, что Елизавета читала своей полуграмотной матери государственные бумаги и даже подписывала вместо нее императорские указы. Известно также, что при Екатерине I Елизавета пользовалась определенным влиянием. Например, в июне 1725 года астраханский генерал губернатор А.П. Волынский умолял цесаревну ходатайствовать перед императрицей об улаживании его служебных дел.

Впрочем, государственные проблемы вряд ли обременяли семнадцатилетнюю красавицу, которая блистала на ассамблеях и была по общему признанию царицей балов. Некоторые вельможи открыто осуждали ее за излишнее пристрастие к танцам и ветреность характера. Однако часть сановникв относилась к Елизавете весьма серьезно. Более других проявляли к ней внимание люди, участвовавшие в расправе над царевичем Алексеем и опасавшиеся мести со стороны его сына Петра, которого «полудержавный властелин» А.Д. Меншиков прочил в наследники престола. Во время смертельной болезни Екатерины I в апреле 1727 года член Верховного тайного совета П.А. Толстой и его единомышленники выражали желание, чтобы императрица «изволила учинить наследницею дочерь свою Елисавету Петровну».

Шестого мая 1727 года Екатерина I умерла. Ходили слухи о том, что за несколько дней до своей кончины она действительно намеревалась передать престол Елизавете, однако последняя воля императрицы была выражена иначе. Согласно ее завещанию («Тестаменту»), престол наследовал внук Петра I одиннадцатилетний Петр II. До совершеннолетия юного императора над ним устанавливалось регентство из девяти человек, в число которых входили Анна Петровна с супругом, Елизавета, а также А.Д. Меншиков и другие члены Верховного тайного совета.

Екатерина I завещала Елизавете выйти замуж за двоюродного брата своего зятя – Карла Августа, князя епископа Любекского, который, кстати, приходился родным дядей будущей императрице Екатерине II. Это ее желание не осуществилось, так как приехавший в Россию жених вскоре умер от оспы. Елизавета Петровна всегда вспоминала о нем с теплотой.

«Тестамент» установил также порядок дальнейшего наследования российского трона. В случае смерти Петра II без потомства престол завещался Анне Петровне и ее детям; если же и они скончаются без продолжения рода, трон должна унаследовать Елизавета. При таком порядке шансы ее на получение российской короны были невелики, но все же реальны.

За время своего регентства Анна и Елизавета подписали только один протокол Верховного тайного совета от 15 мая 1727 года, причем в этом документе речь шла всего лишь о передаче казенного дома в частное владение. Реальным правителем при юном царе стал Меншиков, который постарался отстранить дочерей Петра I от дел. Интриги светлейшего против Анны Петровны и ее мужа вынудили их 5 августа 1727 года покинуть Россию.

После отъезда сестры юная Елизавета оказалась предоставленной самой себе в обстановке интриг и соблазнов придворной жизни. Но у нее не было до поры оснований роптать на судьбу. После ссылки Меншикова и расторжения помолвки с его дочерью Марией Петр II, не по годам развитый физически и умственно, влюбился в свою очаровательную тетку, которая была всего на шесть лет старше его. Елизавета верховодила в разбитной компании юного царя и заставляла молодежь хохотать до упаду, передразнивая и изображая в лицах членов высшего общества. При этом она не щадила даже близких людей, например своего зятя герцога Голштейнского. 19 января 1728 года один из современников писал: «Русские боятся большой власти, которую имеет над царем принцесса Елизавета: ум, красота и честолюбие ее пугает их, поэтому им хочется удалить ее, выдав ее замуж». Однако подходящего жениха найти не удавалось, да и сама Елизавета не выказывала желания вступать в брак. Она веселилась в обществе императора, который все более к ней привязывался. В начале августа 1728 года английский резидент К. Рондо сообщил в Лондон: «Принцесса Елизавета теперь в большом фаворе. Она очень красива и любит все то, что любит царь; танцы, охоту, которая ее главная страсть… Эта принцесса пока не вмешивается в дела государства, так как всецело отдается удовольствиям, она сопровождает молодого царя всюду, где бы он ни показался».

Информация Рондо к тому моменту уже устарела, поскольку как раз тогда при дворе заметили неожиданное охлаждение Петра II к Елизавете. Этому в немалой степени способствовали интриги князей Долгоруких, стремившихся женить императора на девице из их рода. В то же время юный царь имел веские причины для ревности, поскольку цесаревна вдруг всерьез увлеклась молодым камергером А.Б. Бутурлиным. Пятого августа испанский посол де Лириа писал: «Все благонамеренные люди радуются уменьшению царского фаворитизма принцессы Елисаветы, которая четыре дня тому назад отправилась пешком за десять или пятнадцать миль на богомолье только в сопровождении одной дамы и Бутурлина». Паломники возвратились ко двору лишь через месяц, хотя расстояние до «святых мест» было не так уж велико. Испанский посол 30 августа отметил, что «Елисавета… теперь лежит в постели, несколько нездоровая от дорожного утомления. Она теперь в дурных отношениях со всеми». С этого времени император начал выказывать своей тетке признаки явного нерасположения.

В следующем году Петр II обручился с Екатериной Долгорукой, Бутурлин был отправлен на Украину к армии, Елизавета удалилась от двора и поселилась в своей «вотчине – Александровой слободе под Москвой. Здесь она проводила дни, охотясь на зайцев и тетеревов в компании своего нового фаворита гвардейца Алексея Шубина. Вечера цесаревна коротала в обществе слободских девушек, с которыми пела свои любимые народные песни, а в праздники «бойко и мастерски отделывала с ними все русские пляски». Она не гнушалась простыми людьми и любила свой народ, которым ей потом суждено было править.

После неожиданной смерти Петра II 19 января 1730 года Елизавета в соответствии с «Тестаментом» оказалась законной наследницей престола, поскольку ее сестра Анна отреклась за себя и своих потомков от прав на российскую корону. Однако Верховный тайный совет, решавший вопрос о престолонаследии, открыто признал Елизавету незаконнорожденной и отказал ей в правах на престол. Выступивший на заседании верховников Д.М. Голицын объявил, что после смерти Петра II «фамилия царя Петра Первого угасла», и эта речь не встретила никаких возражений. После долгих дискуссий решено было «пригласить на царство» племянницу Петра I – вдовствующую герцогиню Курляндскую Анну Ивановну.

Французский резидент Маньян сообщал своему двору, что «принцесса Елизавета в этом случае не выказала себя ни с какой стороны. Она тогда развлекалась в деревне, и было даже невозможно тем, которые старались здесь в ее пользу, упросить ее, чтобы она явилась ввиду таких обстоятельств в Москву». К.Г. Манштейн утверждает, что личный врач и друг Елизаветы И.Г. Лесток уговаривал ее «собрать гвардию, показаться народу, ехать в Сенат и там предъявить свои права на корону. Но она никак не соглашалась выйти из своей спальни». Мемуарист полагал, что «в то время она предпочитала удовольствия славе царствовать». Но более вероятно, что ей просто не хватило смелости для столь решительного шага. Кроме того, цесаревна тогда была больна.

Елизавета приехала в столицу лишь после коронации Анны Ивановны и поздравила свою двоюродную сестру со вступлением на престол. С этого времени цесаревна вступила в самое тяжелое десятилетие своей жизни. Новая императрица не любила кузину и всегда чувствовала в ней потенциальную опасность для своей власти. Тяжелейшим ударом для нее стала ссылка в 1731 году Алексея Шубина, которого она, по видимому, очень любила. Елизавета вновь удалилась в Александрову слободу, но теперь здесь не было прежнего веселья. Цесаревна искала утешения в религии, ежедневно посещая богослужения в Успенском девичьем монастыре, занимаясь чтением духовных книг. Впрочем, обращение к православию могло являться для нее и средством самозащиты, проявлением покорности императрице, поскольку после ссылки Шубина Анна Ивановна хотела постричь Елизавету в монахини. Цесаревну спасло только заступничество всесильного временщика Э.И. Бирона. Впоследствии Елизавета Петровна признавала, что многим ему обязана.

Однако цесаревна не долго горевала по Шубину. Вскоре ее сердце завоевал Алексей Григорьевич Разумовский – малороссийский казак, оказавшийся при дворе цесаревны благодаря прекрасному голосу. Но утешение цесаревны в личной жизни не восполняло постоянных огорчений, которые доставляла ей Анна Ивановна. Елизавете грозил монастырь или насильственный брак «с таким принцем… от которого никогда никакое опасение быть не может», то есть с представителем какого нибудь захудалого рода. Цесаревна не имела права являться к императрице без предварительной просьбы или специального приглашения. Ей было запрещено устраивать у себя ассамблеи. Кроме всего прочего, она была стеснена в материальном отношении. Елизавете было установлено годовое содержание в 30 тысяч рублей, тогда как при Екатерине I и Петре II она получала по 100 тысяч. Одним словом, дочери Петра Великого мешали жить так, как ей хотелось. Вероятно, эта неудовлетворенность своим положением в немалой степени подтолкнула честолюбивую цесаревну к решимости предъявить при благоприятных обстоятельствах свои права на престол.

Переворот
Анна Ивановна умерла 17 октября 1740 года. Перед смертью она назначила наследником трона своего внучатого племянника Ивана Антоновича, которому было всего четыре месяца от роду. Регентом при маленьком императоре стал Эрнст Иоганн Бирон, однако его правление продлилось лишь три недели. Власть перешла к Анне Леопольдовне – племяннице Анны Ивановны и матери Ивана Антоновича. Новую правительницу – дочь герцога Мекленбургского и ее мужа принца Антона Ульриха Брауншвейг Люнебургского народ воспринимал как не имеющих отношения к наследной власти русских царей. Массовые симпатии естественным образом склонялись в сторону дочери Петра Великого – «русской сердцем и по обычаям».

Десять лет уединенной жизни полуопальной цесаревны пошли ей на пользу, превратив шаловливую ветреницу в зрелую женщину, красота которой приобрела величественный и спокойный характер. Ее царственный облик внушал теперь уважение, а тень печали на лице вызывала сочувствие.

После смерти Анны Ивановны положение Елизаветы Петровны во многом изменилось к лучшему. Бирон во время своего короткого регентства успел увеличить ей размер годового содержания до восьмидесяти тысяч рублей. Анна Леопольдовна сохранила это распоряжение в силе и, кроме того, выдала цесаревне сорок три тысячи рублей на покрытие накопившихся у нее долгов. Правительница относилась к своей двоюродной тетке с родственной симпатией, но та вряд ли платила ей взаимностью. По видимому, мысль о престоле уже не покидала Елизавету. Сравнивая себя с Анной Леопольдовной, дочь Петра I не могла не ощущать своего превосходства перед ней. Однажды простодушная правительница призналась Елизавете, что дала отставку фельдмаршалу Миниху под нажимом своего мужа Антона Ульриха и Остермана. Рассказывая об этом шведскому дипломату, цесаревна заметила: «Надобно иметь мало ума, чтобы высказаться так искренно». Отказывая своей племяннице в уме и гибкости, Елизавета тем самым подчеркивала наличие этих достоинств у себя. Свой отзыв об Анне Леопольдовне цесаревна закончила пренебрежительной иронией: «она совсем дурно воспитана, не умеет жить, и, сверх того, у ней хорошее качество быть капризною так же, как и герцог Мекленбургский, ее отец».

Честолюбивые замыслы цесаревны постоянно подогревались извне. Екатерина II утверждает, что во время поездок Елизаветы по Петербургу «ей кричали, чтобы она вступила на престол своих предков». По свидетельству английского дипломата, она была «очень популярна и сама по себе, и в качестве дочери Петра Первого, память которого становилась все дороже и дороже русскому народу». О том же писал в марте 1741 года польско саксонский дипломат М.К. Линар: «В прежнее время народ находил, что слишком предпочитают во всем немцев; он боится, судя по тому, что видит, что конца этому не будет, и поэтому в мыслях его все чаще царевна Елизавета, дочь императора Петра и, следовательно, женщина русская».

О правах цесаревны на престол рассуждали иностранные представители при российском дворе, которым крамольные речи не могли грозить карой. Однажды турецкий дипломат заявил в разговоре с французским посланником: «…Русская корона принадлежит или герцогу голштинскому (сыну Анны Петровны. – В.Н .), или принцессе Елизавете. Достаточно увидеть последнюю, чтобы согласиться, что она скорее, чем правительница, рождена носить корону, и на последнем бале было совершенно излишне указывать мне на нее: ее величественный вид довольно указывал мне, что она была дочь Петра I, между тем как я никогда бы не узнал правительницы, когда бы мне ее не назвали». Другой дипломат в беседе с сотрудником Коллегии иностранных дел Чекалевским сказал, что Елизавета Петровна имеет больше прав на престол, чем Иван Антонович, «понеже высочайшее рождение его величества уже не от поколения природных российских государей, но от других самовладеющих в Эуропе пресветлейших герцогов произошло». Чекалевский был вынужден многословно доказывать собеседнику, что младенец император принадлежит к династии Романовых.

Слабость позиций брауншвейгской фамилии в немалой степени определялась религиозными чувствами народа. Анна Леопольдовна вела себя не как православная, а ее муж был протестантом. Противники их власти могли утверждать, что они «не упустят случая воспитать молодого царя, их сына, в догматах, противных господствующей в стране вере». В народе говорили, что Иван Антонович «родился не от христианской крови и не в правоверии», поскольку его отец – «иноземец, и в церковь не ходит, и святым иконам не поклоняется». Елизавета Петровна значительно выигрывала во мнении народа своей религиозностью и твердой приверженностью к православию.

Решающее значение в борьбе за власть в России того времени имела позиция армии, особенно гвардии, и именно там Елизавета Петровна постаралась добиться наибольшего успеха. Еще в сентябре 1738 года один из иностранных дипломатов отмечал, что «все войско на стороне дочери Петра Великого». Это утверждение, несмотря на явное его преувеличение, все же весьма показательно. Популярность Елизаветы в гвардейской среде стала особенно заметна после смерти Анны Ивановны и нашла отражение в делах политического сыска. Двадцать третьего октября 1740 года «счетчик из матросов» М.М. Толстой отказался принести присягу на верность императору Ивану Антоновичу, причем заявил: «Орел летал, да соблюдал все детям своим, а дочь его оставлена». На допросе в Канцелярии тайных розыскных дел Толстой объяснил, что «говорил де он то о государе императоре Петре Первом, что де он, государь, во время государствования своего соблюдал и созидал все детям своим, а у него – де, государя, осталась дочь государыня цесаревна Елизавета Петровна, и надобно ныне присягать ей, государыне цесаревне». По словам Толстого, так рассуждали между собой солдаты Преображенского полка, возвращаясь в казармы после присяги. Приверженцы Елизаветы Петровны обнаружились и в других полках гвардии. Седьмого октября 1740 года капрал Конногвардейского полка А. Хлопов говорил в беседе с товарищами: «Не обидно ли? Вот чего император Петр I в Российской империи заслужил: коронованнаго отца дочь, государыня цесаревна оставлена!» После свержения Бирона три гвардейских полка шли к императорскому дворцу в полной уверенности, что государыней будет провозглашена Елизавета Петровна. Такие же настроения проявились в гарнизонном полку на Васильевском острове и в Кронштадте, где солдаты кричали: «Разве никто не хочет предводительствовать нами в пользу матушки Елизаветы Петровны?»

Цесаревна с присущей ей дальновидностью немало потрудилась для завоевания популярности в гвардейской среде. Она почти ежедневно выказывала гвардейцам свое внимание и расположение: крестила их детей, щедро угощала родителей, делала подарки солдатам и офицерам, испрашивала прощения провинившимся или как то иначе проявляла свою заботу о «первейших частях империи». Дружбой с дочерью Петра могли особенно похвастаться преображенцы, казармы которых находились вблизи так называемого «Смольного дома» – Летнего дворца цесаревны. Пользуясь этой территориальной близостью, она часто посещала преображенцев «без этикета и церемоний», участвовала в их пирушках, радушно принимала офицеров и солдат у себя дома. Веселая и остроумная красавица Елизавета без труда привлекала сердца гвардейцев своей обворожительностью в сочетании с истинно петровской простотой обращения. Солдаты называли ее не иначе как «матушка» и готовы были идти за дочерью Петра в огонь и в воду. Анна Леопольдовна обо всем этом знала, но считала поведение своей двоюродной тетки пустой прихотью. При дворе правительницы говорили с насмешкой: «У принцессы Елизаветы ассамблеи с Преображенскими гренадерами».

Однако люди более проницательные не находили юмора в подобной ситуации. Миних, явившийся к цесаревне с пожеланием счастья в Новый год (1741 й), был, по словам французского посланника, «чрезвычайно встревожен, когда увидел, что сени, лестница и передняя наполнены сплошь гвардейскими солдатами, фамильярно величавшими эту принцессу своей кумой; более четверти часа он не в силах был прийти в себя в присутствии принцессы Елизаветы, ничего не видя и не слыша». Тревога фельдмаршала оказалась ненапрасной: как раз в то время в Петербурге складывался заговор, который менее чем через год вознес Елизавету на престол.

Центральной фигурой предстоящих событий стал лейб медик цесаревны Иоганн Герман Лесток, который еще в 1730 году убеждал ее предъявить свои права на престол. Теперь, спустя десять лет, она вполне созрела для борьбы за власть под несомненным влиянием того же Лестока, который в качестве образца для подражания рекомендовал Елизавете удачную ночную операцию Миниха, свергнувшего Бирона без малейших осложнений. Круг участников заговора в пользу Елизаветы Петровны был весьма узок. Активными сторонниками цесаревны были камер юнкеры ее двора Александр и Петр Ивановичи Шуваловы, Алексей Григорьевич Разумовский и Михаил Илларионович Воронцов. Все они были примерно ровесниками Елизаветы и являлись ее близкими друзьями. Ни один из четверых камер юнкеров цесаревны не играл в предстоящих событиях самостоятельной роли: все они подчинялись указаниям Лестока и самой Елизаветы. Организационные связи заговорщиков с представителями высшего петербургского общества документально не прослеживаются, и, вероятно, активных сторонников Елизаветы в этой среде почти не было.

Однако нашлись другие люди, заинтересованные в возведении дочери Петра I на престол. Прибывший в Петербург в декабре 1739 года французский посол И.Ж. де ла Шетарди имел секретную инструкцию, в которой ему предписывалось разыскивать тайных сторонников Елизаветы Петровны и способствовать ее воцарению. Французская дипломатия надеялась путем государственного переворота изменить внешнеполитическую ориентацию России, поскольку молодая империя в то время состояла в союзе с враждебными Франции Англией и Австрией. Кроме того, традиционной целью французской внешней политики являлось ослабление России и недопущение ее к вмешательству в европейские дела. Лучшим способом для этого представлялся переворот в пользу Елизаветы, которая, как казалось, «по образу жизни и привычкам была не прочь вернуться к Руси допетровской и не любила иноземцев». Шетарди был уверен, что после восшествия на престол Елизаветы императорский двор переместится в Москву, вельможи предадутся хозяйственны заботам, флот придет в упадок и Россия откажется от активной внешней политики.

Французский дипломат вошел в близкие сношения с Елизаветой Петровной и Лестоком и выделил заговорщикам две тысячи червонцев. Сумма была незначительна, но все же несколько облегчила финансовые трудности Елизаветы, которая для денежных подарков гвардейцам даже удержала жалованье своим придворным. Союзником Шетарди в деле подготовки переворота в пользу Елизаветы стал шведский посланник Э.М. Нолькен. Шетарди убеждал шведов начать войну против России и возвести Елизавету на престол с помощью шведского оружия. В благодарность за помощь Швеция рассчитывала получить от своей ставленницы прибалтийские территории, перешедшие к России по Ништадтскому миру 1721 года.

В тайных переговорах с иностранными дипломатами Елизавета проявила себя тонким политиком. Она с благодарностью соглашалась принять помощь Швеции, но не давала со своей стороны никаких твердых обязательств. Попытки Нолькена и Шетарди получить подписанный ею документ с гарантией территориальных уступок не увенчались успехом. П.И. Панин отмечал впоследствии, что «Елисавета не согласилась дать письменного обещания, отзываясь, что крайне опасно излагать на бумаге столь важную тайну, и настояла, дабы во всем положились на слово ее. Последствия показали, что Елизавета Петровна перехитрила лукавого француза и ослепила шведов».

В июле 1741 года Швеция объявила России войну, указав в качестве одной из ее причин «устранение царевны Елизаветы и герцога Голштинского от русского престола и власть, которую иностранцы захватили над русской нацией». Разумеется, защита «русских интересов» явилась лишь поводом для агрессии: шведы вынашивали идею военного реванша еще с 1727 года. В авантюристические планы шведской правящей верхушки входило отторжение Петербурга и даже завоевание северных земель России вплоть до Архангельска. Однако военные действия складывались для шведов крайне неудачно, и им приходилось рассчитывать лишь на ослабление России в результате внутренней смуты в момент елизаветинского переворота.

Тем временем гвардия уже настроилась на решительные действия. В июне 1741 года несколько гвардейцев встретили Елизавету в Летнем саду и сказали ей: «Матушка, мы все готовы и только ждем твоих приказаний». Она ответила им: «Разойдитесь, ведите себя смирно; минута действовать еще не наступила. Я вас велю предупредить».

Елизавета Петровна понимала необходимость предельной осторожности, но развитие событий уже делало для нее невыносимым прежнее положение тихой и уступчивой родственницы царствующего дома. В октябре 1741 года она не смогла удержаться от резкого выпада в адрес А.И. Остермана, который был особенно опасен как самый талантливый деятель существующего правительства. Когда прибывший в Петербург персидский посланник выразил желание лично вручить привезенные им дары всем членам царской семьи, Остерман по какой то причине воспрепятствовал его встрече с Елизаветой. Персидские подарки цесаревне принесли генерал С.Ф. Апраксин и гофмаршал Э.И. Миних, которым пришлось выслушать гневный монолог Елизаветы: «Скажите графу Остерману: он мечтает, что всех может обманывать; но я знаю очень хорошо, что он старается меня унижать при каждом удобном случае, что по его совету приняты против меня меры, о которых великая княгиня (Анна Леопольдовна. – В.И.) по доброте своей и не подумала бы; он забывает, кто я и кто он, забывает, чем он обязан моему отцу, который из писцов сделал его тем, что он теперь; но я никогда не забуду, что получила от Бога, на что имею право по моему происхождению». Так в пылу раздражения Елизавета уже открыто заявила о своих правах на престол.

Демарш цесаревны, впрочем, уже вряд ли мог вызвать удивление в Петербурге, поскольку заговор становился секретом полишинеля. По словам Манштейна, «Лесток, самый ветреный человек в мире и наименее способный сохранить что либо в тайне, говорил часто в гостиницах, при многих лицах, что в Петербурге случатся в скором времени большие перемены». Если столь неосторожен был руководитель заговора, то и гвардейцы не считали нужным соблюдать конспирацию. Они открыто рассуждали о достоинствах «матушки Елизаветы Петровны» и о тех благах, которые «ниспошлет ее рука, с возведением ее на престол».

Некоторые представители правящей верхушки – канцлер А.М. Черкасский, генерал прокурор Сената Н.Ю. Трубецкой и начальник Канцелярии тайных розыскных дел А.И. Ушаков – начали искать расположения Елизаветы, хотя и не участвовали в заговоре. Позиция последнего была особенно важна, поскольку при добросовестной работе политического сыска заговор не мог бы увенчаться успехом. Но Елизавета настолько не сомневалась в лояльном отношении к ней со стороны Ушакова, что в январе 1741 года даже предполагала поручить ему руководство действиями своих сторонников. Неизвестно, велись ли между ними переговоры, но, во всяком случае, доброжелательный нейтралитет Ушакова в отношении заговорщиков не вызывает сомнения. Поддтверждением этого факта служит весьма примечательный случай, зафиксированный в одном из дел Тайной канцелярии. В ночь на 25 августа 1741 года солдаты Преображенского полка В. Бурой и Г. Всеволоцкий на карауле у Адмиралтейства завели беседу об обстоятельствах войны со Швецией. Бурой начал объяснять товарищу, что истинной ее причиной является желание шведов поддержать права Елизаветы Петровны и ее племянника на российский престол. Он сказал также, что получил эти сведения от своего брата, лакея цесаревны, а тот в свою очередь слышал разговор об этом среди гостей Елизаветы Петровны. Преображенец похвастался и тем, что однажды, когда он навещал брата, цесаревна вошла в комнату, обрадовалась при виде его гвардейской формы и предложила ему водки. Обо всем этом Всеволоцкий должным образом сообщил в Тайную канцелярию, надеясь получить вознаграждение. Но Ушаков заключил обоих солдат под стражу и оставил дело без всякого разбирательства. Через два дня после прихода к власти Елизаветы Петровны Бурой и Всеволоцкий были отпущены из Тайной канцелярии без каких либо последствий.

О планах заговора давно было известно как иностранным дипломатам, так и членам правительства. Еще в марте 1741 года английский посол Э. Финч передал Остерману и Антону Ульриху официальное предупреждение о готовящемся перевороте, о котором английское министерство иностранных дел узнало из перехваченной депеши шведского дипломата Нолькена. Муж и приближенные Анны Леопольдовны требовали от нее принять меры предосторожности, но она упорно отказывалась верить в преступные замыслы Елизаветы. Австрийский посол А.О. Ботта Адорно прямо говорил правительнице: «Ваше высочество, вы находитесь на краю бездны; ради Бога, спасите себя, императора и вашего супруга». Многочисленные внушения привели лишь к тому, что Анна Леопольдовна решила лично поговорить с Елизаветой, наивно рассчитывая выяснить правду таким простым способом. Но это лишь ускорило момент переворота.

Вечером 23 ноября на приеме в императорском дворце цесаревна играла в карты, сохраняя глубокое и величавое спокойствие. Правительница нервно ходила по залу, изредка бросая взгляды на свою тетку и пытаясь увидеть на ее лице отражение злых умыслов. Но Елизавета была невозмутима. Тогда Анна Леопольдовна пригласила ее в соседнюю комнату, где между ними произошел тяжелый для обеих разговор, решивший исход дела. Добрая и простодушная правительница рассказала Елизавете о подозрениях иностранных послов и своих сановников и потребовала объяснений. Цесаревна, проявив выдержку и хладнокровие, назвала обвинения в свой адрес клеветой, а доверие к ним – безрассудством и даже заявила, что «слишком религиозна, чтобы нарушить данную ею присягу». Объяснение двух женщин закончилось слезами и объятиями. Вернувшись домой, Елизавета созвала совещание, на котором присутствовали Лесток, братья Шуваловы, Разумовский и Воронцов. Ввиду явной опасности раскрытия заговора решено было осуществить переворот вечером следующего дня. Предусмотрительность этого шага подтвердилась, поскольку на другой день гвардейские полки получили приказ выступить из Петербурга на войну со шведами.

В ночь с 24 на 25 ноября Елизавета прибыла в казарму гренадерской роты Преображенского полка и обратилась к своим приверженцам: «Ребята, вы знаете, чья я дочь, идите за мной!» Гвардейцы отвечали: «Матушка, мы готовы, мы их всех убьем». Елизавета возразила: «Если вы хотите поступить таким образом, то я не пойду с вами». Понимая, что ненависть ее сторонников обращена против иностранцев, она сразу же объявила, что «берет всех этих иноземцев под свое покровительство».

Переворот был совершен без пролития крови и без участия Шетарди. После ареста родителей маленького императора Елизавета взяла его на руки и вышла к народу. Ребенок сначала испугался множества людей, но потом развеселился и стал подражать раздававшимся вокруг крикам «Ура!». Елизавета Петровна поцеловала свергнутого ею монарха и сказала: «Невинное дитя, ты не знаешь, что клики сии лишают тебя престола». По свидетельству современника, «войска и народ, к которым показалась императрица Елисавета с балкона… выразили такую радость, что лица, жившие в Петербурге лет с тридцать, признаются, что подобной не видали ни при каком другом случае».
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   35

  • Цесаревна
  • Переворот