Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Романовы – 1 А. Н. Сахаров (редактор) Исторические портреты. 1613–1762




страница20/35
Дата10.01.2017
Размер8.87 Mb.
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   35
Подчеркивает при этом: – Что бы они предлагать нам ни стали… а конгресс не разрывайте ни за что. Двенадцатого мая 1718 года открылся Аландский конгресс. На скалистом острове Сундшер, одном из тех, что входят в Аландский архипелаг, русские и шведские дипломаты обменялись первыми фразами: – Его царское величество желает удержать все, им завоеванное. – Король желает возвращения всего, у него взятого. После декларации перешли к конкретному рассмотрению условий. Каждый шаг дипломатов санкционировали оба монарха, внимательно следившие за ходом переговоров. Герц выдвинул невыгодные для России условия. Его проект нашел, как это ни странно, сочувствие и поддержку Остермана. Его «негоциация» с главным уполномоченным короля могла завести весьма далеко. К советам Остермана пойти на уступки Швеции прислушивался Шафиров. Головкин, глава внешнеполитического ведомства, не очень разбирался в витиеватых и малопонятных донесениях Остермана, который, по словам Ключевского, «начинал говорить так загадочно, что переставал понимать сам себя». Царь Петр, питавший слабость к немцам с университетским образованием (Остерман учился в Иенском), получал информацию о переговорах по кратким донесениям, но не знал о тайной переписке двух своих дипломатов. Однако решения в конце концов принимал он сам. Царь отнюдь не собирался заключать мир без согласия союзников, о чем сказал еще до начала переговоров. Проект же мирного договора с Карлом должен был его расчету, воздействовать на союзников в правильном направлении; или вместе с Россией заставить Швецию принять выгодные для участников Северного союза условия мира, или вступить с ней в войну за шведские территории в Северной Германии, но уже без России. Существо проекта Герца его не смущало – царь попросту не придавал ему никакого значения. Он был нужен ему для дипломатического лавирования. Но на этот раз Карл не помог Петру, а помещал. Хотя переговоры завершились как будто благополучно, и в сентябре 1718 года Петр отмечает: – Мы трудимся неусыпно, о чем есть у нас и надежда. Переговоры шли долго и трудно. Возникло непредвиденное и неожиданное обстоятельство – шведский король погиб в Норвегии при осаде Фридрихсгаля. Сразу все изменилось: королева Ульрика Элеонора, сестра покойного короля, отзывает шведских представителей с переговоров. Только в мае 1719 года на переговорах появляется новый уполномоченный, Лилиенштедт, который тянет время. А королева отказывается от территориальных уступок России, требует от нее вернуть Финляндию, Эстляндию и Лифляндию. Петр посылает Остермана в Стокгольм, и королева получает предупреждение царя: Россия будет добиваться мира с помощью оружия, поскольку дипломаты не сумели достичь его на переговорах. Шведы не уходят с Аландского конгресса, но и договариваться о мире не хотят. Проанглийски настроенный шведский двор надеется добиться принятия своего предложения Продолжением войны с Россией. Петр, который три года назад говорил: «С помощью Божиею такую ныне войну имеем, о которой едва слышим, где оная есть, и якобы во Индии делалась», теперь разрабатывает смелый план и во главе флота идет к берегам Швеции, высаживает десант. Военные отряды шведов спешно отступают в глубь страны, а русские войска действуют в прибрежных районах, разоряют их, прежде всего заводы; в окрестностях шведской столицы появляются казачьи разъезды. В августе Петр по просьбе противной стороны приказывает прекратить военные действия, чтобы на Аландах дипломаты продолжили встречи. Но переговоры снова не дают результатов, и конгресс в сентябре прерывает работу. В этом же месяце становится известно о заключении союзного договора между Англией и Швецией, В Балтийском море появляется английская эскадра Норриса. Однако давление, шантаж и угрозы не дали того, на что рассчитывали новые союзники. Петр, не желая открытого столкновения с Англией, укрыл свой флот в гавани под защиту орудий. Не побирался он уступать и нажиму: – Мы ни на какие угрозы не посмотрим и неполезного миру не учиним, но, что б ни было, будем продолжать войну. Враждебная позиция сильнейшей морской державы не смутила Россию – так выросла ее мощь, экономическая и военная. Эскадра Норриса, имевшая целью уничтожить русский флот, ни с чем вернулась осенью к родным берегам. Весной 1720 года она снова появилась на Балтике, усиленная дополнительными кораблями. Но, несмотря на это, русские десанты снова высаживаются в Швеции и действуют по ее восточному побережью. Петр извещает о том своего посла Куракина: «Правда, хотя не гораздо великой неприятелю убыток учинен, только то, слава Богу, сделано, что перед глазами помощников их (англичан с эскадры Норриса. – В.Б.), чему препятствовать ничем не могли». А в конце июля того же года русская эскадра наголову разгромила превосходные по численности морские силы Швеции при Гренгаме. Русские галеры во время сражения атаковали гораздо более мощно вооруженные фрегаты противника, четыре из них захватили, причем, по словам Петра, едва взяты абордажами на полном ходу». Норрис ничем не мог помешать русским и помочь союзнику. Правда, у Ревеля, где он стоял со своими и шведскими кораблями, сжег избу и баню для работных людей на острове Наргене. Петр по этому поводу с юмором писал Куракину, советуя тому поместить в газетах Западной Европы сообщения о сей великой победе. Сам царь получил о том же письмо от Меншикова с шутливым утешением: «В созжении избы не извольте печалиться, но уступите добычу сию им на раздел, а именно: баню шведскому, а избу английскому флотам». На Балтике происки английского кабинета успеха не имели. Не срабатывала «система Стэнгопа» – главы правительства, которое надеялось утвердить гегемонию Англии на Средиземноморье и Балтике. Правда, в союз с ней вступили Франция, Австрия, Голландия (Четверной союз). Направлен он был против Испании, а после заключения англо шведского союза и против России. Особо антирусскую позицию в том Четверном союзе занимала Австрия. Франция не была склонна во всем поддерживать Англию на Балтике. Голландия, в силу своих торговых интересов, придерживалась нейтралитета. Против России в сговоре с Австрией и Ганновером выступил Август II как саксонский курфюрст – он не мог простить Петру удаления своих саксонских войск из Речи Посполитой в 1717 году. Пятого января 1719 года появляется на свет договор о взаимной помощи и союзе между Австрией, Ганновером и Саксонией (Венский союз). Они согласились в том, чтобы совместными усилиями препятствовать попыткам Петра занять Польшу (Петр и не имел такого плана), проводить через ее земли свои войска в Германию. Георг I, подписавший трактат, как ганноверский курфюрст, обещал, уже в качестве короля английского, что его флот на Балтике окажет содействие союзникам против России. Наконец, они выработали… условия мира между Швецией и Россией: царю оставить Петербург, остров Котлин и Нарву; если же не захочет, то отобрать у него Эстляндию и Лифляндию, а Речи Посполитой отдать Киев и Смоленск. Венский договор реального значения не получил. В Польше опасались, что Август II и его саксонцы разделят польское государство. Участники трактата не могли не принимать во внимание, что Россия из года в год одерживала победы и на Балтийском море, и на севере Германии, и на шведской территории, вплоть до окрестностей Стокгольма. Военные действия на русской территории со времен Лесной и Полтавы ушли в прошлое. Могущество России не позволяло поколебать ее позиции даже сильнейшим европейским державам. Но успехи отнюдь не кружат голову царю. Это еще раз показал рецидив с пресловутым мекленбургским делом. В феврале 1719 года войска Ганновера и Вольфенбюттельского княжества заняли Мекленбург по решению императора Священной Римской империи, который внял совету Георга I. Под предлогом улаживания конфликта между Карлом Леопольдом, герцогом Мекленбургским, и его дворянами управление государством взяли под секвестр. Герцогиня, племянница Петра Екатерина Ивановна, прибыла в Петербург и в слезах просила дядю о помощи. Но царь уклонился от вмешательства, здраво рассудив, что оно столкнет его с ведущими государствами Европы. Уступка Петра в Мекленбургском деле не означала, что он также пойдет на попятную в переговорах со Швецией. В первом случае это был третьестепенный вопрос для интересов России, хотя и затрагивал его в личном, родственном плане; во втором – речь шла о жизненно важных интересах государства, и в новой инструкции Брюсу и Остерману (от 15 марта 1719 года) он снова подчеркивает необходимости оставить за ним и его страной приобретения в Восточной Прибалтике. Он был готов пойти на уступку – выплатить шведам один миллион рублей за Лифляндию. Шведский король питал призрачные надежды на успех английского плана «северного умиротворения», а его дипломаты в переговорах с русскими контрагентами тянули время. Участники Четверного и Венского союзов рассчитывали, что Петр отступит перед таким мощным фронтом. Фридрих Вильгельм, прусский король, советует царю не рисковать, пойти на уступки на Аландах. Но не таков был Петр, чтобы отступать там, где чувствовал себя сильным и правым. Вместо этого он решает перейти в наступление: «Никакого другого пути, – отвечает он прусскому монарху – кроме твердости, не вижу, через который бы мы резонабельный мир с Швецией получить могли». Вместо дипломатов должны были заговорить пушки, поскольку шведы ничего не поймут, «ежели, – по словам царя, – оружие при поре употреблено и присовокуплено не будет». Ссылка Фридриха Вильгельма на печальный пример Испании, которая терпит поражение в борьбе со странами Четверного союза, его не убеждает – сила России гораздо более внушительна в сравнении с испанской, выступление Франции и Австрии против России маловероятно; английского флота русский флот не боится; у всех этих стран есть свои проблемы, которые их волнуют. Уверенность Петра в своем флоте нашла блестящее подтверждение в морском сражении при Гренгаме. Тогда русские отряды высадились севернее и южнее Стокгольма, разорили восемь городов, в том числе Норчепинг – второй по величине после столицы, двадцать один завод, тысячу триста шестьдесят три деревни и многое другое. Выполняя строгий приказ Петра, солдаты не трогали местных жителей, не разоряли церкви. Апраксин, генерал адмирал, руководивший десантом, действия которого показали беззащитность Швеции, говорил, что не составит большого труда взять и Стокгольм. Шведы, по существу, расплачивались за те безобразия, которые творили солдаты Карла XII на русской территории; только русские солдаты не поступали так жестоко с населением, как шведы. Ни упрямство шведских политиков, ни нажим доброжелателей в лице ряда ведущих европейских государств не заставили Петра умалить насущные интересы России на Балтике. В конце концов те же английские и прочие политики, раньше провоцировавшие Швецию, рекомендуют ей самой договариваться с Петром. Правда, не обошлось без осложнений. Английский флот Норриса, на который надеялись шведские власти, без всякого толка крейсировал в Балтийском море, а к Стокгольму подошел тогда, когда русские корабли с десантом уже покинули прибрежные воды. Правда, дипломаты Георга I действуют по всей Европе против интересов России. Всех ее союзников англо ганноверская дипломатия склонила на свою сторону – Швеция заключает договоры с Англией, Ганновером, Пруссией, Данией; Август II хотя и не заключил соглашения, но вел переговоры со Швецией против России (союз не получился, поскольку Речь Посполитая не хотела и не могла воевать с Россией). Россия в 1719–1720 годах оказывается в дипломатической изоляции. Более того, Петр получает из разных стран донесения своих представителей о подготовке вооруженного вторжения в Восточную Прибалтику, даже в Россию. В грандиозной операции должны участвовать флоты Англии, Швеции и других стран, армии Швеции, Австрии, Пруссии, германских княжеств. Франция и Англия дают субсидии. Одновременно Турция откроет военные действия на юге России. Над Петром как будто сгущаются грозовые тучи… Но при всем том шуме, который подняли недоброжелатели России, единства между ними не было. Существовали, например, противоречия между Францией и Англией, между другими странами Европы. Все они не склонны были вести активные боевые действия против русского царя, предпочитали откупаться деньгами (давали или взаймы, или как плату за шведские города и земли в Северной Германии, к ним отошедшие). Что касается мощного английского флота, то его демонстрации на море в пору действий русских кораблей и десанта под Стокгольмом показали, чего стоят заявления английского двора. Дипломаты Франции и Англии, не столь уж давно пренебрежительно относившиеся к своим русским коллегам по профессии и их повелителю, теперь отдают должное их способностям, проницательности и умению, признают, что за ними стоит сила могучей страны, ее народа, а посему с ними необходимо считаться. В Ништадте, финском городе, 28 апреля 1721 года снова встретились Брюс и Остерман со шведскими дипломатами. Не только шведский, но и английский королевский дворы торопили с миром. Тоунсенд, преемник Стэнгопа, умершего в январе того же года, в английском кабинете, давно уже доказывал, что в отношениях с Россией нельзя идти на риск, тем более авантюрного толка, иначе это приведет к войне с ней. И тем не менее переговоры шли трудно; инерция упрямства и фанфаронства, унаследованная от Карла XII, еще давала себя знать. Петр, предвидя это, держал наготове армию и флот. Новый десант (пять тысяч солдат и казаков) снова громит шведские заводы, склады, корабли. А шведские войска серьезного противодействия оказать не могут, Норрис с эскадрой бездействует. Крупные операции царь не организует, считает, что и сделанного достаточно. В июне он гостеприимно встречает в Петербурге Карла Фридриха, герцога Голштинского – будучи племянником Карла XII, он претендует на шведский престол, к тому же сватается к Анне Петровне, старшей дочери царя. Фридрих I и Ульрика Элеонора проявляют явное беспокойство. Петр руководит переговорами в Ништадте, составляет и присылает своим уполномоченным «кондиции» и «промемории» – условия мира и объяснения к ним, рескрипты, письма. Из Ревеля и Риги, Рогервика и Гельсингфорса он шлет им новые инструкции, изучает их донесения. Несмотря на упорство шведских представителей, заявлявших: они «скорее согласятся дать обрубить себе руки, чем подписать такой договор» (на русских условиях), они его подписали теми же руками. Вначале они требовали у России возврата многих земель и городов, даже Петербурга; в конце же согласились на уступку Лифляндии навечно, хотя на Аландах Петр соглашался на временное владение ею (на сорок или двадцать лет). Но Финляндию Россия вернула шведам, согласилась заплатить два миллиона компенсации за Лифляндию, не включать в текст договора пункт о претензиях голштинского владетеля, разрешить шведам без пошлин покупать хлеб в России. Он не без оснований считал: «Я предлагал брату моему Карлу два раза мир со своей стороны: сперва по нужде, а потом из великодушия; но он в оба раза отказался. Теперь пусть же шведы заключают со мною мир по принуждению, для них постыдный». В ходе переговоров шведы потребовали «эквивалент» за Выборг. Петр велел своим дипломатам ответить: «У нас таких земель нет». На слова об уступке России Петербурга царь тоже реагирует быстро и решительно: «Что же в проекте шведских министров упомянуто об уступках их, что уступают нам Петербург, и вам надлежит при заключении объявить, что о Петербурге упоминать не надлежит, что оного при их владении не было». Отказ последовал и на просьбу оставить им остров Эзель. Отметил царь (в письме к Апраксину) и эффект от очередного русского десанта в Швецию: «Шведские министры гораздо сходнее стали, нежели пред тем были». По этой причине отменил новый поход в том же направлении: «По всему можно видеть, что галерного действа не будет» Брюс сообщает ему, что договор будет заключен очень скоро, и Петр говорит, используя морской жаргон: «Из Ништадта благоприятны ветры нам дуют». Его же и Остермана предупреждает: «Сие известие мне первому привезть в Петербург, понеже не чаю, кто б более моего в сей войне трудился; и для того с сим никому являться не велите, кроме меня. Также чтоб и партикулярных писем с конгресса о том ни от кого не было от наших людей». Царь с полным основанием мог позволить себе такую привилегию – первым сообщить столице и государству радостную весть об окончании многолетней и изнурительной войны, которая завершена блистательно, с большим успехом для России. Договор, подписанный 30 августа 1721 года в Ништадте, оповещал об установлении вечного мира между Швецией и Россией, переходе к последней в полное и вечное владение Ингерманландии (Ингрии, по южному побережью Финского залива), части Карелии, всей Эстляндии и Лифляндии, в том числе городов Риги, Ревеля, Дерпта, Нарвы, Выборга, Корела (Кексгольм), островов Эзель и Даго. Это был выдающийся успех петровской внешней политики, дипломатии, долгожданный итог войны, которую царь назвал «троевременной школой». «Все ученики, – сказал он В.Л. Долгорукому, послу во Франции, – науки в семь лет оканчивают обыкновенно; но наша школа троекратное время была (двадцать один год); однако ж, слава Богу, так хорошо окончилась, как лучше быть невозможно». Петр был прав, когда говорил, что никогда «наша Россия такого полезного мира не получала». В самом деле, еще в пору Полтавской победы он вел речь об оставлении за Россией лишь Нарвы и Петербурга с клочком болотистой земли вокруг второго из них. Теперь же Россия получила то, о чем в те годы и мечтать не смела. Сочетание храбрости и упорства с выдержкой и осторожностью позволило решить национальную проблему, поставленную историей перед Русским государством. Ништадтский мир означал победу не только над Швецией, но и над всеми государствами Европы с их происками, враждой и ухищрениями. Петр получает весть о заключении мира по пути в Выборг; пакет с текстом трактата, привезенный курьером из Ништадта, у него в руках. Не успели даже сделать перевод – так спешили Брюс и Остерман. «Мы оной перевесть не успели, – сообщили они царю, – понеже на то время потребно было, и мы опасались, дабы между тем ведомость о заключении мира не пронеслась». Петр лег спать молча, не сказав приближенным ни слова, хотя искушение было велико. Но уснуть так и не смог – в голове, перед глазами проходили годы и годы Северной войны, такие тяжкие и героические, мучительные и счастливые… На следующее утро он отправился на бригантине к Петербургу и, когда судно по Неве вошло в город, приказал палить из пушек, а между выстрелами радостно кричал толпам людей, которые собрались на обоих берегах, сообщал, что мир заключен. Весь день по городу ездили всадники с белыми знаменами, трубачи и под звук труб и литавр извещали население о мире. Снова столицу заполнили радостные толпы петербуржцев – фейерверки и салюты, танцы и маскарады выражали радость по случаю окончания войны. А их повелитель в голландском матросском костюме лихо выбивал барабанную дробь, танцевал на столах, пел со всеми песни, веселился откровенно, по детски. Он и не скрывал, насколько счастлив в этот день: – Сия радость превышает всякую радость для меня на земле. Двадцать второго октября – новая церемония, для царя снова радостная: канцлер Головкин на торжественном заседании в Сенате от имени его членов просит царя принять титул Отца Отечества, Петра Великого, Императора Всероссийского. Тем самым Россия становилась официально империей, а ее правитель – императором огромного и могучего государства, вступившего при Петре в сообщество великих мировых держав. Северная, балтийская проблема была решена. На юге вышла неожиданная осечка. Черноморскую проблему удалось решить преемникам Петра, при Екатерине II и Потемкине. Но это отнюдь не означало, что его не интересовали южное и восточное направления во внешней политике России. Этого не могла позволить реальная жизнь – то приходилось предотвращать опасность войны с Турцией, то отбивать опустошительные набеги крымцев, ногайцев, кубанских татар на южнорусские и украинские города и уезды, то восстанавливать южноуральские заводы, разоренные кочевниками. Интересы южных и юго восточных регионов России, да и всего государства, требовали поддерживать дипломатические отношения с окрестными странами, развивать торговлю с ними. Ведь Россия – страна не только европейская, но и азиатская, ее земли простираются до Тихого и Ледовитого океанов, до Средней Азии и Китайской империи. Международное положение России стало таково, что одни государства стали искать дружбы и союза с ней, другие вынуждены сдерживать свои агрессивные, экспансионистские намерения по отношению к ней и тем, кого она поддерживает. «Одно из величайших событий европейской и мировой истории, – по словам Соловьева, – совершилось: восточная половина Европы вошла в общую жизнь с западною; что бы ни задумывалось теперь на западе, взоры невольно обращались на восток: малейшее движение русских кораблей, русского войска приводило в великое волнение кабинеты; с беспокойством спрашивали, куда направится это движение» Деятельная, насыщенная до пределов событиями и делами жизнь Петра сводила его со множеством людей, самых разных по характеру и темпераменту, взглядам и стремлениям. Среди них и люди незаурядные, талантливые, его ближайшие сподвижники – «птенцы гнезда Петрова», как их называют вслед за Пушкиным. Это – светлейший князь Меншиков, самородок из «подлого сословия», вытащенный царем из грязи в князи, выдающийся полководец и администратор, человек безоглядно храбрый и столь же безоглядно преданный, как пес, своему хозяину – царю; прославился он и как самый выдающийся казнокрад петровского времени, после смерти Петра и воцарения Екатерины I он был фактическим главой правительства. Это – фельдмаршал Шереметев – полная противоположность светлейшему, человек медлительный и осторожный, расчетливый, но полководец незаурядный, не раз выигрывавший сражения со шведами. Это – генерал адмирал Апраксин, дипломаты Головин и Головкин, Толстой и Куракин, кабинет секретарь Макаров и многие другие. Среди тех, кто был близок Петру, вхож к нему в дом, к кому он сам с удовольствием захаживал, с кем беседовал и пировал, известны десятки людей – и знатных, и «подлого звания» (из мастеров, моряков и прочих). Как человек очень одаренный, талантливый, царь при всей своей неординарности, даже гениальности был прост и добр с теми, кто ему импонировал. А для этого, в его глазах, нужно было обладать определенными качествами: хорошо знать и исполнять свое дело, быть человеком честным и скромным, служить верой и правдой Отечеству. Будучи сам человеком дела, преданный интересам России, Петр, сделавший для нее очень многое, того же требовал от других, от фельдмаршала до простолюдина. Петр – фигура во всем сильная и героическая, драматическая и трагическая; он отдавал всего себя делам, жил кипучей и яркой жизнью. Но испытал царь и тяжелые удары судьбы. Один из самых сильных связан с его семейной драмой, несчастьем как отца. Развод с первой женой, жизнь с Екатериной, сначала в гражданском, потом, с 1711 года, в законном браке, его побочные сердечные увлечения, а их тоже было немало, дети от первой и второй супруги – все это опять же говорит о натуре неспокойной и мечущейся, властной и избалованной. Первую жену он невзлюбил, ко второй – бывшей «портомое» (прачке) из Прибалтики – относился с любовью и нежностью, которые с годами не угасали, а, наоборот, возрастали. От нее росли дети – две девочки. Но долго не было мальчика наследника. Первая, нелюбимая жена родила ему еще 18 февраля 1690 года сына, и, когда тот подрос, Петр возложил на него все надежды, как отец и государь. Став отцом, царь, еще юноша неполных восемнадцати лет, занят был потешными и прочими увлечениями, понятными в его возрасте. Ему всегда было некогда, он бежал из дворцовых покоев при первом удобном случае. К жене Евдокии его не тянуло. Сын рос при ней, и, естественно, та атмосфера неприязни к отцовским делам и выходкам, которая сложилась в окружении матери с ее старозаветным, затхлым бытом, с приживалками и монахами, карликами и ворожеями, не могла не войти в душу мальчика. Подрастая, он, опять же вместе с матерью, с осуждением и ненавистью воспринимал поездки отца в Немецкую слободу, его дружбу с иноземцами, нарушение чинных обычаев древнего царского церемониала. Не могли не сказаться и оскорбленные чувства сына и матери, которыми пренебрегали ради «Монсихи» и царских любимцев, из русских и иноземных. Учился Алексей кое чему и кое как. В воспитателях ходил у него сначала Никифор Вяземский – человек малознающий, без педагогических способностей. Своего воспитанника он боялся, и тот быстро это понял и использовал – таскал за волосы, тузил палкой, посылал из Москвы с каким нибудь поручением, чтобы избавиться от уроков. На смену Вяземскому пришли Меншиков, человек способный, но грамоте не умеющий, вечно занятой, живший к тому же в Петербурге, и его помощник барон Генрих Гюйсенн, из иноземцев, с университетским образованием, но и ему приходилось часто выполнять дипломатические поручения Петра. Царевич рос в подмосковном Преображенском без серьезного присмотра и педагогического руководства. Кое что, разумеется, он узнал, выучил, но не многое. Овладел, например, немецким языком, хуже знал французский. Но лишь к восемнадцати годам мог совладать с четырьмя действиями арифметики и только приступил к азам фортификации. Одним словом, он не был обременен знаниями. Отличался ленью и праздностью, властолюбием и честолюбием слабоволием и изворотливостью, мелочной мстительностью и коварством. Таким сыном не очень то погордишься, недаром отец не сдержал однажды свое разочарование и досаду: – Ничего делать не хочешь, только б дома жить и им веселиться. В то же время Петр пенял ему, указывал, что он мог бы стать и дельным человеком: – Бог разума тебя не лишил. Сам царевич не раз признавал то же самое – мог бы учиться и трудиться, да лень заела: – Учение мне было зело противно, и чинил то с великою леностию, только б чтоб время в том проходило, а охоты к тому не имел. – Со младенчества моего несколько лет жил с мамою и с девками (горничными, прислугой. – В.Б.), где ничему иному не обучился, кроме избных забав. – Природным умом я не дурак, только труда никакого понести не могу. Затхлая среда, его окружавшая, привила ему немало пороков, и главные среди них – ханжество и склонность к хмельному питию. Среди близких к нему людей, а царевич называл их, по примеру отца, «компанией», – родственники по отцу и матери Нарышкины и Лопухины, его духовник Яков Игнатьевич (или Игнатов, по принятой на Руси манере обращения), ключарь Благовещенского собора в Кремле Иван Афанасьевич, протопоп Алексей и прочие. Наибольшее влияние имел на него духовник, по сути дела глава «компании», доверенное его лицо во всем, – с ним он вел и частые беседы, и состоял в тайной переписке. Члены «компании» – скопище людей весьма колоритных. Один из них, Василий Колычев, муж кормилицы Алексея, носил прозвище Ад; Андрей Нарышкин – Сатана, другой Нарышкин, Иван, – Молох и т. д. Все они, в отличие от «компании» Петра, людей деятельных, служивших царю и России, с плохо скрываемой ненавистью относились к их идеям, замыслам и делам. При этом разжигали честолюбие молодого царевича, нашептывали ему, что как только отец умрет или погибнет где нибудь от шальной пули или сабли, благо царь поспевал везде и всюду, не жалел себя и в труде, и в сражении, то он, царевич, все сделает по своему – упразднит новшества, никому де не нужные, вернется к старине заветной, будет править так, как заведено дедами и прадедами – в тишине да покое, благолепии и величии. Петр догадывался, видел, что с сыном идет не так, как нужно, как хотелось бы для наследника его начинаний, замыслов. В 1704 году он повелел четырнадцатилетнему сыну участвовать в походе под Нарву, который закончился ее взятием. Почувствовал, что сын старается уйти в сторону от активной работы, от опасностей; его не волнует то, чему посвящает все помыслы и самую жизнь его отец. Внушает ему, что нужно служить Отечеству, как служит без оглядки и корысти отец, советует взяться за ум, предупреждает: – Если мои советы разнесет ветер и ты не захочешь делать того, что я желаю, я не признаю тебя своим сыном. Но Алексей по прежнему хитрит, увиливает, делает вид, что очень занят чем то важным. Но все это – для отвода глаз, обмана царя отца. Главное же, чем он озабочен, – дождаться своего звездного часа. Алексей «вошел в возраст», и отец собирается его женить. Невестой избрал Софью Шарлотту, принцессу Брауншвейг Вольфенбюттельскую, девицу высокую и худую, с покрытым оспинами лицом. Но – дело не во внешности, важнее другое – ее сестра замужем за наследником престола, будущим императором Священной Римской империи Карлом VI: обе они – родственницы курфюрста Ганноверского, будущего английского короля Георга I. В апреле 1711 года подписан брачный договор, 14 октября – свадьба в Торгау. Петр присутствует на торжестве. Приезжает сюда и знаменитый Лейбниц, философ и математик, встречается и беседует с царем, которым восхищен: – Я ездил в Торгау не столько для того, чтобы посмотреть на свадебное торжество, сколько для того, чтобы видеть замечательного русского царя. Замечательны дарования этого великого государя. Таланты Петра ценили многие. Не оценил их единственный его сын. Недоволен царевич и женой, которую выбрал ему отец. – Жену мне на шею чертовку навязали: как к ней ни приду, все сердитует и не хочет со мною говорить. Как видно, жена не жаловала мужа. По примеру Петра, она, вероятно, высказывала неудовольствие тем, что ее муж занят не делами, а попойками. К этому прибавилось и увлечение другого рода – любовница Евфросинья Федорова, из крепостных «девок» Н. Вяземского, его бывшего учителя. Алексей Петрович в связи с женитьбой пребывал с 1710 го до 1713 года за границей. После брачных церемоний выполняет, опять спустя рукава, очередное поручение отца – по заготовке провианта в Польше для русских войск. В 1713 году приезжает с молодой женой в Петербург. Уклоняется от дел, притворяется больным. Вокруг него снова кружится и веселится, интригует и нашептывает его старая «компания». Супруга родила царевичу сына, будущего императора Петра II, и вскоре умерла. Ее хоронили 27 октября 1715 года. В этот же день он читает письмо отца, написанное двумя лишним неделями ранее. Снова говорит царь с болью и печалью, что сын не имеет склонности к службе Отечеству. На конец, без обиняков предупреждает его, что, если так будет и дальше, то лишит его права занять царский престол: – Ибо за мое Отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя, непотребного, жалеть. Лучше будь чужой добрый, неже свой непотребный. Алексей, ссылаясь на слабое здоровье, сообщает отцу о готовности отречься от престола: «Вижу себя к сему делу неудобна и непотребна, понеже памяти весьма лишен (без чего ничего возможно делать), и всеми силами умными и телесными (от различных болезней) ослабел и непотребен стал к толикого народа правлению, где требует человека не такого гнилого, как я». Царевич, проявляя смирение, давая согласие на отказ от прав наследника трона, кривил душой. Рассчитывали он и его сторонники на другое – на смерть царя отца или восстание против него, переворот. Все они надеялись на будущее – на воцарение Петрова сына и тем самым исполнение своих замыслов и расчетов. Можно представить, каково было отцу, получившему от сына ответ, свидетельствовавший, что тот не хочет идти дорогой родителя, исполнять его замыслы и продолжать его деяния. Месяц спустя царь тяжело заболел, не исключали возможность его кончины, и сенаторы день и ночь не покидали царские покои. Но он выздоровел. Вскоре пишет новое письмо сыну: «Так остаться, как желаешь быть, ни рыбою, ни мясом, невозможно, но или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монахом, ибо без сего дух мой спокоен быть не может, а особливо, что ныне мало здоров стал». Алексей, покоряясь внешне и юродствуя, дает знать отцу, что согласен на пострижение. Царевич надеется: придет время, и от монашеской схимы избавиться можно будет без труда. Вскоре Петр вызывает его для беседы, советует подумать еще раз. Его решение гласит: окончательный ответ Алексей должен прислать ему через полгода в Копенгаген. Как видно, отъезжая за границу по делам (предстояли переговоры с союзниками, военные действия в Северной Германии и на Балтике, у побережья Швеции), царь ведет себя осторожно и осмотрительно по отношению к сыну – у него теплится надежда, что он наконец то одумается. Из Копенгагена Алексей получает от отца повеление: или прибыть для участия в морской экспедиции против шведов, или назвать монастырь и время пострижения в нем, добавляет: «И буде первое возьмешь, то более недели не мешкай поезжай сюда, что можешь еще к действиям поспеть». И Алексей едет за рубеж. Двадцать шестого сентября 1716 года, сопровождаемый добрыми напутствиями сенаторов, он выезжает из столицы. Сопровождают его Евфросинья с братом Иваном, три человека из прислуги. Но направляется он не к отцу, а… в Вену, где надеется, по внушениям советников, найти приют и помощь у австрийского императора. Беглец прибывает 10 ноября в Вену и на ночь глядя жалует в дом вице канцлера Шенборна. На аудиенции Алексей жалуется на царя отца, лишающего его законных прав на престол: – Мой отец говорит, что я не гожусь ни для войны, ни для правления. У меня, однако же, достаточно ума, чтоб царствовать. Бог дает царства и назначает наследников престола, но меня хотят постричь и заключить в монастырь, чтобы лишить прав и жизни. Я не хочу в монастырь. Император должен спасти меня. Венский двор уже наслышан о царевиче и намерениях Петра. Конечно, осложнять отношения с русским царем не хотелось, тем более что дело может вылиться в вооруженный конфликт. Но и упускать такой благоприятный шанс в международной политической игре – тоже не резон. Людовик XIV, например, пригрел в Версале Якова II Стюарта с сыном, и лучшего козыря для давления на английского короля (и ганноверского курфюрста) Георга не придумать; ведь якобиты в самой Англии не дают покоя ганноверцу и его присным. Все таки для осторожности Алексея со спутниками переводят в тирольскую крепость Эренберг, изолируют от мира. Через русского резидента А. Веселовского, который пошел, по существу, на измену своему суверену и государству, венские политики поддерживают связь с царевичем. В их планах – использовать его претензии на русский трон для ослабления позиций Петра и его страны в предвидении окончания Северной войны и выработки условий мира. Алексею Петровичу дают самые заманчивые обещания. О том впоследствии поведал в донесении в Дрезден саксонский посол: «Император обещал ему войска для действий против его отца и позволил ему надеяться на помощь со стороны короля Англии». Вероятно, так и было. Но император и его советники и захотели все же открыто принимать русского царевича при дворе. Сами же, придерживаясь тактики выжидания и не отваживаясь бросать открытый вызов Петру, зондируют почву в Лондоне, сообщают королю о прибытии русского претендента на трон – сына и противника царя. Петр начинает беспокоиться по поводу долгого отсутствия сына. Приказывает генералу Вейде, потом А. Веселовскому искать его. Пишет письмо Карлу VI. В конце концов к весне 1717 года, местонахождение беглеца узнают. Веселовский на аудиенции у императора передает послание царя. Тот отрицает, что он что либо знает о царевиче. Но месяц спустя в письмах Петру признает, что сын находится у него что он, император, «со всяким попечением» будет беречь его, чтобы тот «не впал в неприятные руки». В то время международное положение России резко ухудшилось – осложнились отношения с членами Северного союза и ведущими державами Западной Европы. Император тянул время, не выдавал беглеца. Более того, царевича услали еще дальше – в Неаполь, отвоеванный Австрией у Испании в пору борьбы за испанское наследство. Но за царевичем всюду следовал капитан А.И. Румянцев, посланный Петром. Вскоре в Вену прибыл опытный дипломат П.А. Толстой. Он передает императору новое послание царя, который прямо указывает на то, что ему известно о замках Эренберга и Неаполя, где его сына держат «под крепким караулом». Для Вены обстановка осложняется – становится ясно, что Австрии грозит вооруженное вторжение. По настоянию Толстого его допускают для свидания с царевичем. Состоялось оно 26 сентября 1717 года. «Мой сын! – читает Алексей Петрович письмо отца. – Понеже всем известно, какое ты непослушание и презрение воли моей делал, и ни от слов, ни от наказания последовал наставлению моему; но, наконец, обольстя и заклинаясь Богом при прощании со мною, потом что учинил Ушел и отдался, яко изменник, под чужую протекцию, что не слыхано не точию междо наших детей, но ниже междо нарочитых подданных, чем какую обиду и досаду отцу своему и стыд Отечеству своему учинил». Конец письма показывает степень гнева отца и надежду, все таки не угасшую до конца, на возвращение блудного сына. «Того ради посылаю ныне сие последнее к тебе, дабы ты по воле моей учинил, о чем тебе господин Толстой и Румянцев будут говорить и предлагать. Буде же побоишься меня, то я тебя обнадеживаю и обещаю Богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься. Буде же сего не учинишь, то, яко отец, данною мне от Бога властию проклинаю тебя вечно, и яко государь твой за изменника объявляю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику ругателю отца, учинить, в чем Бог мне поможет в моей истине». После чтения письма и увещеваний Толстого царевич попросил отсрочки. Потом он упрямо отказывается исполнить волю царя. Нежелание Алексея вернуться домой основывалось на наивной надежде, что Австрия защитит его от отца, даже пойдет на войну с Россией. За полгода до этого он направил письмо в Петербург сенаторам, опровергал слухи о том, что он якобы умер, давал понять, что согласился на постриг по принуждению отца, выражал надежду, что его на родине не забывают. Толстой, терпеливый и мудрый, изворотливый и хитрый, был не таков, чтобы отступить, не выполнив строгий царский наказ – любыми мерами выманить Алексея из его норы на свет Божий, вернуть домой, в Россию. За долгую службу в Стамбуле он навидался и натерпелся такого, что нынешняя его служба была, как говорится, не в службу. Недаром царь, помнивший о близости Петра Алексеевича к ненавистной ему сестре Софье в памятные и страшные дни восстания 1682 года, простил ему былые прегрешения. Однажды, в минуту откровенности, на каком то пиру Петр пошутил, потрогав у него верхнюю часть тела, что над плечами высится, сказал: – Эх, – мол, – голова, голова! Слетела бы ты с плеч, когда б не так умна была! Вот эта– то умная головушка и уладила все дело, чем царь был потом очень доволен. Из отцовского письма Алексей знал о том, что в представлении отца он  изменник. Толстой внушил ему, что царь, который – де едет для свидания с ним в Неаполь, двинет в Австрию войска, собранные в Польше, и этот довод сломил его упорство. Четвертого октября царевич пишет отцу письмо, сообщая, что «всенижайший и непотребный раб и недостойный называться сыном Алексей» едет на родину и просит прощения у государя батюшки. Через десять дней, уничтожив в огне все свои бумаги, он выезжает из Неаполя. Толстой и Румянцев сопровождают его. По пути получает ответ отца: «Мой сын. Письмо твое, в четвертый день октября писанное, я здесь получил, на которое ответствую: что просишь прощения, которое уже вам пред сим через господ Толстого и Румянцева и словесно обещано, что и ныне паки подтверждаю, в чем будь весьма надежен. Так же о некоторых твоих желаниях писал к нам господин Толстой, которые тако же здесь вам позволятся, о чем он вам объявит». Отец в письме обещает царевичу, что он будет жить в деревне, женится «на той девке, которая у него». И это, и, как понял беглец, несбыточность надежд на австрийскую и даже шведскую военную помощь, на смерть царя отца, на какие то заговоры и восстания в Москве и русских войсках за рубежом, на поддержку министров, сенаторов и полководцев заставило его сдаться и поехать туда, откуда так неосмотрительно и глупо бежал. Вероятно, наконец то он понял, что рухнули мечты его о власти, которую он собирался употребить по своему: отбросить все преобразования отца, вернуться к старым порядкам и учреждениям, понятиям и обычаям; забросить ненавистный Петербург, «жить зиму в Москве, а лето в Ярославле», переменить всех сановников («я старых всех переведу, а изберу себе новых по своей воле»). Обо всем этом он и его сообщники скажут потом, на следствии. Теперь же царевич едет из Неаполя в Москву. Путь неблизкий – через три с половиной месяца только подъезжает он ко второй столице, где его ждут царь, его помощники и новые испытания. В Москве его ждали отец, сенаторы, генералы, церковные иерархи. Алексей упал на колени перед родителем, умолял о прощении и даровании жизни. Петр ответил ему: – Я тебе дарую то, о чем ты просишь, но ты потерял всякую надежду наследовать престолом нашим и должен отречься от него торжественным актом за своею подписью. Царевич согласился. Потом последовал вопрос царя: – Зачем не внял ты моим предостережениям и кто мог советовать тебе бежать Сын подошел к отцу, что то прошептал ему на ухо. Тут же они вышли в соседнюю комнату, и там Алексей, как показали последующие события, назвал Петру своих советников, сообщников. Вернувшись в зал, царевич подписал отречение от престола: – Наследства никогда ни в какое время не искать, и не желать, и не принимать его ни под каким предлогом. Прочитали манифест о лишении царевича прав наследования. Вскоре начались допросы названных им лиц. Петр, как и в пору «стрелецкого розыска», сам руководит следствием – составляет вопросные пункты для Алексея, шлет курьеров с распоряжениями об аресте оговоренных лиц. В Москве казнили Кикина и других. В Петербурге, куда перебрались Петр и его двор, допросы и пытки, в том числе Алексея, продолжались. После окончания суда царь отдал решение судьбы сына в руки высших сановников – духовных иерархов, сенаторов, генералов и прочих. Намерения царевича в ходе следствия раскрылись полностью. Однажды в присутствии отца и высших духовных и светских чинов он признал, что собирался поднять по всей стране восстание. Далее он полагал, что, поскольку хотел возвратить старые верования, обычаи, нравы, то народ его поддержит, поскольку питает к нему любовь и сочувствие. Алексей то находил в себе силы произносить подобные тирады, которые выдавали его честолюбивые мечты, нелепые, сумасшедшие и противоречивые замыслы, то доходил до крайней степени обреченной подавленности, упадка духа. К тому времени царевич Алексей, по отзывам современников, страдал психическим расстройством; по словам француза де Лави, «у него мозг не в порядке», что доказывают «все его поступки». Вел он себя недостойно – изворачивался, оговаривал своих приближенных, лгал, изо всех сил пытался приуменьшить свою вину, как изменника делу отца, интересам России. Было видно, что он из боязни лишиться жизни потерял разум. Четырнадцатого июня царевича заключили в Петропавловскую крепость. Начались пытки в застенке. Состоялся приговор. Правда, лица духовные уклонились от ясного решения: выписки из Священного писания, ими приведенные, говорили, с одной стороны, о казни сына, ослушавшегося отца; с другой – о прощении Христом раскаявшегося блудного сына; приговор они отдавали на усмотрение Петра. Чины светские высказались недвусмысленно: смерть. Двадцать четвертого июня 1718 года объявили смертный приговор. Но приводить его в исполнение не пришлось – через два дня Алексей Петрович скончался в Петропавловской крепости, вероятно от пережитых потрясений. Тридцатого июня его похоронили, Петр присутствовал при его погребении. Многолетнее противостояние (открытое – с начала столетия) сына с отцом закончилось трагическим финалом. Такой исход не мог не наложить дополнительный отпечаток на натуру, психику Петра, потерявшего сына наследника. Правда, у него подрастал трехлетний сын Петр от Екатерины. Его объявили наследником. Но в следующем году он потерял и его – тот умер, а на рождение еще одного надежды уже не было, так как, «по мнению многих, царица, – как отметил тогда же один из современников, – вследствие полноты вряд ли в состоянии будет родить другого царевича». Новый удар потряс царя – он, закрывшись в своих покоях, три дня никого не хотел видеть, отказывался от еды; припадки конвульсии изнуряли его. Но жизнь требовала свое, и царь, затаив в душе свою боль от потерь, крушения отцовских надежд, снова окунулся в водоворот событий, и в этом, как и у всякого смертного, было для него спасение от страданий. К концу жизни Петр достиг вершины величия. Прославленный и воспетый в своей стране и за рубежом государь и дипломат, полководец и флотоводец, реформатор и законодатель, человек, которого современники, и свои, русские, и иностранцы, называли, и по достоинству, Великим, он вполне и, как говорится, с избытком заслужил тот титул, который Сенат преподнес ему после победоносного завершения Северной войны. Ее итоги, последовавшие за ней успехи на внешнеполитическом, дипломатическом поприще – заключение союзов с рядом стран, в том числе и с бывшим противником Швецией, члены парламента которой выражали ему свою благодарность и восхищение (по поводу его позиции в вопросе о сохранении государственного устройства с риксдагом), огромный авторитет императора и возглавлявшейся им России на международной арене, смелые и дальновидные перспективы внешнеполитического плана на будущее, им намеченные, – все это говорит само за себя. Но его жизненный путь не был устлан одними розами. Один Прутский поход, чуть было, по его ожиданиям, не окончившийся несчастьем для него (вплоть до «шклавства» – рабства, плена) и России, не давал ему покоя чуть ли не всю оставшуюся жизнь. Долголетний разлад с сыном Алексеем, печальный конец их отношений тоже, конечно, отняли у него много физических и духовных сил. В последние годы, после Ништадтского мира и до часа смертного, не покидают его душу, и без того усталую, истерзанную, бесконечные заботы, треволнения, мысли о дурных поступках, изменах сподвижников, даже людей самых близких. Можно только думать и гадать о состоянии духа Петра в те годы, когда болезнь, очень тяжелая, изнурительная и мучительная (уремия), беспощадные удары судьбы быстро подтачивают его силы, которые он безоглядно расходовал в предыдущие годы борьбы, волнений, нечеловеческого напряжения. Конечно, активная деятельность по руководству огромной империей продолжалась. Это – опять же перо и шпага, то есть составление указов, законодательное творчество и организация нового похода (Каспийского), участие в нем. Это – дипломатические переговоры и заключение трактатов. Это – руководство Сенатом и Синодом, коллегиями к губерниями, интерес, причем, как всегда, деятельный, практический, направляющий, к делам промышленности и торговли, академии и школам, к строительству дворцов и складов, ко многому другому. Это, наконец, – общение с людьми из разных сословий, от фельдмаршалов до мастеров и солдат, которые под его началом, его твердой рукой направляются на исполнение дел и замыслов, служащих к чести и славе российской. Особое внимание в конце жизни он уделяет своему любимому детищу – «парадизу», Петербургу, оторый благодаря заботе Петра, его стараниями начал превращаться в город, впоследствии прозванный Северной Пальмирой. По своему обычаю, он вставал рано, часу в пятом утра. Слушал доклад Макарова, своего статс секретаря, завтракал. Уже в шесть утра его двуколку столичные жители могли увидеть на верфи или у строящегося здания, у подъезда Сената или дома какого либо начальника. Так проходила первая половина дня. В час дня – обед из простых блюд русской кухни (щи да каша, мясо и студень, ветчина и солонина), из экзотических даров он любил лимон. Отвергал рыбу, сладкие блюда. После обеда, по русскому обычаю, – отдых, часа на два. Вторая половина дня была занята чтением бумаг – донесений администраторов, послов, военачальников, составлением и редактированием указов, уставов, инструкций, регламентов и прочего в немалом количестве. Вечерами, смотря по случаю или настроению, – встречи с гостями, приближенными, а они неизбежно сопровождаются застольем, весельем, шумом, или уединение дома, в Летнем дворце, в кругу семьи. Любимым местом Петра, где он мог отдохнуть, побыть в одиночестве, была токарная мастерская. Нартов, первоклассный токарь, не раз работавший вместе с царем, говорил, что без его приглашения никто не мог входить в мастерскую, «дабы хотя сие место хозяин покойное имел». Другой современник, из дипломатов, восхищается умением Петра: – В этом мастерстве он не уступит искуснейшему токарю и даже достиг того, что умеет вытачивать портреты и фигуры. Причем за станком Петр трудился «с таким усердием и вниманием… точно работал за деньги и этим снискивал себе пропитание». В Эрмитаже до сих пор хранятся токарные изделия Петра – табакерки, медальоны и прочие украшения, принимал он участие в изготовлении из слоновой кости трехъярусного паникадила с двадцатью шестью рожками; оно сохранило русскую и латинскую надписи: «Дело многотрудных рук Петра Великого, императора и самодержца всероссийского. 1723». Царь составлял расписание своих дел на неделю. Одно из них, от 1721 года, включает: работа над Адмиралтейским регламентом (понедельник – четверг), заседание в Сенате (пятница), редактирование «Истории Свейской войны» (суббота, утро), дипломатические дела (воскресенье, утро). «А когда река станет, тогда, – делает он помету, – ежели много дел будет, четверг прибавить к сенатским делам». В другом (январь 1724 года) Сенату он выделяет вечер понедельника и утро вторника, судебным делам – среду и четверг, Адмиралтейству – утро пятницы. В третьем (ноябрь 1724 года, менее чем за три месяца до кончины) главное время отведено Сенату, рассмотрению всяких дел: если же они неотложные, для них – «всегда время»; если же «которые время терпят», то докладывать о них накануне сенатского заседания. Занимает и волнует его строительство Петербурга, его украшение, заведение в нем всего полезного, интересного, нужного. Его заботами, по его настояниям в столице появились каменные здания – не только храмы, но и жилые дома, дворцы с картинами и изразцами (его Летний дворец, например, или дворец Меншикова, ныне частично реставрированный), здания коллегий и другие. Разбивали красивые парки, проспекты, площади, ставили уличные фонари. Столичных жителей понуждали носить новое, короткое платье и башмаки вместо старинной долгополой одежды и лаптей. От первоначальной, деревянной застройки города сохранился лишь домик самого Петра на правом берегу Невы. На смену деревянным домам пришли мазанки и, наконец, кирпичные жилые здания. В 1711 году закончили сооружать Летний дворец для царя и его семьи. В это время город имел восемь тысяч человек населения, проживавших в семистах пятидесяти – восьмистах дворах. По мере успехов в борьбе со Швецией, после перехода к России Восточной Прибалтики, Петр уделяет застройке и благоустройству города все большее внимание. В 1716 году нанимает Леблона, известного архитектора из Франции, и тот составляет проект генерального плана города. В основе его лежит идея так называемого регулярного города – прямые улицы и каналы, большие площади, правительственные здания и церкви, дворцы знатных лиц и дома простолюдинов, скверы и рынки; здания по обеим сторонам улиц – одинаковой высоты. Согласно наметкам плана, нужно было, например, на Васильевском острове все переиначивать. Петр находился в это время в Париже. Там он изучал чертежи, планы типовых зданий, присланные Леблоном. По приезде в столицу царь встретился с архитектором, спросил: – Что будем делать – Сломать дома и построить новые, засыпать каналы и вырыть другие. – Об этом я думал, но сие требует много денег. Царь план не утвердил. Город строился по прежнему, так, как диктовали природа и климат, фантазия заказчика, архитектора и господин Случай. Но Петр постоянно следил за его застройкой, полагая, что она должна быть не хаотичной, а правильной. Во всяком случае, к концу его жизни улицы столицы вымостили камнем – на каждой стороне улицы, примыкавшей к жилым домам, он покрывал полосу полутора– двухметровой ширины (проезжая часть – середина улицы оставалась незамощенной). В 1721 году изготовили и установили около шестисот уличных фонарей, в которых горели фитили на конопляном масле. Эти и другие новшества – результат неусыпного тщания самого Петра и тех лиц, которых он назначил к этому делу. Среди них – Антон Девиер, родом из Португалии, в свое время матрос купеческого корабля. Петр увидел его в Голландии в 1697 году, тот понравился ему своей сноровкой, и царь нанял его на службу – сначала к Меншикову, потом к себе – денщиком. Нужно сказать, что в денщиках у царя перебывало людей немало, и из них выходили потом люди заметные, знаменитые (начиная с того же Меншикова), его доверенные, приближенные. Нечто подобное случилось и с Девиером. Расторопный матрос бродяга сумел понравиться сестре Меншикова, некрасивой старой деве, и тому ничего не оставалось делать, как согласиться на ее брак с царским денщиком. Тому имелись две причины: сестрица готовилась стать матерью, а царь благословил любимца к венцу. Сыграли свадьбу. Денщик пошел вверх. Двадцать седьмого мая 1718 года Сенат услышал очередной приказ Петра: «Господа Сенат! Определили мы для лучших порядков в сем городе дело генерала полицмейстера нашему генерал адъютанту Девиеру и дали пункты, как ему врученное дело управлять». Генерал адъютант и генерал полицмейстер из португальских выходцев и стал управлять застройкой Петербурга согласно подробной царской инструкции. Помимо строительства зданий, ее автор, человек пунктуальный и дотошный, предусмотрел многое: укрепление берегов реки и ее протоков, чистоту на улицах, порядок на рынках, качество и цены продуктов, предлагаемых покупателям, меры против пожаров, азартных игр, ночных воров и колобродов («караульщики ходили бы по ночам с трещотками, как обычай в других краях», после одиннадцати часов вечера до утра закрывать на заставах шлагбаумы, разрешать хождение по улицам, и только с фонарями, воинским командам, знатным господам, лекарям, повивальным бабкам, священникам, чиновникам по служебной надобности; остальных – не пропускать). Стараниями полицмейстерского ведомства, трудом рабочих Петербург обустраивался, хорошел. Невский проспект – от Адмиралтейства до Александро Невской лавры – уже при Петре вызывал восхищение наблюдателей, в том числе иностранцев, перспективой, мощеной улицей, деревьями стоявшими тремя – четырьмя рядами по обеим его сторонам! Красивый и чистый, проспект, по отзыву Берхгольца, имел «чудесный вид, какого я нигде не встречал». По городу, например, на Адмиралтейской стороне, вокруг Летнего сада, делали каналы, спрямляли русла речек, сооружали деревянные набережные, мосты. Царь строго спрашивал за любые неисправности, и однажды Девиер получил свою порцию воспитательного воздействия царской дубинкой (за неисправность моста через Мойку) и с поучением: – Это тебе прибавит лучшую память к попечению и к содержанию улиц и мостов в надлежащем порядке, и будешь чаще сам осматривать. Проучив главного столичного полицмейстера, Петр тут же смилостивился, пригласил в свою двуколку: – Садись, брат! Петр часто бывал в Адмиралтействе. Его большой, но неполный четырехугольник был заострен с трех сторон, четвертую, открытую к Неве, занимала верфь, которую со стороны реки обнесли валом с бастионами и пушками. В зданиях Адмиралтейства и вокруг него имелось все необходимое для сооружения кораблей. В 20 х годах на верфи строилось до сотни различных судов. Адмиралтейство стало и большим, сложным предприятием, и крепостью на Неве. Работало там до десяти тысяч человек. На месте нынешнего Зимнего дворца возвышался трехэтажный дом адмирала Апраксина, далее – дома генерал прокурора Ягужинского, вице адмирала Крюйса, Зимний дворец Петра. Еще дальше – Летний его дворец, ничем не отличавшийся от других домов для среднесостоятельных людей; при нем – Летний сад, который Петр очень любил, благоустраивал, украшал по примеру Версальского парка. В 1720 году он говорил одному посетителю: – Если проживу три года, буду иметь сад лучше, чем в Версале у французского короля. В нем – хорошо распланированные пешеходные дорожки и деревья в виде шаров, кубов, пирамид, пруды и фонтаны, статуи и вазы, бюсты и колонны, прочее великолепие. Царь любит здесь отдыхать один или прогуливаться с гостями. Многое вызывало их восхищение, особенно статуя Афродиты II века, купленная в Италии; грот, покрытый раковинами из России, Италии, Голландии; Готторпский глобус, сделанный в 1664 году и привезенный из Голштинии. Сад украшали также скульптуры на сюжеты из басен Эзопа, сделанные по указанию Петра, – для воспитания посетителей. Далее вверх по Неве, за Летним садом, стояли палаты Кикина, конфискованные после казни хозяина в связи с делом царевича Алексея; в них поместили Кунсткамеру (музей) и первую в России библиотеку. Экспонаты для музея собирали и покупали у себя в стране и за рубежом, и царь их хорошо знал, имел привычку показывать и рассказывать о них приближенным или иноземцам, выступая, таким образом, в роли гида. Все, «что зело старо и необыкновенно», он указами велел собирать и присылать в Петербург. Покупал за границей (например, анатомическую коллекцию амстердамского ученого Рюйша, собранную в течение пятидесяти лет, и др.), немало ему дарили иностранцы, знавшие его любознательность и уверенные в том, что редкости будут сохранены для науки, для потомков. Со всех сторон текли раритеты и монстры, старинные предметы, орудия и прочее. Царь, обычно скуповатый, на подобные вещи денег не жалел. – Старайтесь их купить, – указывал он однажды Куракину, – а наипаче такие, которые гораздо старые, чтоб не упустить их в другие руки, и для этого не жалейте денег. Издает указы подобного содержания – предметы старины, древние грамоты и книги, кости вымерших животных, уроды (монстры) население призывали приносить властям, присылать в Кунсткамеру. Из газет люди узнавали о подобных находках, посылках, покупках; вот, к примеру, сообщение из «Московских ведомостей»: «Из Малой России гетман господин Скоропадский прислал сюды в спирте двух монстров, одного мужеска и женска полов, в одном составе сросшиеся, да теленка с двумя головами». Экспонаты доставлял сам Петр из походов, привозили ученые из экспедиций по описанию земель Российской империи, поиску полезных ископаемых. Так, Мессершмидт, уехавший в 1720 году изучать географию Сибири, быт и языки ее народов, присылает оттуда памятники древней истории, быта, чучела животных и птиц. К середине 20 х годов Кунсткамера по количеству коллекций считалась самым богатым музеем Европы. В публичную библиотеку собирали книги из разных мест. Сюда вошли библиотеки Аптечной канцелярии, переведенной из Москвы, герцога курляндского, выморочные, конфискованные – царевича Алексея, барона Шафирова и др. К 1725 году она насчитывала одиннадцать тысяч томов. Цели подобного собирания царь определил ясно и недвусмысленно: – Я хочу, чтобы люди смотрели и учились. С 1719 года и Кунсткамеру, и библиотеку открыли для всех. Более того, плату за посещение не брали, и предложение на сей счет П.И. Ягужинского, генерал прокурора, царь отверг самым решительным образом: – Я еще приказываю не только всякого пускать сюда даром, но если кто приедет с компаниею смотреть редкости, то и угощать их на мой счет чашкою кофе, рюмкою водки либо чем нибудь иным в самых этих комнатах. Действительно, на угощения (весьма любопытный способ поощрения любознательности!) он отпустил четыреста рублей в год. Рядом с Кикиными палатами находилось предприятие, на котором Петр не раз работал. Это – Литейный двор, при нем – мастерские: токарная, лафетная, слесарная, столярная и прочие. Здесь он лично выливал мортиры, гаубицы. Напротив, через Неву, стояла Петропавловская крепость с собором Петра и Павла, увенчанным высоким шпилем. На Васильевском острове строили каменные здания Двенадцати коллегий, Гостиного двора, трехэтажное – Кунсткамеры. На правом берегу Невы размещался порт, здесь теснились бесчисленные корабли, большие и малые, под флагами разных стран. В праздничные дни сюда, в черту города, приплывали корабли Балтийского флота – гордости Петра. К 1724 году в нем числилось тридцать два больших линейных корабля и более ста других, меньших по размеру. В этом, как и во многом другом, железная воля Петра сыграла огромную роль – русский флот стал самым сильным на Балтике. К Петербургу перешла от Архангельска роль главного порта страны. За год до кончины Петра в Петербург пришли сто восемьдесят иностранных кораблей, в Архангельск – пятьдесят. Петербург стал могучим перевалочным пунктом для товаров из Европы в Россию и наоборот. За границу шли кожа и сало, лен и пенька, зерно и крупа, уральское железо и сибирские меха, полотно и парусина; в Россию оттуда – шерстяные и шелковые ткани, стекло и краски, напитки и кофе. Россия, опять же во многом стараниями Петра, имела активный торговый баланс – больше вывозила, чем ввозила; ее мануфактуры, ремесленники к концу первой четверти столетия изготовляли многое из того, что раньше приходилось ввозить из других стран (например, металлы и изделия из них, бумагу и многое другое). Всем этим можно было гордиться, и, несомненно, Петр гордился. То же – и с людьми, специалистами во всех областях, начиная с управления государством, командования армией и флотом и кончая мастерами на верфях и уральских заводах. Сотни, тысячи таких способных, талантливых и нужных стране людей оставил Петр после себя. Около него самого сложилась когорта славных мужей. Многое они сделали для России, но и сами себя, конечно, не забывали; милости царя – чины и награды, имения и крепостные крестьяне – сыпались на них как из рога изобилия. Правда, и спрашивать царь по службе умел, мог и прогневаться, с глаз прогнать долой, а то и дубинкой поколотить так, что небо с овчинку покажется. Оснований они для недовольства давали предостаточно, и особенно первый среди любимцев – Меншиков. Он доставлял Петру радости и, особенно в последние годы, огорчения. За свое долгое правление, хотя и недолгую жизнь Петр вырастил около себя многих мастеров, руководителей разного профиля. Одни из них уходили из жизни естественным путем, другие оканчивали жизнь на эшафоте (как, например, казнокрад князь Гагарин, проворовавшийся в Сибири, и др.), третьих царь удалял от себя. Семья, его понимающая, заботливая жена и дети, домашний очаг и уют, покой и внимание, забота и ласка – все это у Петра было. Но и здесь он испытал удар, последний и, несомненно, очень для него тяжелый. Его жена, «друг сердешненький» Катеринушка, ставшая Екатериной Алексеевной, была его последней надеждой – и по душе, и по мыслям на будущее. Как и Меншиков, вытащенная им из низов «портомоя» стала ему очень необходима в жизни. Люди, наблюдавшие их обоих из года в год, отмечают, что Марта Скавронская, потом – Катерина Василевская, наконец – Екатерина Алексеевна легко и естественно стала подругой, спутницей, женой незаурядного, великого человека – русского царя. Умела держать себя как императрица, и это тоже было натурально, без аффектации, нажима или скованности. Не забывала о своем прошлом, не раз говорила, что была прачкой, и не стыдилась этого, как иные выскочки. Ведет себя жена государя непринужденно и просто. Ей не чужды доброта и отзывчивость, и не раз она спасает того или иного человека от царского гнева, опалы. Петра, нередко впадающего в гнев, ярость, только она может успокоить – доброе слово скажет, погладит по голове, прижмет его молча к груди, и, глядишь, остыл государь, царь батюшка, и у всех от сердца отлегло. После смерти сыновей Петр издает (1722 год) указ о наследии престола – вместо «недоброго обычая» автоматического перехода трона от отца к старшему сыну вводится новый порядок: «правительствующий государь» сам, своей волей, назначает наследником того, кого захочет; он может в дальнейшем изменить свое решение и назначить нового наследника. Высшие сановники Российской империи по приказу государя, выслушав указ, клятвой дали обещание выполнить его державную волю. Кого же назначить наследником Детей Это – две дочери: старшая, Анна, просватанная за герцога Голштинского, и младшая, незамужняя, неполных пятнадцати лет. Вручать им руль государственного корабля он не решается. Внук, сын Алексея, царевича изменника и врага его дел и замыслов, вызывает у него опасения – не пошел бы в отца! Остается жена – близкий и любимый человек, помощница, всюду его сопровождающая. Правда, способностей к делам управления она, прожив с Петром два десятка лет, не обнаружила. Но все таки Екатерина всегда рядом с ним и его соратниками, и после него, с их помощью, может возглавить государство, продолжить его курс. Так, вероятно, думал и не раз, и не два император в предвидении своей кончины. Отсюда – его манифест 1723 года, в котором он, обосновывая титул императрицы для своей Екатерины, в похвальных тонах говорит о ней как помощнице, не раз испытавшей, как и он, невзгоды переездов и походов; отсюда ее коронация в Москве, торжественная и великолепная, ранней весной следующего года. Присутствует вся знать, все в парадных костюмах, в том числе и император, что с ним редко случается: он в голубом кафтане с серебряным шитьем, в красных шелковых чулках и в белой шляпе. Он возлагает на нее корону; на следующий день поздравляет ее, как один из генералов. Екатерина, как императрица, жалует графское достоинство Петру Андреевичу Толстому, верой и правдой служившему Петру и России долгие годы. Быстро прогрессирует болезнь Петра. Но он крепится, не сдается, по прежнему работает. Иногда лечится. В феврале вместе с Екатериной едет на марциальные воды в Карелию. После торжеств в Москве снова едет пить минеральную воду, обнаруженную на Угодских заводах. Седьмого июня супруга императрица узнает от него: – Воды, слава Богу, действуют изрядно, а особенно урину гонят не меньше олонецких; только аппетит не такой, однако же есть. Не утерпел, пришел в цех, где куют железные полосы, и изготовил их на несколько пудов. Заклеймив свои изделия узнал о плате за такую работу, подсчитал и потребовал выплатить ему заработок. На выданные деньги купил себе башмаки и тем очень гордился – на свои трудовые гроши приобрел. Вернулся в столицу. Болезнь не отставала. Но натура брала свое – он участвует в спуске фрегата в конце августа, затем, не слушая врачей, направляется в Шлиссельбург на торжества по случаю его взятия (они происходили ежегодно), на Олонецкие заводы, где берет в руки молот, кует железо, в Старую Руссу, где варят соль местные умельцы, на Ладожский канал, который строят до двадцати тысяч горожан и крестьян. Больным возвращается в конце октября в Петербург. Тогда же случился пожар на Васильевском острове, и он поскакал туда – тушить пожары любил с детства. Пятого ноября был на свадьбе одного булочника немца. Вскоре его постигает удар, неожиданный и для него страшный, ускоривший, без сомнения, его кончину. Дело связано было с его «сердешненькой» Катеринушкой. Явившись однажды домой, он ее не застал – она была в отъезде. Император пишет ей: «Только в палаты войдешь, так бежать хочетца – все пусто без тебя». Но потом, и довольно быстро, все меняется. Девятого ноября последовал неожиданный арест тридцатилетнего Виллима Монса, брата бывшей фаворитки царя Анны Монс – «Монсихи», как ее называли недоброжелатели. Молодой и щеголеватый камергер Екатерины, он управлял ее вотчинной канцелярией. Берхгольц, как и многие другие, удивлен таким поворотом событий: – Это арестование… тем более поразило всех своею неожиданностью, что он еще накануне вечером ужинал при дворе и долго имел честь разговаривать с императором, не подозревал и тени какой нибудь немилости. Однако все тайное становится явным – поползли слухи, разговоры о предосудительном поведении императрицы, ее интимной связи с арестованным молодцом. Следствие над ним не продолжалось и недели, и палач по приговору суда отрубил несчастному Монсу голову – за взятки от просителей, приходивших к императрице, злоупотребление ее доверием, за казнокрадство. Так выглядела официальная версия, многих не убедившая. Имя Екатерины в связи с арестом, следствием и казнью, естественно, не упоминалось – жена Цезаря вне подозрений! Она сохраняла спокойствие и невозмутимость, но пыталась, правда, как делала довольно часто, ходатайствовать перед Петром за арестованного. Император в припадке слепого гнева разбил зеркало, очень красивое и дорогое, бросив многозначительную фразу: – Вот прекраснейшее украшение моего дворца. Хочу и уничтожу его! Екатерина сдержанно, как всегда в таких случаях, ответила: – Разве от этого твой дворец стал лучше Однако намек, более чем прозрачный, поняла, знала крутой нрав супруга. Беспрекословно поехала с ним, по его приказанию, поглядеть на отрубленную голову своего фаворита. Инцидент был исчерпан, но добрые и сердечные отношения, царившие в доме, ушли в прошлое, и это не могло не угнетать Петра. Большей частью он лежал в постели, болезнь мучит его. Когда боли проходят или становятся не такими сильными, встает, едет куда либо, занимается делами. В ноябре присутствует на обручении и свадебных торжествах по случаю замужества дочери Анны – она стала женой герцога Голштинского. Восемнадцатого декабря отмечали день рождения младшей – Елизаветы. Через два дня он уже на церемонии избрания нового «князя папы», так как умер Бутурлин. Он составляет и редактирует указы и инструкции, в том числе Витусу Берингу, руководителю Камчатской экспедиции, состоявшейся уже после смерти императора. Он очень спешит закончить работу над инструкцией, вынашивая смелые планы, о чем говорит Апраксину: – Худое здоровье заставило меня сидеть дома. Я вспомнил на сих днях то, о чем мыслил давно и что другие дела предпринять мешали, то есть – о дороге через Ледовитое море в Китай и Индию. В последние годы много внимания он уделял работе вместе с кабинет секретарем Макаровым над «Историей Северной войны» – читал, переправлял, переделывал без конца ее текст. Так продолжалось до его смерти. Скончался он в страшных мучениях 28 января 1725 года – перед тем от болей несколько дней сильно кричал, потом, ослабев, только стонал. Сорок дней его тело оставалось непогребенным, и безутешная Екатерина, провозглашенная императрицей, оплакивала его. Сам император не успел (да и хотел ли) назначить ее своей преемницей, наследницей. Перед кончиной он слабеющей рукой успел написать на бумаге: «Отдайте все…» – кому Кто знает… «…Что се есть До чего мы дожили, о россияне – вопрошал на погребении великого императора Феофан Прокопович, один из его любимцев. – Что делаем Петра Великого погребаем». Обозревая пройденный Петром и Россией путь, знаменитый проповедник, сподвижник Петра скупыми и яркими мазками охарактеризовал деяния, совершенные покойным государем, и заветы, им оставленные: «Безмерно богатство силы и славы при нас есть. Какову Россию свою сделал, такова и будет: сделал добрым любимою, любима и будет; сделал врагам страшною, страшная и будет; сделал на весь мир славною, славная и быть не перестанет. Оставил нам духовные, гражданские и воинские исправления». Скорбь россиян, их гордость тем, что сделали император и его подданные, звучали в словах Феофана Прокоповича 8 марта, в день похорон Петра Великого, которые проходили в Петропавловском соборе. Петра приняла та прибалтийская земля, о которой он мечтал с юношеских лет, борьбе за которую посвятил свою жизнь, и он сошел в нее с печатью глубокого и таинственного раздумья на царственном челе. Е. Анисимов
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   35